Текст книги "Дин Рид: трагедия красного ковбоя"

Автор книги: Федор Раззаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

Во внешней политике Альенде тоже придерживался радикальных шагов. Так, спустя чуть больше недели после своего вступления в президентскую должность, 12 ноября, он восстановил дипломатические отношения с Кубой, которые были прерваны Фреем под давлением США.

Между тем в январе 1971 годаДин отправился в поездку по чилийской провинции с группой театральных актеров. Среди последних был популярный театральный режиссер и певец Виктор Хара. Поскольку этому человеку суждено будет сыграть в жизни нашего героя значительную роль, стоит рассказать о нем подробнее.

Хара родился в 1934 годув бедной семье: его родители были батраками в поместье богача в Лонкене. Помимо Виктора, который был младшим ребенком, в семье росло еще трое детей: две девочки и мальчик. Виктор слыл среди них самым независимым, за что ему неоднократно доставалось как от родителей, так и от старших сестер. Однако в школе Виктор учился хорошо и своих учителей редко огорчал. В 40-е годы семья переехала в Сантьяго и поселилась в нескольких кварталах от стадиона «Чили», который чуть позже станет для Виктора роковым – именно там он найдет свою мученическую смерть. Однако до этого еще далеко. А пока Виктор пошел учиться в католическую школу Руис-Тагле. Чуть позже он поступил в коммерческое училище на счетовода. Но учеба там Виктору была в тягость. И после того как в марте 1950 годаот кровоизлияния в мозг умерла мать Хары, он поступил в семинарию, надеясь в религии найти свое призвание. Но и там его ждало разочарование. В семинарии царила строгая дисциплина, и бунтарю Харе было трудно приспособиться к тамошним порядкам. В итоге в марте 1952 годаон ушел и оттуда – в армию. Служил в пехотном училище в Сан-Бернардо.

Когда Хара вернулся на «гражданку», он устроился работать санитаром на «Скорой помощи». Жил один, поскольку муж его родной сестры не пустил Виктора жить к себе, не желая прощать его уход из семинарии. В конце 1954 годаХара в компании друзей отправился на север Чили, чтобы изучать народную музыку. Именно эта поездка и станет определяющей в судьбе Хары – он увлекся народным творчеством. Под влиянием этой поездки, а также после знакомства со своим сверстником Фернандо Бордеу, который учился в театральной школе Чилийского университета, Хара в марте 1956 годапоступил в эту же школу. Там Хара увлекся левыми идеями, полюбил пьесы Горького (в одной из них, «На дне», Хара играл роль Бубнова). Там же Хара подружился с будущим кумиром чилийцев актером Нельсоном Вильягра (станет знаменит после роли в фильме «Шакал из Науэльторо»), а также впервые серьезно влюбился в женщину, которая была старше его на несколько лет. Именно она подарила Харе гитару, которая до конца жизни станет его главным оружием и прославит на всю страну. В 1957 годуименно с этой гитарой Хара сделает свою первую сольную запись для песни фольклорного ансамбля «Кункумен». Год спустя Хару взяли гитаристом в этот ансамбль. А еще через год Хара окончил театральную школу.

Получив диплом актера, Хара решил повременить с актерской практикой и все силы стал отдавать музыкальной деятельности – играл в «Кункумене». Гастроли ансамбля проходили как в Чили, так и далеко за ее пределами: например, летом 1961 года ансамбль побывал в Москве и Ленинграде. Когда ансамбль вернулся в Чили, Хара сказал знаменитые слова: «У русских надо учиться, как жить сообща. Они обладают духовной непоколебимостью».

Тогда же Хара встретил свою будущую супругу. Звали ее Джоан, она в свое время была балериной, а когда Хара учился в театральной школе, преподавала там сценическое движение. Однако в школе их связывали только служебные отношения. А потом Хара как-то встретил Джоан на улице и пригласил ее в кафе. После чего принялся настойчиво за ней ухаживать. Джоан поначалу испугалась такой настойчивости, поскольку только недавно развелась и не хотела завязывать отношений с мужчинами. Но Хара сумел-таки растопить лед в ее сердце, и в 1962 годуони поженились. Через два года у них родилась дочь Аманда, чуть позже еще одна – Мануэла.

