Текст книги "Суворовец Соболев, встать в строй!"

Автор книги: Феликс Маляренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Он хочет быть генералом

Санька сидел в классе один и решал задачи, которые он дополнительно попросил, когда Витька принёс ему письмо. Подписано оно было кривыми и тяжёлыми строчками, одна буква давила на другую, и от этого слова легли вповалку одно за другим. Санька не обратил бы на него никакого внимания, никогда не взял бы, но за маленьким типографским «Кому» чёрными чернилами было набросано: «Соболеву Саше». Причём «ш» походило на «т», и Витька, подав двумя пальчиками письмо, тоненько произнёс:

– Сата, тебе.

От письма сразу повеяло недобрым. Санька принялся расшифровывать каракули и, разобрав первую строку, понял, что писала тётя Катя, мамина сестра.

Она с первых строк извинялась, что вынуждена взяться за перо, что он уже взрослый и должен всё знать, во всём разбираться. Она извещала, что дед серьёзно болен, что у него белокровие, по-научному – лейкемия, или рак крови, и все ждут наихудшего. Дед тоскует, хочет его видеть, а она не разделяет мнение родителей, чтобы ты, Саша, ничего не знал. Заканчивалось письмо ультимативно: «Коль тебе хватило мужества уйти из дома, тем более хватит его, чтобы знать всю правду. Болезнь неизлечима, дедушки скоро не станет».

Слова из письма не сразу, а как-то постепенно заполняли сознание. Из глубины наступали слёзы, и чтобы хоть как-то сдержать себя, он прикусил нижнюю губу.

– Сань, что случилось? – почувствовал неладное Витька.– Что произошло?

– Дедушка… дедушка… – всхлипывание прорывалось наружу.

– Что, уже? – испугался Витька.

– Нет, нет, тётка пишет, что болезнь неизлечима, рак крови.

– Ра-ак! – Витька молча сел рядом. Это слово как бы придавило его, и он замер, боялся звуком или движением задеть Саньку.

В класс никто не входил, но Санька сдерживал себя, чтобы не сорваться вновь и не всхлипнуть. Но тишина, такая желанная в этот момент, неожиданно легко рарубилась стальным голосом сержанта Чугунова:

– Опять отдельно ото всех, опять что-то замышляете? О, да вы вместе горюете! – усмехнулся сержант. – Никак что-то не вышло. Надо знать, держат вас в ежовых рукавицах. Туалетотерапия пошла на пользу. Я в ваши годы остался без отца. Так мне не до шкодливости было. Это вас здесь балуют. Котлетки, винегретики, вторые завтраки с печеньем и яблоками. А вы бы на одной картошке, тогда бы не до выкрутасов.

Сержант был возбуждён, и чем больше он говорил, тем чаще в его словах проскакивало что-то визгливое, женское, и если бы из коридора не донеслось: «Сер-р-ржант Чугунов», – неизвестно, каким бы писком он закончил.

Чугунов тут же собрался, выпрямился и даже расправил свои густые смоляные брови.

– Я! Я здесь.

Тут же в двери показался командир роты с листком в руке.

– Смирно! – подал команду сержант.

– Вольно, вольно, – не глядя на суворовцев, сказал майор Сорокин. Чугунов, выйдете в коридор, надо поговорить. – Понимаете, с училищем пока ничего не получается, Вы пока не окончили среднюю школу, – раздался из-за двери спокойный голос командира роты.

– Но я летом…

– Вот к лету и начнём собирать документы. Характеристики заготовим заранее. Служите Вы хорошо, по уставу, замечаний нет. Подождём и всё успеем. Вы ещё к нам вернётесь, может, будете офицером-воспитателем?

– Ну уж нет, никогда! – отрезал Чугунов. – Я лучше со взрослыми людьми. Извините, не привык по головкам гладить и желанья угадывать наперёд. Дисциплина есть дисциплина, а устав есть устав. Надел погоны, изволь всё выполнять. А тут детский сад.

– Значит, только устав и приказ? – переспросил Сорокин.

– А что ещё?

