Текст книги "Суворовец Соболев, встать в строй!"

Автор книги: Феликс Маляренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Понедельник – день тяжёлый

Понедельник – тяжёлый день. А может, он вовсе не тяжёлый, если в воскресенье работаешь. А если от него ничего хорошего не ждёшь? А если в этот день решается твоя судьба?

С утра задул холодный пронизывающий до позвоночника ветер. Он тащил низкие чёрные, как дым, облака, рвал их на лохмотья и гнал за город. Рота, согретая горячим завтраком, спешила в казарму сохранить тепло до начала занятий. Старшина даже не подсчитывал ногу, замечая, что середина строя сбивалась. Когда они подошли , из дверей вышел майор Сорокин и объявил:

– Соболев, зайдите ко мне!

«Решилось, – подумал Санька, – пора собирать вещи».

– А почему меня не вызвали? – удивился Витька. – Это я во всём виноват. Нет, я пойду с тобой и всё объясню, – решительно заявил он.

– Не надо, – попробовал отговорить его Санька, но Витька не думал отставать.

Когда следом за Санькой Витька вошёл в канцелярию, командир роты тут же повысил голос:

– Шадрин, я Вас не приглашал, потрудитесь выйти.

– Но это я больше виноват.

– Выйдите, кому я сказал. С Вами отдельно разберёмся.

Витька, что-то бормоча, вышел, и когда дверь за ним захлопнулась, командир роты встал и протянул Саньке синий листок.

– Ты уже большой, мужчина, крепись. Вот телеграмма.

Санька ещё не успел прочитать больших букв на белых дорожках, как понял: произошло что-то страшное, что-то безвозвратно потеряно.

«Умер дедушка. Приезжай. Похороны завтра. Число. Месяц».

– Мы решили Вас отпустить, – как-то со вздохом начал говорить командир роты. – Жалко, сейчас нет капитана Баташова.

– Но получить деньги и купить билеты Вам поможет сержант Чугунов. Он Вас посадит на поезд и всё объяснит. Собирайтесь. На занятия сегодня можно не идти…

Перед тем как войти в городской автобус и следовать на вокзал, Чугунов строго спросил:

– Правила поведения суворовцев помните?

– Не садиться? – вопросом на вопрос ответил Санька.

Но в автобусе пожилая и круглая, как клубок, кондукторша вдруг пожалела его:

– Садись, миленький, садись.

Санька поблагодарил и продолжал стоять, глядя в окно.

На вокзале сержант посадил Саньку на широкое фанерное выгнутое под гигантское человеческое тело сиденье. Сам подошёл к кассе, купил билет и, вернувшись, сказал:

– Шестой вагон. Плацкартный. Нижняя полка. Вот сдача, – протянул деньги. Поужинаете в поезде, купите постель, а то, что останется, отдадите матери. В поезде не расстегиваться, ремень не снимать, по вагону не бегать, – продолжал он холодно инструктировать. – На станции выходить только одетым по форме. Отдавать честь. В общем, действовать согласно правилам и обязанностям суворовца. Они у нас в билете записаны.

– Так точно, – сглотнул комок Санька.

– И ещё… – начал сержант и, замявшись, замолчал. – Знаете… Так… Значит… – подыскивал он слова. – Вот что я хочу сказать, Соболев, – и положил Саньке руку на плечо. – Оставайся дома. Не хотелось тебе этого говорить, но так будет лучше и для тебя, и для училища, и для командования. Вон уже больше полугода в училище, а шнурок на ботинке развязан, шапка на затылке, ремень сдвинут, и это постоянное шкодничество со своим другом, постоянное нарушение дисциплины. Учишься не очень. Оставайся. Будешь инженером, учителем, но офицера из тебя не получится. И так считаю не только я, – повторил ещё раз сержант. Тем более, после вчерашнего поступка вопрос об исключении решён и, скорей, не в твою пользу.

И тут Санька заметил, что Чугунов впервые обращается к нему на «ты».