В 1964 годуХара уже работал режиссером в Институте театра Чилийского университета и ставил прогрессивные пьесы (например, Бертольта Брехта). В том же году он отправился в Уругвай на народный фестиваль «Атлантида» и там познакомился с Сальвадором Альенде и его женой Ортенсией Бусси (они были приглашены на первое представление чилийской труппы). После спектакля Альенде сказал речь, в которой поздравил Хару и его актеров с удачной постановкой.

В середине 60-х в Чили начался бум фольклорной песни, и Хара на какое-то время ушел в музыку. Он записал пластинку с песней «Благочестивая», которая стала поводом для громкого скандала. Это была народная песня, которая высмеивала чрезмерную страсть дамы к своему исповеднику. Церковь считала эту песню крамольной и была крайне возмущена, когда Хара записал ее на пластинку и эту запись начали транслировать по радио. Служба информации при президенте страны потребовала изъятия этой пластинки из продажи и уничтожения оригинала. Хара по этому поводу заявил: «Люди, считающие эту плутовскую и остроумную народную песню дерзкой и непочтительной, отрицают тем самым добропорядочность народного творчества, которое является основой основ нашей традиции».

Этот скандал только утвердил Хару в том, что его удел – социальные песни. В те годы в чилийской музыке преобладали коммерческие коллективы и исполнители, репертуар которых соответствовал программе христианских демократов: это был принаряженный, напыщенный фольклор без признаков какого-либо протеста. Среди ансамблей, которые подражали западным, выделялись два: «Лос куатро куартос», с прилизанными солистами в смокингах, и их женский двойник «Лас куатро брухас», солистки которого выступали в сверкающих платьях и увешанные драгоценностями. На этом фоне Виктор Хара заметно выделялся и был настоящим любимцем простого населения Чили. Почти все его песни социальные, они пользовались огромным успехом в крестьянских общинах и среди рабочих.

В марте 1967 годугрянул новый скандал, связанный с именем Хары: на этот раз из-за песни политического характера. Она называлась «Неуловимый» и была посвящена Эрнесто Че Геваре. Поскольку это имя в Чили было под официальным запретом, Хара вынужден был зашифровать его на пластинке (ее выпустила фирма «Одеон»). Песня называлась «Для Э. Ч. Г.». Однако люди прекрасно поняли, о ком идет речь. В песне была идея преследуемого и охотников, которые назначили цену за голову «неуловимого». Песня вышла в свет весной, а осенью весь мир облетела весть о том, что Че Гевара погиб. Стоит отметить, что коммунисты Чили критиковали Хару за эту песню, поскольку отстаивали идею осуществления революции не вооруженным путем, к которому призывал Че Гевара, а в рамках парламентской демократии. Однако Хара объяснил им, что смысл песни в другом: «Это не призыв к оружию, а выражение восхищения героизмом Че».

В конце 60-х Хара был уже настоящим кумиром миллионов простых чилийцев. Практически каждая его песня становилась шлягером в народной среде и головной болью для власть имущих, которые называли его произведения «подрывными». Например, песня «Солдат» была призывом к армии не поворачивать оружие против своих соотечественников («Солдат! Не стреляй в меня, брат мой»), а песня «Кто убил Кармелиту?» была посвящена памяти девушки, которая погибла от наркотиков в нищем районе, где одно время жил и сам Хара. В июне 1969 годана новой студии грамзаписи «ДИКАП» (ее учредил Союз молодых коммунистов Чили) Хара записывает альбом собственных песен «В твои раскрытые ладони», который стал чрезвычайно популярен.

Естественно, не мог остаться Хара в стороне и от выборов президента страны в 1970 году. Он выступал со своими песнями на митингах в поддержку Альенде (слова к первому предвыборному варианту знаменитой песни «Венсеремос» («Мы победим») написал именно Виктор Хара), ставил как режиссер прогрессивные спектакли. А когда Альенде победил, Сальвадор лично обратился к Харе с предложением отправиться в провинцию и организовывать там народные театры. В качестве компаньонов Хара взял с собой в эту поездку группу актеров своего театра, а также Дина Рида.