– А ещё кое-что, – задумчиво ответил командир роты. – Перед вами не машины. Может, вам не надо становиться офицером, тем более поступать в общевойсковое. Может, в автомобильное? Хотя там тоже люди.

– Вы хотите сказать, что из меня получится плохой офицер? – И Санька представил, как Чугунов вытянулся, глаза его побелели, кожа за щеками заволновалась и стала бугриться. – Нет, вы меня плохо знаете. Из меня получится отличный офицер. Я ещё генералом буду…

– Что ж, ваша целеустремлённость похвальна, – остановил его Сорокин. – Но речь идёт не об офицере, а командире… Офицеров много, а командовать могут не все.

Когда разговор ушёл вглубь коридора, они остались одни, Витька тяжело вздохнул:

– Что ему я, ты, твой дедушка? Что ему с того, что пришло такое письмо? Он хочет быть генералом. – И грустно продолжил. – Тебе такое письмо из дома пришло, мне давно из дома не пишут, и Лидка молчит. Что делать будем?

– Не знаю, – всхлипнул Санька, – не знаю, что будем делать. Давай ждать.

Неожиданное приглашение

Шестым уроком была контрольная по арифметике. Санька решил её за минут двадцать. Он встал и положил исписанный сдвоенный листок на стол преподавателя. Тамара Александровна подняла свою завитую голову и посмотрела сквозь очки:

– Сядьте и проверьте.

– Я уже.

– Ну если ошибка, голову на рукомойник переделаю, – как всегда грозно пошутила она.

«Какая ошибка? Скорее в библиотеку, только бы никто не встретил, не вернул. Может, письмо из дома? Как там дед?»

Библиотекарша с трудом подняла тяжёлую от сплетённых в тугую корзину волос голову.

– А, Соболев, письма нет. Книжку менять будете? Хотите «Алые погоны», о суворовцах.

– Нет.

Санька чуть было не расстроился, но подумал: «Значит, пока всё хорошо». Ему стало легче. Но через минуту что-то вновь сжало сердце: «Может, не пишут оттого, что дедушке очень плохо?»

– Да, Соболев, – опустила тяжёлую голову библиотекарша, – письмо вашему Шадрину. И почерк, кажется, девичий, – посмотрела она пристально в глаза. – Или не девичий? – потянула после небольшой паузы.

– Не знаю.

– Тогда передайте ему, – и добавила. – Так кто же вашего Шадрина на свидание приглашает?

Санька молча взял письмо, поблагодарил и, чтобы не отвечать, быстро вышел на лестницу.

По лёгкому прозрачному ровному, почти как у Лычова, закрученному в пружинки почерку он узнал Лидино письмо. Казалось, оно пахло ландышами, весной, и у него даже возникло желание поднести конверт к лицу и вдохнуть аромат. Хотелось разорвать конверт, но он вспомнил Лычин ландышевый сад и обругал себя за проснувшуюся в нём бестолковость и глупость.

Контрольная ещё не кончилась, но у дверей класса стояли группами суворовцы и шелестящим шёпотом сверяли ответы. Витьки среди них не было.

«Наверно, задача не получилась, – подумал Санька и сразу увидел его в вестибюле у окна. Тот в глубокой задумчивости смотрел в пол. Санька тихо подошёл, но дощечка паркета скрипнула под ногой, и Витька оглянулся.

– Сань, тебе концерты музвзвода не надоели?

– Надоели, но ведь заставляют слушать.

– А знаешь, что я придумал?

От этого «придумал» у Саньки сердце будто попало в силки, и тогда он протянул письмо, чтобы хоть как-то погасить её, идею, которая вновь зарождалась в Витькиной голове.

– Возьми, от Лиды.

Витька обрадовался, посмотрел его на просвет и надорвал со стороны картинки. Улыбаясь, он развернул листок и сразу стал похож на умилённого сытого кота. Но вдруг его лицо вытянулось, он побледнел, как свечка, и протянул письмо:

– Что делать? Ведь мы будем на концерте этого проклятого музвзвода!