– И для тебя лучше. Сам останешься. Не выгонят. А меня ещё будешь благодарить, хотя, может, и не стоило тебе этого говорить. А теперь я пойду. Сам, думаю, в поезд сядешь. Мне в городе надо ещё кое с кем встретиться. – Он повернулся кругом и, не попрощавшись, не пожав на прощанье руку, не оглядываясь, вышел с вокзала.

После слов сержанта Санька ещё больше стало жалко себя, и он зашмыгал носом. «Может, сержант прав. Что ему это училище, эти построения, наряды, зарядки, уборка снега и территории от листьев, мытьё туалетов после отбоя. Дома хорошо. Мама, папа, только дедушку жалко. Как теперь без него?

Не стесняясь своих заплаканных глаз, он посмотрел в сторону и увидел малыша, который держал в руке огромный кусок желтоватой сахарной ваты. Растягивая удовольствие, он откусывал маленькие кусочки и смешно облизывал губы, собирая с них последнюю сладость. Захотелось есть. Санька взял свой чемоданчик и побрёл в буфет. Там худая, как вяленая корюшка, тётка с маленькими острыми зубками продавала огромные куски сахарной ваты, захватив их в бумагу. Он купил лёгкий, но объёмный шматок и, повернувшись к стене, стал есть. Вата тут же таяла, оставляя во рту запах и вкус жжёного сахара.

– Ой, миленький, – почувствовал он на плече чью-то лёгкую руку, повернулся и увидел маленькую цыганку в широкой длинной грязной юбке и цветной жёлтой кофте. На руке у неё сидел чумазый ребёнок в кепке. – Миленький, – улыбалась цыганка, – мой сыночек тоже хочет кушать, дай ему кусочек. – Санька протянул вату, цыганка оторвала огромный кусок и сунула ребёнку, который с жадностью набросился на сладость. – Молодец, хороший мальчик, – похвалила цыганка. – Дай руку, я тебе погадаю. Вижу, неприятности у тебя. Дай ручку, по руке скажу, что тебя ждёт.

Санька протянул ладонь. Цыганка посмотрела ему в глаза, потом на руку и сказала:

– Горе у тебя. Но ждёт тебя казённый дом и напрасные хлопоты. Всё уладится. Большим человеком вырастишь. А теперь положи в ладонь бумажную деньгу. Скажу ещё.

Санька понимал, что не надо это делать, но, повинуясь непонятной силе, вытащил из кармана билет на поезд.

Цыганка взяла его, повертела и сказала:

– Бумажную деньгу, у тебя в кармане лежит, а это тебе надо.

Санька спрятал билет в карман и достал новенькие пять рублей. Цыганка зажала пятёрку в кулаке, потом дунула в руку, разжала пальцы. Денег в рук не было. – Большим человеком вырастешь, – сказала цыганка, повернулась и пошла.

– А деньги? – спросил Санька.

Но цыганка, не оглядываясь, быстро уходила. Санька побежал за ней, догнал:

– Отдайте деньги.

– Отстань, – замахнулась на него цыганка, и тут же её ребёнок противно захныкал. – Отстань! Отстань!

Тот час неизвестно откуда рядом с Санькой выросли, как грибы, трое цыганят в огромных кепках. Двое – Санькины ровесники и один поменьше. У старших в руках были зажжённые папиросы. Младший сразу полез в драку, стараясь ударить Саньку в живот, старшие стали тыкать папиросами в лицо. Санька, отмахиваясь от них, стал отходить. Прохожие, не замечая, проходили мимо, и только женщина, стоявшая с чемоданами, крикнула:

– Вы что делаете, мерзавцы? – и не отходя от чемоданов, позвала: – Эй, военные, вашего забижают.

Огромного роста сержант с танками в петлицах схватил за шиворот старших цыганят, а младший поднырнул и тут же исчез.

– Пусти, дядька! Дядька, пусти! – завопили цыганята.

Сержант выпустил их из рук, а подоспевший лейтенант, начальник патруля, спросил:

– Куда направляешься, кадет?

Санька протянул телеграмму.

– Значит, в беду попал, – сказал лейтенант. – Скоро твой поезд, мы тебя посадим.