Артистическая бригада колесила по Чили на старом грузовике, который, правда, перед поездкой был покрашен, чтобы скрыть его солидный возраст. На его деревянных бортах были прикреплены плакаты с изображением сжатых кулаков, как на некоторых картинах Пикассо, а посредине на фоне сине-бело-красного флага Чили большими буквами было написано: «Унидад популар» («Народное единство»). Этот грузовик служил не только средством передвижения, но также отличной трибуной и сценой. Приехав в какой-нибудь город, члены бригады устраивали сначала митинг, на котором рассказывали о целях и задачах нового правительства, а затем выступали с концертом. Дин и Хара пели песни, а остальные актеры декламировали стихи или читали отрывки из революционных произведений. Стоит отметить, что за свою работу участники бригады не получали ни единого эскудо и единственное, о чем просили, – чтобы их кормили.

Тем временем 27 января 1971 годав Советском Союзе было опубликовано открытое письмо Дина Рида Александру Солженицыну, которое явилось ответом на ту полемику, которая разгорелась в СССР и на Западе в связи с присуждением Солженицыну Нобелевской премии. Письмо Дина появилось на страницах главного издания советской творческой интеллигенции – в «Литературной газете». Содержание его было следующим:

«Дорогой коллега по искусству Солженицын!

Я, как американский артист, должен ответить на некоторые Ваши обвинения, публикуемые капиталистической прессой во всем мире. По моему мнению, они являются ложными обвинениями, и народы мира должны знать, почему они ложные.

Вы заклеймили Советский Союз как «глубоко больное общество, пораженное ненавистью и несправедливостью». Вы говорите, что Советское правительство «не могло бы жить без врагов, и вся атмосфера пропитана ненавистью и еще раз ненавистью, не останавливающейся даже перед расовой ненавистью». Вы, должно быть, говорите о моейродине, а не о своей! Ведь именно Америка, а не Советский Союз, ведет войны и создает напряженную обстановку возможных войн, с тем чтобы давать возможность своей экономике действовать, а нашим диктаторам, военно-промышленному комплексу наживать еще больше богатства и власти на крови вьетнамского народа, наших собственных американских солдат и всех свободолюбивых народов мира. Больное общество у меня на родине, а не у Вас, г-н Солженицын!

Именно Америка, а не Советский Союз превратилась в самое насильственное общество, которое когда-либо знала история человечества. Америка, где мафия имеет больше экономической власти, чем крупнейшие корпорации, и где наши граждане не могут ходить ночью по улицам без страха подвергнуться преступному нападению. Ведь именно в Соединенных Штатах, а не в Советском Союзе, свои же сограждане убили в период с 1900 года больше людей, чем число всех американских солдат, погибших в боях в Первой и Второй мировых войнах, а также в Корее и во Вьетнаме! Именно наше общество считает удобным убивать любого и каждого прогрессивного лидера, который находит в себе мужество поднять голос против некоторых наших несправедливостей. Вот что такое больное общество, г-н Солженицын!

Далее Вы говорите о расовой ненависти. В Америке, а не в Советском Союзе, на протяжении двух столетий остаются безнаказанными убийства негров, которых держат в полурабстве. В Америке, а не в Советском Союзе, полиция без разбору избивает и арестовывает любого и каждого негра, пытающегося выступить в защиту своих прав.

Затем Вы говорите, что «свобода слова, честная и полная свобода слова – вот первое условие здоровья любого общества, и нашего тоже». Попытайтесь распространить эти мысли среди страдающих народов, вынужденных бороться за свое существование и жить – вопреки своей воле – под гнетом диктаторских режимов, держащихся у власти лишь благодаря военной помощи США.

Скажите о своих мыслях людям, чье «здоровье» заключается лишь в том, что половина их детей умирает при рождении, так как у них нет денег на врача, и они всю свою жизнь мучаются из-за отсутствия медицинского обслуживания. Скажите об этом людям капиталистического мира, чье «здоровье» состоит в том, что всю свою жизнь они проводят в постоянном страхе перед безработицей. Скажите американским неграм, как много им помогли на деле «здоровье» и «свобода слова» в процессе их справедливой борьбы за равноправие с белыми, когда после двух столетий «свободы слова по-американски» во многих районах США считают, что убить негра – это все равно что поохотиться на медведя!

Скажите трудящимся капиталистического мира о Ваших идеях по поводу «свободы слова как первого условия здоровья». Вы говорите о свободе слова, тогда как большая часть населения земного шара пока еще говорит о возможности читать слова!

Нет, г-н Солженицын, ваше определение свободы слова как первого условия здоровья неверно. Первое условие заключается в том, чтобы сделать страну достаточно здоровой морально, умственно, духовно и физически, с тем чтобы ее граждане умели читать, писать, трудиться и жить вместе в мире.