Санька пробежал глазами по лёгким пружинкам, в которых было два предложения о себе. Но последняя пружинка, казалось, разжалась и заставила вытянуться не только Витьку, но испугаться до лёгкой испарины его самого.

«Володя, я приду в это воскресенье в пять часов ко вторым воротам и буду ждать тебя в парке».

– Но этот музвзвод будет опять дуть «Моцарта», – обречённо отдал письмо Санька.

– Мы ещё посмотрим, кого они будут дуть, кого надувать, и кто ещё кого надует. Всё с письмом решено. Его передам Володе. Я его в конвертик положу и подпишу печатными буквами.

– А может, не надо? Может, он этого не хочет? Может, он хочет не так? – попробовал отговорить Санька, хотя понимал, что Витьку уже не переломишь.

– Ведь мы для него старались. Ему нужна встреча. Или ты на свидание сам пойдёшь? Интересно на тебя посмотреть, как ты будешь с Лидой встречаться? – вдруг рассмеялся он. – И пора уже всё заканчивать. Он же любит, он должен её встретить. У них всё будет отлично, стоит только начать. Тем более, письмо своё дело уже сделало. Осталось за малым.

– Но ведь в воскресенье концерт, – запротестовал Санька.

– С концертом уже моё дело. Решим. Главное – селёдка.

– Какая селёдка? – Санька понял, что канцелярии ему вновь не миновать. – Ты знаешь, Сорокин предупредил.

– Но Володя… Это его последний шанс, – поставил точку Витька.

– Да, последний, – согласился Санька и подумал: «Не только его».

Прозвенел звонок, в коридор стали выходить суворовцы.

Витька стоял, смотрел в окно и что-то решал, наконец, стремительно направился в класс второго взвода, сел за парту и через минуту подписывал чистый, без марки, конверт Володе Зайцеву. На месте адреса он вывел «Лида».

В четвёртую роту пришли после занятий. Витька велел Саньке спросить о Володе дневального, и стоило тому отвлечься, изловчился втиснуть письмо в общую стопку, а потом, как бы спохватившись, запричитал:

– Я ж совсем забыл, у нас через пять минут построение!

Схватил Саньку за руку, вытащил из роты и потянул по направлению к своей казарме.

– А ты что, селёдку в винегретах думаешь собирать? – неожиданно спросил запыхавшийся Санька.

Витька смешно, будто смахнул грязь, крутанул пальцем у виска.

– Совсем чокнулся. На Дальнем Востоке – и селёдку из винегретов! Мы её из пайков сверхсрочников добудем. Она у них в бочке ржавеет, и они, сколько хотят, столько берут.

Вечером под конец ужина, когда сержант Чугунов приказал роте выходить строиться, Витька заторопил Саньку, допивающего стакан молока.

– Пошли скорее, надо узнать, дошло ли письмо.

Продираясь через выходящих из столовой суворовцев, он приволок Саньку к четвёртой роте.

– Володя! Володя Зайцев, мы к тебе. Ты не мог бы послезавтра, в воскресенье, пойти с Санькой в спортзал? Скоро проверка, а Саньке нужно с козлом потренироваться, и на перекладине упражнение жуть какое сложное.

Вожатый остановился и задумался.

– Лучше в воскресенье после музвзвода, – умоляюще закончил Витька.

– А может, завтра? – предложил Володя. – В воскресенье, после обеда особенно, не могу.

– Видишь, как хорошо получается, – шептал потом Витька в строю, – значит, письмо получил. Вот только концерт… Может, отменят? – и тут же добавил, – будь, что будет. Селёдка выручит.

– А зачем селёдка? – всё ещё не понимал Витькиного замысла Санька.

– Ещё не время, – поднёс палец к губам Витька. – Скажу в воскресенье. Главное, Володе помочь. А ты согласен за него пострадать?

– За него согласен, – тихо ответил Санька.

Причём тут селёдка?

В воскресенье, когда сытая рота вернулась после завтрака в казарму и лениво разбрелась по своим делам, Витька поволок Саньку в столовую, где они быстро отыскали дежурного:

– Извините, можно селёдку взять? – вежливо обратился Витька.

