Текст книги "Суворовец Соболев, встать в строй!"

Автор книги: Феликс Маляренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Ещё минута

Когда ночью в наряде приближается твоя очередь становиться к тумбочке, и отстоявший своё время дневальный направляется тебя будить, шаги слышны издалека, и кажется, что ты вообще не спал. Проснёшься и лежишь, втайне надеясь, что пройдут мимо, что это не за тобой, что это не тебя сейчас тронут и скажут:

– Вставай!

Санька услышал торопливую поступь ещё из коридора, но глаза не открывал. Когда Женя подошёл к кровати, осторожно стал вылезать из конверта. Он сел, натянул брюки, бездумно задержал сапог в руке, а потом стал быстро одеваться дальше. Когда вышел на площадку, Женя Белов стоял у тумбочки и ждал его.

– Давай часы, – зевнул Санька.

– А ты не торопись. Надевай шинель, здесь холодно. – Женя робко протянул часы на кожаном ремешке.

Стрелки старенькой «Победы» показывали без десяти час. Значит Женя поднял его за пятнадцать минут до срока…

– Зачем ты так рано разбудил?

– Я же не знал, что так быстро оденешься. Думал, пока потянешься, пока натянешь сапоги, вот и будет ровно час, – и, посмотрев на Саньку, добавил: – Хочешь, книжку дам. Очень интересная. «Капитан Сорвиголова». Будешь читать, и время пройдёт незаметно.

– Вот у тебя незаметно пролетело.

– Но у меня книжка кончилась ещё двадцать минут назад. А что я должен за тебя стоять? – противно скривил пухлый рот Женя. – Что я должен стоять, пока ты оденешься? Так что ли?

– Ладно, иди спать. Не надо за меня стоять.

– Ну ты почитай книжку, – виновато продолжал упрашивать Женя. – Очень интересная, про войну. Про буров и англичан.

– Ладно, иди.

Санька достал сложенное вдвое письмо и снова прочитал до конца. «Дедушка заболел». Саньке показалось, что мама написала эти слова большими буквами. Может, хотела выделить, чтобы он обратил на них внимание. «Дедушка заболел!»

Ему вдруг стало стыдно, когда дед, желая сделать Саньке приятное, достал из сарая старые удочки его дядьки, служившего танкистом в армии. Дед тогда сидел на завалинке двухэтажного барака, в котором они жили, пригрелся на солнце и задремал. Санька одну удочку прислонил к стене, другую стал разматывать, и вдруг первая соскочила и ударила деда по голове. Дед спросонья схватился за лысину и подскочил. Стало смешно, и Санька долго и глупо хохотал. Ох, как сейчас ему было стыдно за тот смех.

«Дедушка заболел, дедушка заболел, дедушка заболел».

Два слова крутились в голове.

Опять вспомнился спор деда с кривым дядей Сашей.

– Ну что на гражданке хорошего? А в армии – форма бесплатная, комнаты им, офицерам, дают меблированные: и диван тебе здесь, и фанерный шкаф, и кровати металлические. А в войну у них ординарцы были, и семьи их продаттестат получали. Не то что наши. А в гражданской жизни что, выучится, в бухгалтеры пойдёт, как я, или в кузню, как ты. А там, может, и генералом станет.

– Да я ему пианино куплю, – горячился дед. – Выучится, на пианино играть будет.

– Пианино! Пианино! Заладил! – возмущался дядя Саша. – Будет цельный день на счётах считать, костяшками щёлкать, а вечером на пианино «Амурские волны» играть…

«Дедушка заболел». Надо письмо написать. Санька осторожно сходил в спальню и взял тетрадь в клеточку.

«Дорогой дедушка, здравствуй, – писал Санька, – у меня всё хорошо, того и тебе желаю»… Санька писал о том, как ему хорошо в училище, как хочется каждое утро бегать на зарядку и закалять своё тело холодной водой, как нравится стрелять и получать хорошие оценки. Писал, что нравится английский, о том, какие вокруг хорошие товарищи, офицеры, старшина и, особенно, сержант Чугунов. А в конце просил: «Дорогой дедушка, выздоравливай и больше не болей».