Когда паровоз, дыхнув дымом, перемешанным с запахом жжёной серы, протащил к перрону десять вагонов, и проводник отворил железную дверь, сержант подбросил Саньку в тамбур, а лейтенант махнул ему рукой:

– Всего доброго, кадет.

Домой

В поезде его место заняла полная женщина с мелкими и седыми, как на каракулевой шапке, кудряшками. Она уже застелила постель и сидела на одеяле, подобрав ноги.

– Аня, посмотри, какой мужчина будет ехать с тобой, – обратилась она к молодой женщине со второй нижней полки.

Женщины были то ли сёстрами, то ли старшая была матерью, а младшая дочкой, но лицо старой, с морщинами, было как отражение молодой в подёрнутой рябью воде.

– И, конечно же, наш мужчина, наш защитник уступит нам место.

Санька снял шинель и присел с краешка на свою бывшую полку. Пришёл проводник, взял его билет и предупредил, чтобы он приготовил один рубль за постель. Санька достал и пересчитал оставшуюся мелочь – шестьдесят семь копеек.

Когда проводник вернулся с бельём, Санька попросил:

– А можно я на голой полке?

Проводник пожал плечами и сказал:

– Вам, вроде, деньги дают, я вашего брата возил. Или выгнали? До каникул ещё рано… – нехорошо улыбнулся он. – Ну тогда без постели езжай. Но чтобы матрас не расстилал!

– Экономный мальчик, – как-то непонятно заметила женщина с кудряшками, не то похвалила, не то пожалела, не то осудила.

Санька расстелил шинель на полке и лёг, положив шапку под голову. И тут ему снова стало жалко деда, жалко себя, жалко за то, что ему так не везёт. И почему не везёт? Откуда вдруг появилась эта цыганка? А разговор с Чугуновым. «Видно не твоё это дело – суворовское училище». Видно, прав Чугунов, командир роты и даже цыганка, забравшая деньги на обратный проезд в Уссурийск. Всё к одному: не надо возвращаться. Тем более, будет рассматриваться вопрос об его отчислении.

Он лежал, отвернувшись к стене, боясь своих слов, боясь оглянуться. В вагоне было тихо, как бывает тихо в бегущем по рельсам поезде. Шум колёс, да удары на стыках, да разговор женщин внизу на полках.

– Хорошо всё-таки у нас на Дальнем Востоке и в Сибири, не то что на западе. Ох и жадные там люди. В поезде ехала, – вспоминала старая, – в купе четверо пассажиров, каждый достал своё и ест. Чуть ли не закрывается от других. Никто никого к столу не пригласил. А я Серёженьку отвозила. Так его даже никто кусочком не угостил.

– Да, у нас народ попроще, – поддакивала молодая.

Рядом на полке кряхтел и под скрипучим кашлем вздрагивал всем телом старик в старом сером потёртом пиджаке.

«А может, и хорошо, что не надо возвращаться. Дома хорошо. И в вагоне хорошо и тепло. Сейчас рота, наверно, идёт на обед, и майор Сорокин настойчиво считает «р-р-раз, раз, р-р-раз, два, тр-р-ри» сбившемуся строю. Хорошо, сейчас не надо пугаться под команду «Суворовец Соболев, возьмите ногу!»

А что сегодня на обед? Наверно, борщ, а может жареную картошку дают… Пойти что-нибудь купить? Нет, лучше деньги на ужин оставлю.

Жалко дедушку. Санька всхлипнул, но тут же сдержался: «Хорошо, что никто не услышал».

Старик продолжал кашлять, и кашель, как электроток, проходил через его тело. Женщина всё рассказывала, как её плохо приняли на западе. Вагон безразлично отстукивал на стыках, безвольно катясь в общей сцепке за горланившим и пыхтящим от натуги паровозом…

Санька проснулся и почувствовал, что стало непривычно тихо. Поезд стоял. Санька слез с полки и выглянул в окно. На станции большими буквами выделялось знакомое слово «Спаск». Вспомнил, как ехал в училище и тоже проснулся на этой же станции. Но тогда ехал поступать, а теперь… Зачем нужны были эти волнения, медицинские комиссии, экзамены? Теперь обратно.