– Что, не наелись? – спросил огромный старшина с висячими до подбородка усами. Белая курточка на нём не застёгивалась и даже в таком виде мешала движению.

– Нет, наелись, – попробовал уйти от ответа Витька.

– Закусывать? – подмигнул старшина и рассмеялся громовым смехом.

– Да, нет, на костре жарить. Селёдочный шашлык, – лицо старшины сдвинулась по диагонали, и один ус поднялся над другим. Он озадаченно посмотрел на Витьку.

– И вкусно получается?

– Ничего, если селёдка жирная и не очень солёная.

– А у нас солоноватая, – понимающе посочувствовал старшина. – Но вы берите вон там, в бочке. Можете в водичке отмочить. – А вообще-то её по-разному едят, я слышал, в Швеции даже с повидлом. – Витька послушно кивал головой, а старшина откровенно добавил: – Я когда в школе учился, всегда есть хотел. Мне мамка не успевала готовить. Бывало, наешься, выскочишь из-за стола, а через час снова есть охота. Понятно, растёте! Вот заверните, – подал толстую мятую, как жесть, бумагу.

– А можно не одну? – спросил Витька.

– Да хоть десять.

Витька разложил бумагу и к удивлению старшины отсчитал десять жирных толстых с серебристыми боками и широкими синими спинами селёдок.

– Подождите, – сказал старшина и принёс два тяжёлых кирпича чёрного мягкого хлеба. – Кушайте, сынки. Приятного аппетита. Кормите свой взвод, – пожелал он на прощанье.

– Спасибо, съедим, – пообещал Витька.

– На здоровье, – ответил старшина, свято веря в селёдочный шашлык. В этот шашлык мог поверить и Санька, потому как Витька до сих пор ни словом не обмолвился о предназначении этой гастрономии.

Селёдку они спрятали в тумбочки спальни.

В классе, куда поднялись сразу, горячо спорили:

– Опять оркестр, опять, как на параде, греметь будут. Голова от них трещит, будто трубы в уши вставили и дуют, – больше всех горячился Серёга Яковлев. – И по телику сегодня «Подвиг разведчика». Как не пойти?

– Не пойдёшь ты, – возмущался Борька Топорков, – Сорокин всех построит, проверит, да ещё книжки отберёт, чтоб не читали.

– Можно подумать, в этом грохоте книжки можно читать, – удивился Толя Харитонов.

«Что делать?» Вопрос топором повис над вторым взводом.

Музыкальное воспитание выматывало училище покрепче постоянных лыжных кроссов зимой. Ненависть к музыкальному взводу и его командиру, видевшему себя на сцене клуба директором Большого симфонического оркестра, подогревалась и разгоралась.

– Может, их трубы чем-нибудь забить? – робко предложил Толя Декабрёв.

– Им забьёшь, – едким голоском сразил несуразное переживание Серёга Яковлев. – Это они тебя скорее забьют. Петя-Золотой Зуб сыграет тебе колотушкой по калгану.

– Дымовушку бы под сцену, – предложение Толи Харитонова насторожило всех. Борька разжал свои щёлочки и, задумавшись, посмотрел на Толю.

– А что, дымовушка – это дело, – сказал Серёга Яковлев, – и бросить можно незаметно, и клуб потом полдня будут проветривать, и Шабурко обидится, играть не захочет. А сделать просто: фотоплёнку и в бумагу замотал и поджёг.

И тут Витька, который сидел за партой, читал книгу и вроде вообще не следил за спором, вдруг приподнял голову:

– Задымить-то задымим, а вечером фильм про югославских партизан. Дыма будет, хоть топор вешай. А того, кто дымовушку подбросил, из училища попрут.

– А что, пусть в свои дуделки дудят? – возмутился Борька.

– Можно всё сделать намного проще, никому не попадёт. – И Витька поведал свой план…

– Ерунда, – сказал Серёга Яковлев.

– Это не я придумал, а где-то читал. Но в книге лимоны, а где я их возьму. – Витька взобрался на стол преподавателя и показал, что он хочет сделать.

И после этого даже Серёга согласился:

– Да, пойдёт! Только нужно занять первый ряд.