Санька посмотрел на часы: оставалось тридцать минут. И тут почувствовал, что озяб, что ноги окоченели. Надел шинель и стал ходить, поглядывая на часы. На шинель ушло две минуты. Оставалось двадцать восемь. Он стал читать, но читать не хотелось. Стал смотреть на стрелку часов, но те двигались медленно, отсчитывая секунды. Может, считать? Осталось двадцать пять. Он принялся отсчитывать секунды, когда получилось триста, оказалось, считал в два раза быстрее. Как долго идут последние минуты. Принялся ходить по площадке.

А может, пора будить? Всё-таки следующий Вова Меркин, а не Витька. Пятнадцать минут на одевание. И тут же отругал себя за мелкую, противную, липкую мыслишку, заползшую в голову.

Вдруг в глубине казармы кто-то испугался во сне и стал настойчиво звать маму. И тут оглушающая мысль пришла в голову к Саньке. Ведь он один не спит, он поставлен к тумбочке, чтобы охранять сон ребят, и если что случится, скомандовать тревогу, поднять роту, вывести её из казармы. Ведь время сейчас не спокойное. Сколько баз вокруг страны и здесь, рядом: на Дальнем Востоке, в Южной Корее, в Японии?.. На всех плакатах нарисована наша алая страна, а вокруг самолётики, ракеты, кораблики…

Ещё с самого первого дня, когда он приехал в училище, его удивил плакат с огромными ярко раскрашенными в ряд ракетами США, Англии, Франции и в конце маленький зелёный солдатик. Они тогда ещё в карантине считали, сколько человек нужно поставить друг на друга, чтобы достать высоту самого большого «Минитмена» или похожей на ампулу «Поларис». Ракеты по их подсчётам были выше двадцатиэтажного дома…

«А какая будет сейчас война? – вспомнил дедушкины слова из спора с дядей Сашей. – Сейчас не снарядами воевать будут, как мы раньше, а атомной бомбой. До фронта не доедешь, заживо сгоришь, испаришься. И ударная волна сначала сомнёт, а потом мясо начнёт выдирать кусками из живого тела. А радиация? Если и останешься, то только мучиться, чтобы тебе кровь переливали. А кто её переливать будет? Санька, не ходи в суворовскую школу».

Он посмотрел на часы. Было две минуты четвёртого. Пришло время поднимать Вову Меркина.

Когда Санька залез в свой конверт, долго не мог уснуть. Ноги никак не могли отогреться под простынёй, шинелью и одеялом. Но он закрыл глаза, и последнее, что промелькнуло перед ним, это большие буквы из маминого письма: «ДЕДУШКА ЗАБОЛЕЛ».

Воскресные сюрпризы

А всё-таки воскресный наряд легче обычного. В столовой на одну заготовку меньше: сразу дают первый и второй завтрак. Обед начинается раньше – в четырнадцать, а не в шестнадцать тридцать, как в будни. Да и суворовцы, как правило, уходят из казармы, а если и остаются, то двигаются степенно, с некоторой ленцой. Поэтому и полос на кафельных площадках от резиновых подошв меньше, и казарму мыть легче после обеда, когда рота смотрит кино в семнадцать часов перед сдачей наряда.

Днём убирают только туалеты, проходят в спальне веником, дорожку выбивать никто не требует. Старшина отдыхает. И даже сержант Чугунов не такой строгий. Запрётся в преподавательской и делает домашнее задание. Всё-таки в этом году вечернюю школу заканчивает. И день сегодня солнечный. И главное, Витька успокоил с утра:

– Да мой дед знаешь сколько болел? И в госпиталях, и в больницах, и ничего. Ему даже аппендицит вырезали.

«Может, и впрямь не так страшно? – успокоился Санька. – Тем более письмо деду написал, и ротный почтальон вместе с немногими другими отнёс его.

В субботу писать ленились, поэтому пачка воскресных писем была толщиной с палец, зато в понедельник она полнела, и её трудно было взять одной рукой. Просто, наскучавшись в воскресенье и освободившись от недельной скуки, после обеда все вспоминали дом и садились строчить, выводить письма родителям.