Старик, прокашлявшись, спустился вниз и сел за боковой столик. На его красном лице, как на кактусе, торчали иголки волос. Но вдруг электрический кашель вновь пробежал сквозь его тело. Женщина с кудряшками посмотрев на старика, чуть отодвинулась. Старик, кажется, этого не заметил, и кашляя, продолжал смотреть в окно. Поезд тронулся, и проводник, погрузив на поднос стаканы с жёлтыми подстаканниками, пошёл по вагону, предлагая чай.

Женщины засуетившись, принялись вынимать из затаившихся под столом сумок продукты. На столе появилась огромная жирная курица, яйца, колбаса, красный лоснящийся кетовый балык, баночка маринованных маслят, солёные огурчики. Потом женщина с каракулевыми волосами вытащила на стол пол-литровую баночку красной икры и делано возмутилась:

– Я же говорила ему, не клади. Не могу есть икру, простоявшую в холодильнике. Вот свежего посола – другое дело.

Санька поймал себя на том, что наблюдает за женщиной, отвернулся к окну и проглотил слюну.

– Надо посмотреть, что старуха положила, – полез на полку и достал старую дерматиновую сумку старик, не торопясь, выложил на стол завёрнутый в бумагу хлеб и кусок сала в тряпице, литровую банку молока и головку чеснока. – Живём, – сказал он. – Чай принесут, и можно червячка заморить. Хорошо хоть успела собрать, – продолжал старик. – А то я только с коровника вернулся и на тебе – телеграмма. Братуха мой умер. А я даже не побрился, – провёл он рукой по щеке, – на поезд опаздывал. Ох, братуха умер. Он у меня в Вяземском жил.

«В Вяземском – это раньше меня выходить», – подумал Санька. А старик продолжал:

– Телеграмма так скоро. Я даже медаль надеть не успел. Вишь, с планками еду, – показал он шесть замусоленных планок на пиджаке. В первой Санька узнал орден Красной Звезды. – Ну что, давай вечерять, – старик стал нарезать сало ломтиками, расщипил головку чеснока и предложил Саньке. – Сало у меня хорошее, я кабанчика откармливаю, а старуха по соленью мастерица. Меня до этого дела не допускает.

Сало было действительно вкусным, слабосолёным и мягким. Санька ел и не обращал внимания на молодую женщину, которая не соглашалась с пожилой, хвалила икру и отмечала её нежный посол.

Проводник принёс чай, старик насыпал в стакан какой-то травы, долго размешивал её, пытаясь утопить, предлагал Саньке и говорил, что поднимает жизненную силу и помогает от кашля.

– Вот если бы брат пил, – говорил, вздыхая, старик, – то от смерти бы не помер.

После чая старик действительно перестал кашлять, завернул вместе с хлебом в холстину сало и пододвинул Саньке.

– Возьми, внучек. Вижу, тебе понравилось. А я вот завтра раненько выхожу.

Потом он рассказывал, какой у него был заслуженный брат, но вот жаль, трав не пил. Старик оторвал кусок газеты, отсыпал в него травы и подал Саньке.

– Заваривай, а не хочешь, отдай деду. От здоровья здоровее будет. Твой дед не хворает?

– Он умер, еду хоронить.

– Ой, жалко-то как, – пожалел старик. – Значит, ты сирота.

– Нет, не сирота.

– Это по матери ты не сирота, а по деду внучатый сирота…

Старик ещё долго и монотонно рассказывал о себе, о том, как воевал, о том, как ещё в начале войны подбил два танка и получил за это орден «Красной звезды».

– Я артиллеристом был. Весь расчёт поубивало и лейтенанта нашего. Они убиты, и им -могила, а я живой и мне – орден. Ты ведь тоже будешь офицером? – спросил он. – Береги солдат, и они тебя прикроют…

«Офицером? – подумал Санька, – буду ли я им?»

Спать легли поздно, и Санька не слышал, как ночью старик вышел на своей станции. А когда проснулся, то жалел, что не простился с ним.

Ты понял, Санька?