Борька Ткачёв тут же отправился договариваться с другими взводами, а Витька с Санькой спустились за селёдкой.

На лестнице они столкнулись с Чугуновым:

– Никак посылка, – спросил он, – что рыбу из дома получили?

Витька остановился и прижал пакет к груди. В этой встрече они меньше всего нуждались сейчас.

– А ну покажите, что там у вас?

Витька помедлил и решительно протянул свёрток:

– Да какая рыба, это селёдка.

– Селёдка? Будете есть? Только аккуратно. Можете идти.

Но Витька к Санькиному страху и удивлению радушно предложил:

– Угощайтесь, пожалуйста.

– Спасибо, не надо, – строго отказался сержант и стал спускаться вниз.

– Ты что? – сквозь сердечный стук еле услышал свой голос Санька.

– Будет он нашу селёдку брать. Ты что, не знаешь его? Он не позволит угоститься. А потом как нас заставить драить туалеты!

– Но теперь он будет знать, кто её принёс.

– Но ты понимаешь, что мы не для себя стараемся?

– Понимаю, – сказал Санька.

Прости, Бетховен!

На концерт духового оркестра роту вёл майор Сорокин. После первой же команды «Выходи стр-р-роиться!» все высыпали на дорогу перед казармой, и командир роты, не веря такой организованности, обошёл все классы, заглянул в бытовку, туалеты, спальню. Выйдя к строю озабоченный и беспокойный, он подал команду «Становись, равняйсь, смирно, шагом марш!» не так решительно, как первую.

В клубе рота расселась по своим местам спокойно, без шума, ни разу не хлопнула сиденьями. Второй взвод занял весь первый ряд.

Когда проходили по залу, Санька видел, что четвёртая рота уже в клубе, Володя сидел с краю, ближе к выходу. Он всё время беспокойно оглядывался на дверь.

Уже занял место на сцене музвзвод, его начищенные трубы блестели, золотые зубом сверкал Петя, и маленький курносый майор Шабурко находился у края занавеса и ждал своего выхода.

Наконец, прибывшая последней первая рота расселась на камчатке, и наглаженный, причёсанный, слегка взволнованный майор вышел на середину сцены, поклонился, поздоровался с залом и объявил. Майор Сорокин ещё раз внимательно оглядел свою роту.

Какое произведение будет сейчас играть музвзвод, Санька услышал. Он вдруг почувствовал своё сердце. Оно отяжелело, закаменело и, как на пружинах, забилось в груди. Казалось, что этот предательский стук выдаёт его, что он слышен командиру роты, что тот уже обо всём догадался и сейчас выйдет вперёд и скажет: «Что это вы задумали?»

Санька ещё раз приподнялся и посмотрел на вожатого. Володя оглядывался на дверь.

В это время Шабурко впервые за всё время игры своего оркестра достал лакированную палочку и взмахнул ею. Майор Сорокин сел удобнее в кресло и приготовился слушать.

И тут Витька толкнул Саньку и шепнул на ухо:

– Начали.

Сорокин не заметил этого движения.

Санька осторожно достал из кармана шинели маленький газетный свёрток и принялся его разворачивать. Казалось, шелест газеты заглушил игру оркестра, и что все сразу обернулись на него. Санька положил развёрнутую бумагу на колени, достал большие куски селёдки и хлеба и стал есть. Он думал, что все смотрят на него, и от этого солёная рыба не лезла в рот, а корка царапала горло.

Ему казалось, что ест он один во всей роте, что это бесполезно и глупо, но он знал, что там, в конце зала, сидит Володя, и ему надо помочь. Он увидел и услышал, как сбивается оркестр. Всё шло, как предполагал Витька: у музыкантов во рту от вида жующих селёдку скапливалась слюна, и они уже не могли нормально играть. Трубы фальшивили и не попадали в ноты. В зале это заметили, и поднялся смех. Шабурко, не понимая, что происходит с оркестром, беспокойно оглядывался. Майор Сорокин о чём-то догадался, встал, увидел жующий первый ряд, и Санька услышал знакомый дребезжащий голос:

– Пр-р-рекр-р-ратить, я пр-р-риказываю!