Когда подошла Витькина очередь, он встал к тумбочке, мгновенно сник, заскучал, и его одолела зевота. Но тут из увольнения вернулся сияющий Володя Миронов, который ездил в деревню к родителям. Увидев зевающего Витьку, радостно посочувствовал:

– Что, не везёт тебе? А я дома был. Хочешь пирог? Мамка пекла.

Витька от пирога не оказался, но и допустить превосходства над собой не мог.

– Ну почему не везёт? – картинно удивился он. – У меня зато ответственное поручение. Старшина никакого не велел в сушилку пускать, кроме Гришки Голубкова.

– Подумаешь, больно надо! Что я лопаты да веники не видел! – Не оставлял своих позиций Володя.

– Как хош, – с видом превосходства произнёс Витька. – Просто там крыса с двумя хвостами поймана. В Гришкином капкане сидит, его дожидается. Старшина настрого приказал, чтобы до Гришкиного прихода я никого не пускал, потому как крыса эта представляет большую научную полезную ценность.

– Почему? – заинтересованно хихикнул Вовка, ни на грамм не веря Витьке.

– Почему да почему! Вопросы бестолковые задаёшь. А вдруг кто-нибудь раньше Гришки Голубкова захочет с голоду её съесть?

Вову от такого объяснения чуть не стошнило.

– Да ну тебя, – отмахнулся он и ушёл в спальню.

Но в глазах у Витьки появился блеск. Он громко, на всю казарму, позвал Саньку и попросил, чтобы тот принёс ему бумагу, карандаш и кнопки. Через пять минут на двери сушилки висело объявление:

ВСЕМ, КРОМЕ ГОЛУБКОВА, ВХОД В СУШИЛКУ ЗАПРЕЩЁН!

ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!

С этого момента дневальный превратился в строгого часового, приставленного к дверям сушилки, за которыми скрывалась тайна.

– Почему нельзя? – интересовались проходившие мимо.

Часовой всецело вошёл в свою роль:

– Не знаю… Не положено знать… Старшина не велел никому говорить… Иначе меня снова в наряд с субботы на воскресенье засунут… Это старшина приказал повесить.

– Что это?..

– Не положено говорить… Но только тебе и больше никому. Там крыса то ли с двумя головами, то ли с двумя хвостами, то ли с восемью лапами. Редкий экземпляр.

– А почему Голубков?

– Будто не знаете, – возмущённо разводил руками Витька. Он один с нею умеет обращаться. Больше никто в роте не будет её есть.

И все понимали, что Витька шутит, говоря о Голубкове, а в остальное верили. Не может же быть всё шуткой. Потому что во всякой шутке только доля шутки, остальное – правда. И шутка не остужала любопытство.

– Вить, ну покажи, ну что тебе стоит.

– Не могу, старшина сказал, что в наряд поставит.

– А за конфету или пирожок?

– Что я взятки беру? Нет, сказал, и всё. И вообще, старшина сказал, пока наряд не сдадим, пока не уберём – никого. Тем более, нам сейчас площадку мыть.

– Да мы поможем.

– Это только разговоры.

– Давай, если мы вымоем, ты нам покажешь?

Витька даже не ожидал такого поворота. Но путь назад был отрезан, и он, как в трясине, застрял в опасной игре. Кто бы мог подумать, что столько человек могли поверить его розыгрышу. На площадке собралось человек пятнадцать желающих увидеть чудо, поселившееся в роте. Вера в чудесное была настолько сильна, что никто не вспомнил, что старшина сегодня в роту вообще не приходил.

Тут же были наполнены все вёдра, и народ, охваченный безумным энтузиазмом в ожидании приближающегося зрелища, усердно драил лестницу, среднюю площадку, площадку дневального и туалеты. С Витькиного лица не сходила нервная улыбка, и Санька спросил его:

– Что ты будешь делать, когда они закончат мыть?

Улыбка тут же погасла, и он побледнел.

– Выручай! Срочно разыщи Гришку! Он, кажется, на чердаке в корпусе рядом. Бегом, иначе убьют.