Поезд на станцию прибывал рано утром. Санька стоял в шинели и смотрел, как мимо окон мелькают поднявшиеся над заснеженными болотами голые берёзы с обнаженными ветками. Потом увидел, как промчался переезд, потянулись дома, горящие фонари, медленно катящиеся по улицам автобусы. Наконец, поезд начал тормозить и неожиданно остановился. Город встретил Саньку заспанным, тёмное небо заволоченным, перрон пустым, и только у розового в свете фонарей вокзала стоял мужчина в тёмном пальто и шапке. Санька прошёл несколько шагов , это был отец. Хотелось бежать, радоваться, но какая радость сейчас?

Домой шли пешком по улице вдоль железной дороги. Отец молча нёс чемоданчик. Возле обшитого дранкой двухэтажного дома, в котором они жили, отец остановился и сказал, что дед сейчас лежит в комнате у бабушки, похороны начнутся в двенадцать часов.

– И ещё, – добавил он, – ты уже мужчина, большой, из дома сам ушёл, поэтому меньше слушай баб и решай, как знаешь, что подсказывает сердце, а оно не обманет.

Когда Санька поднялся на второй этаж, мама бросилась к нему навстречу, стала обнимать и целовать, оставляя горячее дыхание на его щеках. Бабка несколько раз чмокнула его и, достав платок, тут же заголосила:

– Как он хотел увидеть тебя. Всё ждал, давал мне деньги и просил привезти из Уссурийска. Как он тебя любил, как вспоминал!

– Сказал, чтобы мы забрали тебя из суворовской школы, – приняла Саньку тётя Катя и стала осыпать его сухими поцелуями. – Не увидел, не дожил.

– Война сгубила его, война. Всего пятьдесят четыре года. Иди посмотри. – Бабушка открыла дверь в свою квартиру. Там, между печкой и стенкой, занимая маленькую кухню, стоял гроб, обитый красной материей. Гроб опоясывала чёрная атласная лента. В углу висели иконы. Лоб деда был покрыт бумагой со старинным прифтом. В его руках горела свеча. Окна в комнате были завешены, и воздух стоял тяжёлый.

Дед лежал в гробу страшный, бледный, с тёмными пятнами на шее. Санька остановился, не узнавая его. Смерть сделала деда чужым и суровым. Казалось, он сердится на внука. За что? За то, что поступил без согласия в суворовское училище или за то, что сейчас его выгонят?..

– Подойди, подойди к нему поближе, – подталкивала бабушка. – Он так перед смертью тебя хотел видеть, так без тебя тосковал.

Санька шагнул, и вдруг под ногой скрипнула половица. Ему показалось, что гроб качнулся. Но дед так и оставался лежать с неподвижным сердитым лицом. Санька остановился. Он боялся шагнуть.

– Он тебя так любил, – шептала бабушка. – Что же ты встал?

Но дед, страшный, с бледной лысиной, не подпускал его. И Санька не мог, боялся и не хотел подходить. Он сделал следующий шаг и снова остановился.

– Ну подойди, подойди, – обвалакивал бабушкин шёпот.

И тогда он сделал усилие, подошёл и остановился, замер и всмотрелся. Дед уже не казался страшным, хотя всё так же сердился.

Когда Санька через маленький коридорчик перешёл к себе, мать уже накрыла на стол, и при взгляде на еду ему стало плохо.

– Пойдём, – отец вывел его на улицу. У огромного тополя он остановился. – В двенадцать часов придут машины и оркестр от завода, где он работал, – и тут же спросил. – Как там дела в училище?

Санька пожал плечами и сказал, что нормально.

– Хорошие у тебя командиры, – согласился отец. – Отпустили. Обычно, разрешают ехать на похороны только близких родственников. Легко тебе там?

– Легко.

– А по дому скучаешь?

– Иногда.

– Это хорошо, а то женщины сговорились тебя в училище не пускать. Ты, Санька, не слушай их. Кто я? Работяга. А ты, Санька, офицером будешь. А может, до генерала дослужишься. Большим человеком станешь. Мне война учиться не дала. Санька, учись и не слушай их. Кем бы ты потом не был, а жизни меньше бояться будешь, если будешь грамотным. Я перед войной в первом Киевском профессиональном училище учился, потом легче жилось. Уже в дыры не засовывали. Мастером своего дела был. И люди, и начальство уважало. Уже кое-что есть. А будь инженером?..