Наконец, старый сверхсрочник поставил на сцену огромную трубу.

– Не буду, – сказал он.– Это издевательство.

Трубы отложили другие, и только Петя, сглатывая слюну, ухал колотушкой в свой барабанище.

Наконец Шабурко ещё раз оглянулся, увидел жующую роту и в сердцах бросил на сцену блестящую палочку.

– Я буду писать рапорт, – и ушёл за кулисы.

Концерт был окончен. Командиры поднимали роты и выводили строиться. Седьмая шла, опустив головы. Старшеклассники смеялись, шутили и, казалось, подбадривали их.

– Ну седьмая! Ну кадеты! – и никто не сказал презрительное «щенки».

Майор Сорокин вёл роту в расположение молча. У казармы он распустил её.

– Кажется, как с эпидемией, всё обошлось, – сказал Витька, но тут за ним прибежал Серёга Яковлев.

– Сорокин приказал нам срочно подняться в канцелярию.

– Боишься? – спросил Витька, когда они поднялись на второй этаж.

– Да! – кивнул головой Санька.

– И я… Я тоже.

В канцелярии командир роты сидел за дерматиновым столом, а сержант стоял, чуть наклонившись к нему. Казалось, он только что сообщил что-то очень важное.

– Суворовец Шадрин по вашему приказанию прибыл, – доложил Витька, а вслед за ним Санька.

Сорокин поднял голову, чуть задержал на них взгляд, а потом повернулся к сержанту.

– Вы правы! Хватит с ними возиться. Мне надоело писать объяснительные и получать выговоры. Будем ставить вопрос об отчислении.– Затем он встал и скомандовал. – Кругом! – и добавил. – Идите, хватит, надоело.

Санька вышел и почувствовал, что комок поднялся опять из груди к горлу. Солёная жгучая влага заполнила глаза, и он понял, что через секунду начнёт реветь, как девчонка.

– Вить, а дальше что? Как я теперь домой поеду? У меня дедушка болеет, и что скажет отец?

– Да подожди ты, – спокойно сказал Витька. – Ещё не выгнали. Я пойду, посмотрю, Лидка пришла?.

Санька поплёлся в бытовку.

Свет в бытовой комнате загорелся неожиданно, ослепил, и, казалось, разбудил Саньку:

– Неужели я уснул? – подумал он и спрыгнул со стола.

Лицо у Витьки было обеспокоенное и даже испуганное. Всегдашняя улыбка как испарилась с его лица:

– Что случилось? Уже выгнали?

– Что выгнали, – опустился на стул Витька и вдруг заплакал. Витька, который не плакал никогда, сидел и плакал, вздрагивая плечами и вытирая слёзы. – Что выгнали? Что выгнали? Пусть хоть сто раз выгонят. Она ушла. Они разговаривали всего минут пять, и она ушла. Я к нему подошёл, а он знаешь, что сказал? Он сказал, что не надо было этого делать. Она любит другого. Насильно мил не будешь. А потом сказал, чтобы я больше никогда ничего за других не решал. Не надо сталкивать.

Санька вдруг понял, почему всё так произошло. Он вспомнил слова Володи «не надо сталкивать». Человек – мир, и у каждого своя атмосфера, свое пространство. Не надо сталкивать, может произойти катастрофа.

– Вить, – сказал он. – Я тоже думал, не надо писать, и только сейчас понял, почему. Мы не соединили их, а столкнули. А имели ли мы на это право? Ты знаешь, раньше Володя жил, мечтал о ней. А теперь всё. Мы этими письмами убили его мечту. Мы сорвали концерт, а может, не надо было срывать. И не только нам, но и Сорокину, и Баташову попадет. Мы, наверно, виноваты.

– Ты же сам не хотел на эти концерты ходить, – взвился Витька.

– Не хотел. Может, правильно делают, что выгоняют нас из училища. Вот только дедушку и маму с папой жалко. Они надеялись. Да, из меня не получится настоящий офицер. Офицером, наверно, нужно родиться.