Нет, г-н Солженицын, я не принимаю Вашего первого условия здоровья общества, и особенно в Вашем определении и контексте. Моя страна, известная своей «свободой слова», – это страна, где полиция нападает на участников мирных походов. В моей стране разрешены мирные походы, и в то же время продолжающаяся война губительно отражается на жизни вьетнамского народа, ибо демонстрации, разумеется, нисколько не меняют политику правительства. Неужели Вы действительно думаете, что военно-промышленный комплекс, правящий моей страной и полумиром, печется о «свободе слова»?! Правители его сознают, что они, и только они, обладают властью принимать решения. Воистину, свобода слова на словах, а не на деле!

Вы заявляете также, что Советский Союз идет не в ногу с ХХ веком. Если это и верно, то потому, что Советский Союз всегда идет на полшага впереди ХХ века! Неужели вы предлагаете Вашему народу отказаться от своей роли вождя и авангарда всех прогрессивных народов мира и вернуться к бесчеловечным и жестоким условиям, существующим в остальной части земного шара, где несправедливость воистину изобилует в атмосфере чуть ли не феодальных условий многих стран?

Г-н Солженицын, в статье далее сказано, что Вы – «многострадальный писатель из Советского Союза». По-видимому, это означает, что Вы много страдаете из-за отсутствия моральных и общественных принципов и что Ваша совесть мучает Вас в тихие ночные часы, когда Вы остаетесь наедине с собой.

Верно, что в Советском Союзе есть свои несправедливости и недостатки, но ведь все в мире относительно. В принципе и на деле Ваше общество стремится к созданию подлинно здорового и справедливого общества. Принципы, на которых построено Ваше общество, здоровы, чисты и справедливы, в то время как принципы, на которых построено наше общество, жестоки, корыстны и несправедливы. Очевидно, в жизни могут быть ошибки и некоторые несправедливости, однако несомненно, что общество, построенное на справедливых началах, имеет больше перспектив прийти к справедливому обществу, нежели то общество, которое строится на несправедливости и эксплуатации человека человеком. Общество и правительство моей страны отстали от времени, потому что их единственная цель заключается в стремлении сохранить во всем мире статус-кво.

Именно Ваша страна стремится делать прогрессивные шаги во имя человечества, и если в чем-то она несовершенна и порою спотыкается, то мы не должны осуждать за эти недостатки всю систему, а должны приветствовать ее за мужество и стремление прокладывать новые пути.

Искренне Ваш Дин Рид».

О том, какова была реакция на его письмо в СССР и на Западе, Дин узнает чуть позже, а пока он продолжает свою агитационную деятельность в Чили. Он колесит по стране, выступая с концертами и митингами в профсоюзных клубах, на заводах, на рудниках и даже в тюрьмах. Вместе с Харой они создают театральные коллективы в небольших провинциальных городках и учат тамошних актеров ставить революционные пьесы. Все участники бригады сильно устают, однако никто из них не жалуется – ведь они добровольно взвалили на себя эту ношу. А Дину роптать и вовсе не положено: он должен доказать своим коллегам, что он хоть и является звездой «спагетти-вестернов», но может не только в них сниматься, но также участвовать и в стоящих делах.

В этой поездке Дин жадно впитывал в себя все, с чем ему приходилось сталкиваться. Например, во время выступления в тюрьме он не мог оторвать глаз от парня, который плакал во время их выступления и, не стесняясь своих товарищей, вытирал градом льющиеся из его глаз слезы черными от ежедневной работы ладонями.

Не меньшее впечатление произвела на Дина и встреча с шахтерами крупнейшего в Чили медного рудника Эль-Теньенте в поселке неподалеку от Ранкагуа. Этот поселок прилепился к почти отвесной скале, и его дома выглядели как прикленные к стене картонные кубики. Дин, Хара и другие члены бригады были приглашены шахтерами посетить шахту, в которой добывалась медь. Причем своеобразие этого рудника заключалось в том, что он шел не вглубь, а вверх. От туннеля подъемник поднимал шахтеров на различные этажи рудника, а руда по пробитым между забоями колодцам сбрасывалась вниз на уровень туннеля, откуда ее потом вывозили на вагонетках. При прежнем президенте эта шахта хоть и числилась чилийской, однако заправляли ею американцы (51 % акций принадлежал чилийскому правительству, однако американцы из компании «Кеннекотт коппер корпорейшн» сохраняли за собой право на ближайшие двадцать лет руководить как производством, так и сбытом меди, что было очень выгодно: это освободило американцев от импортных пошлин и «заморозило» налоговые обложения). При Альенде американцы еще продолжали заправлять рудником, однако дальнейшие перспективы складывались для них безрадостные: все понимали, что если политика нового президента будет продолжаться и дальше в том же духе, то американцам придется сворачивать в Чили свой бизнес.