И тут на Саньку нахлынула такая обида, что он всё рассказал отцу. О том, что было, как к нему относятся, о том, что его выгоняют из училища. Рассказал, что ему не везёт, и даже про цыганку рассказал.

– Знаешь, Санька, – лицо отца стало строгим. – Но тебя ещё же не выгнали. И надо побороться за то, чтобы остаться. А учиться – это не только на уроках отвечать. Учиться жить – это совершать ошибки, чтобы потом их не повторять. Учиться думать и жить своей головой – это тоже учиться. Трудности преодолевать – тоже учёба. Тебя ещё не выгнали, так что будь мужчиной, не распускай сопли. Не жалуйся женщинам, никогда не жалуйся. Это самое последнее дело, запомни. Этим отличается мужчина от сопляка. Так что не распускайся и борись до конца.

Дед твой в окружение попал, мог струсить, куда-нибудь пристроиться. А он три месяца, с июля по октябрь, выбирался, голодал. Пуля его задела, а он шёл до конца. И только перед Москвой вышел из окружения. И тут же в бой, пока не ранили и не перевели во второй эшелон.

И у меня, Санька, ранение было в руку. Хотели отрезать, так не дался, боролся. А мне говорили, что умру, конец. Ведь я чувствовал, что смогу вылечиться, и смог, верил. А теперь с двумя руками. Кому я с одной рукой, в полсилы и семье и государству? А теперь фотография на доске почёта. Ты меня понял, Санька?

– Да, – сказал Санька, – понял, – и опустил голову.

Сейчас ему было всё понятно. Рядом стоял отец, сильный, большой, умный и мог всё объяснить. А потом, что будет потом? Ведь в училище он будет без него и снова будет вынужден решать, как поступать и разделять, что хорошо, а что плохо? А это так не просто.

Они ещё постояли на улице, потом отец обнял его за плечи и повёл в дом.

Оставайся

Кода похоронная процессия двинулась со двора, за гробом вытянулось человек сорок стариков. Оркестр громко, с надрывом, играл похоронный марш, а на открытом кузове стоял деревянный памятник со звездой и фотографией деда. Бабушка сидела рядом с гробом.

На кладбище выступал начальник с завода, потом дядя Саша. Он поцеловал деда, подошёл к Саньке и обнял его.

– Моложе меня, а я его пережил. Теперь я один, никого больше не осталось. Но ты молодец, его дело продолжаешь. Он у тебя был солдатом, всю войну прошёл.

Перед тем, как забить крышку, мама, бабушка и тётя простились с дедом. Потом подвели к нему Саньку. На этот раз, под открытым небом, дед не казался таким страшным. Его лицо покрывала усталость. Санька наклонился и коснулся губами его холодного лба.

Вечером, когда гости разошлись, все собрались в бабушкиной квартире. Разговор начала тётя Катя:

– Дедушка перед смертью завещал забрать Саньку из суворовской школы. Надо исполнить его завещание.

– Хватит, Саша, мы тебе купим новый костюм, будешь ходить в школу, в свой класс. Я уже с твоей учительницей говорила, – стала упрашивать его мама: – Знаешь, как я по тебе скучала?

– Дедушка тебе оставил деньги, – добавила бабушка.

Санька молчал.

– Да мы его просто не пустим, – вышла на середину комнаты тётя Катя. – Только мучить мальчишку. Ему-то всего двенадцать. Он за полгода изменился, стал совсем другой: неласковый, придавленный. Не мальчик. Детство его пропадает.

– Это и хорошо, – встал отец. – Что вы на него давите? Пусть учиться. Там же дисциплина, работа над собой, а здесь нас дома не бывает. Мы же все трудимся. Будет собакам хвосты крутить.

– А как же я без него? Сашенька, как же я без тебя? – всхлипнула мама.

Саньке стало её жалко. А может, верно, зачем это училище? Сержант Чугунов, построения, строевые, смешки за спиной и в глаза.