– Может сказать, пока не вымыли?

– Всё равно убьют.

– Вечно ты заваришь какую-нибудь кашу, увязнешь в ней по уши, как потом отмыться, – вдруг неожиданно для себя возмутился Санька, хлопнув дверью казармы, и побежал на поиски Голубкова.

Он зашёл в подъезд, где находилась библиотека, поднялся по лестнице на чердак, приподнял дверцу и крикнул.

Гришка не заставил себя ждать, и его грязная, в пыли и паутине физиономия появилась в проёме чердачного колодца. Чёрная гимнастёрка была в пуху, зелёные кошачьи глаза горели охотничьим азартом. Гришка возбуждённо опустил в проём руку, и Санька увидел в ней сизого с перепуганными выпученными глазами голубя.

– Голубя мира поймал, – радостно выпалил он. – Видишь какой!

– Гришка, спасай, – взмолился Санька. – Витьку сейчас убьют.

Гришка всё понял, усомнившись лишь в том, что убивать будут сейчас, на посту:

– А вот после наряда действительно убить могут. Идём, – и сунул сизопёрого за пазуху.

Когда вошли в казарму, работа подходила к концу. Витькино лицо поблёкло, но он пытался улыбнуться.

– Спокойно, – шепнул Гриша. – Спасу.

– Ты всё же не торопись, – всё ещё пытался не потерять самообладание Витька. – Если даже не получится, казарму домоют.

– Домыть-то домоют, но за раз назло тебе испачкают.

Вскоре всё необходимое для сдачи наряда блестело. Народ с красными от холодной воды руками собрался около сушилки.

– Го-голубков, у тебя всё? – Витькин голос дрожал по-козлиному.

– Иду, – глухо отозвался из сушилки Гришка, и скоро он, светящийся радостью, появился с маленькой клеткой в руках. В клетке сидела мышь… с двумя хвостами.

Больше всех удивился Витька, такого он и сам не ожидал. Мышь была заперта в тесной клеточке, и один хвост у неё поднимался над другим. Толпа даже не стала возмущаться, что это не обещанная крыса, а всего навсего мышь. Настолько всё было необычно.

– Всё, – тут же взял себя в руки Витька. На этом кино заканчивается. Слабонервных просим удалиться. Гришка, неси зоопарк на своё законное место.

Все разбрелись, поражённые невиданным. Кое-кто даже позавидовал.

– Тут в увольнение ходишь, бестолку по городу бродишь, в очередях за мороженым стоишь, а этим в наряде так повезло. Мышь двухвостую поймать.

Скоро из сушилки появился Гришка, и Витька, не удержавшись, спросил его:

– Никогда бы не подумал, что такое бывает.

– Я тоже, – озабоченно сдвинул густые брови Гришка. – Хотя, что здесь особого. Просто две мыши нужны. Одна дохлая и одна живая.

И тут Витьке из-за своей же выдумки сделалось плохо, и он побледнел ещё больше.

– Но зато я тебе голубя мира нашёл. Смотри, какой, – достал он из-под гимнастёрки сизаря.

– Но он не белый, – подавил неприятное чувство Витька, – хотя зимой и такой сойдёт. Всё-таки не ворона.

– А чё, можно и ворону отловить, – пообещал Гришка.

Но и после того, как Гришка посулил ворону, день продолжал дарить сюрпризы.

Пришёл Володя и принёс конфеты по случаю своего первого прыжка. Он рассказывал, как сначала немного испугался, а когда летел, то даже пел песню…

А в самом конце дня пришёл почтальон Толя Мерченко и принёс письмо. Он протянул его Витьке:

– Библиотекарша сказала, что суворовец «В» это ты. Ты же её предупреждал?

– Да, я, – то ли обрадовался, то ли испугался Витька, ещё раз за сегодняшний день.

Ответила!

Письмо состояло из четырёх предложений:

«Здравствуй дорогой товарищ «В», – очень вежливо обратилась Лида, но потом вдруг неожиданно, как врач, поставила диагноз; – «В», ты – дурак и не лечишься. – Затем она спрогнозировала развитие болезни: – Хотя, если дурак, то это надолго. – И лишь в конце написала о себе: – А меня сегодня обидели, и было так грустно.