– Хватит, – сказал отец, – раскудахтались. Пусть сам решает. Ещё есть несколько дней. Это шанс в его жизни, и когда он выпадет ещё раз? А вы хотите забрать его под своё куриное крыло и высиживать до свадьбы. Я сначала был неуверен в нём. Думал, не выдержит, сломается, а он оказался крепче. Значит готов бороться. К жизни готов… – отец остановился, посмотрел на маму, и уже более спокойно сказал. – Ладно, пусть сходит в школу, пусть посмотрит и сам окончательно решит. Он теперь уже большой…

Ночью на своём диванчике Санька ворочался и никак не мог уснуть. Дома было жарко и даже душно. Он лежал и всё думал, как ему поступить? Остаться и забыть про наряды, построения, строевые, противогазы?.. Или бороться, как настаивал отец, как говорил Володя? А если остаться, то значит никогда больше не увидеть Витьку, вожатого, Лиду. Никогда не находиться рядом с ребятами, не чувствовать себя частичкой организма под названием взвод, рота, училище. И кто я такой? Наверно, какой-нибудь спутник, который запустили в космос, а у него не хватает сил удержаться на своей орбите. И если он не решится, не заведёт двигатели, то упадёт на землю…

Утром на перемене Санька поднялся на второй этаж школы и зашёл в свой класс, и тут же навстречу ему бросился светловолосый кудрявый Мишка, его бывший сосед по парте, который всегда заплетался в своих длинных губах:

– Санька! Санька приехал! Иди ко мне за парту!

Мальчишки обступили его и принялись расспрашивать:

– Как там в училище?

– На параде ходил?

– А почему лысый?

– А из автомата или пулемёта стрелял?

– А из танка бабахал?

Санька сначала нехотя, а потом всё увереннее и увереннее принялся отвечать. Он вдруг почувствовал, что здесь один от училища и должен достойно его представлять. Тем более, он увидел, как мальчики трогали его погоны, его форму, и ему показалось, что они тоже хотели бы такую.

Его уговаривали остаться на урок, но он отказался и вышел в коридор. Санька представил, как придёт в школу, будет сидеть за партой в этом классе, а потом с Мишкой будет идти домой и просто делать уроки, и жизнь ему показалась какой-то простой, лёгкой и скучной. Он уже хотел вернуться домой, как вдруг увидел своего бывшего учителя физкультуры Александра Михайловича. Тот радостно обнял его и повёл в спортзал:

– Пошли, расскажешь, что там у вас? Чем занимаетесь?

В спортзале Санька вдруг стал говорить о том, как у них проводятся соревнования, какие работают секции, сколько мастеров спорта, и когда рассказывал, чувствовал гордость за училище. Он вдруг вспомнил, как на параде в Уссурийске шёл в последней шеренге, и как им хлопали, когда они проходили мимо трибун. Потом с удовольствием рассказал о нарядах и тревогах, о том, как они в противогазах совершают марш-броски, танцуют на уроках и каждое утро делают физзарядку. Александр Михайлович похвалил его за то, что пошёл в училище:

– Молодец, хорошо там у вас, – и задержал на урок физкультуры в своём бывшем четвёртом и нынешнем пятом «б». А когда начались занятия, вдруг обратился к Саньке. – А ну-ка, покажи, чему там тебя научили в училище? Давай через козла!

И Санька вдруг почувствовал, что не должен подвести училище, что на него смотрят бывшие одноклассники, и он должен показать. Он в форме разбежался и легко перелетел через снаряд. Потом выполнил упражнение на перекладине, легко отжался на брусьях и поднялся по канату.

– Да, хорошо, – похвалил его Александр Михайлович. – По сравнению с тем, что было, ты вырос. Молодец, что пошёл в училище.

Санька посмотрел, как улыбаются ему ребята, увидел чёрненькую с косой Наташу Глухову, в которую был влюблён ещё в третьем классе, и вспомнил Лиду. Неужели я её больше никогда не увижу? Неужели после того, что сейчас было, я должен снова вернуться в школу, и чтобы бывшие одноклассники сказали, что я всего лишь хвастун? Неужели я никогда больше не увижу Витьку и Володю Зайцева?..