– Написала! Написала! – кричал Витька, будто получил добавку жареной картошки. – Всё-таки, написала, а я думал, не ответит.

– Ну что ты радуешься? – не понимал Санька. – Она же назвала тебя дураком, а через тебя Володю. Ну что здесь хорошего?

– Ничего ты в этих вещах не понимаешь, – счастливо улыбался Витька. – Подумаешь, дурак, ну и что? Ты вспомни все фильмы, которые смотрел. – Сначала – дурак, и ещё глазами сверкнут, отвернутся и пойдут, будто больше никогда не захотят с тобой встречаться. А потом к концу так влюбятся, что не оторвёшься.

– Ну это в кино, а здесь – Лида. Она не такая, – продолжал протестовать Санька.

– А кино с жизни снимается, иначе смотреть было бы неинтересно.

– Но ей было грустно!

– А мы её развеселили. Если бы она не захотела, она бы не ответила. А она ответила. Значит, заинтересовалась, значит, будет ждать ещё письмо, значит, ей не безразлично, значит она ответит.

– Вить, ну не надо. Зачем ты их сталкиваешь. Ну мы же их не спросили: ни её, ни его, и нужно ли это им?

– А ты знаешь, что им нужно? А почему бы им не попробовать встретиться? Встретятся и, если не понравится, разойдутся. Она-то вообще в училище не ходит.

Витька опять говорил убедительно, и Санька опять начинал с ним соглашаться. Он не мог, не знал, как возразить, что ответить? Он только чувствовал, что не надо. Но Витька, но Витька шёл, как танк, и остановить его было крайне трудно.

– Всё, сажусь сегодня же отвечать! Надо сходить и поговорить с библиотекаршей, может, у нее найдется ещё какое-нибудь письмо. Лидка скоро влюбится, скоро сама напросится на свидание, и тогда мы её с Володей познакомим. Эх, жалко, что библиотека уже не работает. Ладно, к Лыче схожу, он со многими девушками переписывается. Он может научить.

Лыча был не только Витькиным знакомым, но и соседом по двору. С Лычей они ездили на каникулы во Владивосток, и за три часа маленького путешествия Петька Лычев успевал перезнакомиться со всеми девушками в вагоне.

– Он может, – радостно захлёбывался Витька. – Знаешь, как у него всё здорово получается. Знаешь, как его девушки любят. Он к ним подойдёт, скажет два волшебных слова и всё, они в него влюблены, и он у них только адреса и фотографии берёт. У него этих фотокарточек целый альбом. Девушки все красивые, как киноактрисы. Вот жаль, его сегодня нет. Наверно, в увольнении.

Но Лычу они увидели в кино. Петька сидел, развалясь, на предпоследнем месте второго ряда, где должна была сидеть седьмая рота. Шинель его была свёрнута и отогнута, как офицерская. Чёрные волосы коротко подстрижены и набриолинены, жидкие усики подстрижены. Лыча поглаживал то одну, то другую щёку, то вытягивал подбородок и гладил под ним кожу.

– Ребята, давай сюда, – махнул рукой Лыча, увидев Витьку.

– А я думал, ты в увольнении, – удивился Витька.

– Не в увольнении, а в самоволке. Два шара по инглишу отхватил. Вон ротный Санеев пасёт, каждый час проверяет, чтоб в самво не ушёл. А я ему сказал, не уйду, значит не уйду. Не верит. Да если мне нужно будет, я ночью свалю или на неделе. Да и надоели они мне все.

– Кто, офицеры? – в Витькином голосе слышалась робость.

– Офицеры надоесть не могут. Кадеточки. Вот в воскресенье отдохну, а завтра от кого-нибудь опять письмо придёт.

– Лыча, помоги письмо девушке написать, – тихо попросил Витька и тут же оглянулся: не слышит ли кто.

Петька слегка улыбнувшись, посмотрел на Витьку.

– В седьмой роте девушка? Молодец! Хвалю! Наверно, хочешь, чтоб она влюбилась.

– Ну-у-у, – потянул Витька.

– Всё понял! Вопросов больше нет. Она блондинка, брюнетка, шатенка?

– Нет, у неё золотые волосы и глаза, как небо.

– Рыжая! – определил Лыча. – Рыжая – это хорошо.

– А может, не надо, – прошептал Санька.

– Нет, рыжие тоже красивые бывают. Не боись, не дрефь!

– А у меня письмо, – хотел похвастаться Витька, но Санька толкнул его в бок.

– Ты что толкаешься? У меня письмо из дома.

– Ну и как там погода во Владике? – поинтересовался Лыча.

– Погода ничего. Мама посылку выслала.

– Владик – самый лучший город в мире, – вздохнул Петька. – В морское имени Макарова пойду. Но ты как посылку получишь, земляков не забывай, – и вдруг встрепенулся.– О, мужики, хотите случай расскажу.

Этим летом мы ездили на спартакиаду суворовских училищ в Москву. Я там, в финале по боксу кадету из Орджоникидзе проиграл. Так вот, в одной парикмахерской я такую девушку встретил. У-у-у-у. – Лыча прижал руки к груди и закрыл глаза. – Она меня стригла. Ресницы у неё, во, – Лыча рыбацким движением показал длину ресниц на уровне среднего пескаря. – А глазищи голубые, голубые, во, – изобразил пальцами Лыча, и Санька подумал, что не всякий бинокль имеет такие широкие стёкла. – Так она своими ресницами хлоп, хлоп и сразу втрескалась. – Откуда Вы? – Ну, я:

– Смотрите на погон. Видите «Д» – Дальний Восток!

Тут она руками как всплеснёт, а в руках у неё бритва:

– Ой, там же медведи! Тайга! – чуть не зарезала со страху.

– Да, медведи, – говорю я. – А они у нас по училищу шастают. Мы им клички даём и из столовой хлеб с сахаром таскаем, чтоб с голоду не подохли…

Смотрю, моя парикмахерша побледнела. Ну, я дальше:

– Да что медведи. К нам тигры запросто заходят. Бежишь на зарядке, а он встаёт посреди дороги и зевает во всю пасть. То ли не выспался, то ли не наелся. Ты к нему подойдешь и скажешь: «Брысь, проклятая кошка! Марш в лес!» Так он ещё не торопится уходить, будто не боится».

– Тигры, – сказала она, и гляжу, вот-вот в обморок брякнется. А у меня к этому времени только половина головы стрижена. Ну, думаю, хватит пугать.

– Да что тигры, у нас волки в живых уголках у суворовцев пятого класса живут.

– Волки?

– Да не волнуйтесь, – говорю я ей. – У нас каждый охотник белке с пятидесяти метров в глаз попадает. – А женщины, сами понимаете, чёрт не разберёт. Загадка. Тут ей белок стало жалко. И я её: «Да что белки, знаете какие у нас трудные условия. Комары величиной с воробья. Сядет, присосётся, так на щеке – флюс!» А она…

– Товар-р-рищ суворовец, – неожиданно раздался над головой строгий голос Сорокина. – Не нар-р-рушайте форму одежды. Застегнитесь и идите на своё место. Здесь седьмая рота располагается.

– Да я к земляку, – начал медленно застёгиваться Лыча.

– Он к нам, – пробовал уговорить командира Витька. – Он нам письма помогает писать.

– Знаем мы ваши письма, – скороговоркой произнёс Сорокин. – Сначала письма, а потом компоты ваши выпьет.

– Компот?.. Я?... У них?.. – обиделся Лыча.

– Зачем… Зачем… Зачем сюда ходите? Идите к своим товарищам.

Петька Лычев, как-то грустно опустив голову, уже было побрёл в конец зала, но потом оглянулся.

– Вить, завтра приходи, я сегодня вечером подумаю.

В зале погас свет, по экрану покатился ящик со взрывчаткой. Начался журнал «Фитиль». Зал взревел от радости. Но если бы на экране высветился журнал «Спорт», зал бы от радости взорвался.