Затем Дин и его товарищи побывали на угольных шахтах на юге от реки Био-Био. Эта река была знаменита тем, что за 150 лет своего владычества испанские конкистадоры так и не смогли ее пересечь, так как натолкнулись здесь на упорное сопротивление индейских племен арауканов. Сегодня эти места были знамениты тем, что местные шахты давали 85 % всего чилийского угля, а здешние шахтеры были самым боевым отрядом рабочего класса Чили. Именно отсюда в 30-х годах пролетарии послали в парламент депутатов-коммунистов, и именно в этих местах ковался Чилийский народный фронт в 1936 году.

В каждом из шахтерских поселков (по-чилийски побласьонос) Дина и его друзей принимали как своих и оказывали им самые изысканные почести. Правда, изысканность была относительная, поскольку жили горняки достаточно бедно. Однако миску горячей похлебки и кувшин «чипульки» (молодое вино с мукой) для гостей всегда находили. А вечером Дин обычно коротал время в обществе Хары, с которым они сильно подружились. Каждому из них было что рассказать друг другу, начиная от политики и заканчивая личной жизнью. Их сближали даже дети: ведь у обоих росли дочери и они безумно их любили.

В мартереформы, проводимые Альенде, вступили в новую фазу своего развития: были взяты под контроль государства медные рудники Чукимата и Эль-Теньенте, на которых заправляли американцы. В Конгрессе началось обсуждение поправки к конституции страны, которая позволила бы немедленно национализировать медные рудники и тем самым лишить американцев самого лакомого куска чилийской экономики. Естественно, американцев это не устраивало, и начался саботаж с их стороны. Дело стало доходить до вопиющих фактов: например, на Эль-Теньенте выплавленную медь стали сливать в реку. Когда об этом стало известно правительству, оно назначило на медные рудники своих директоров, чтобы они прекратили саботаж.

Более четырех месяцев Дин провел в агитационных разъездах, исколесив чуть ли не всю Чили. Затем Дин решил отправиться в Аргентину. Это решение было не случайным. Когда в апрелеДин находился в Сантьяго, там его нашли гонцы от его давнего приятеля Альфредо Варелы. Гонцы вручили Дину письмо от Варелы, в котором он предлагал ему приехать в Аргентину, чтобы участвовать в революционных преобразованиях, которые намечались в его стране. Причем Дин должен был приехать в Аргентину под видом артиста, якобы с гастролями, но на самом деле его миссия была бы такой же, как и в Чили, – пропагандистской.

Аргентина в те дни и в самом деле стояла на пороге перемен. Военный режим генерала Онгании был свергнут в результате военного переворота 8 июня 1970 года. Его участники таким образом хотели предотвратить дальнейшее нарастание народного движения путем устранения потерявшего авторитет диктатора. Новым президентом страны стал генерал Марсело Левингстон, однако его приход к власти не усмирил народ Аргентины. Уже осенью того же года страну охватили одна за другой три всеобщие забастовки в Кордове. Президент направил туда войска, которые встретили решительное сопротивление рабочих – там начались баррикадные бои. Эти события всколыхнули другие области. В результате 23 марта 1971 годаЛевингстон был смещен со своего поста, и на его место пришел другой генерал – Алехандро Лануссе. Новый президент, опасаясь радикального полевения страны, как это случилось в Чили, вынужден был пойти на значительные уступки: он проявил готовность к компромиссу с умеренной оппозицией, провозгласил либерализацию режима и допустил легальную деятельность партий. Однако на объявление амнистии политическим заключенным не пошел и выпустил антикоммунистический декрет № 17401. Во внешней политике Лануссе отошел от доктрины «идеологических границ» на позиции «идеологического плюрализма» и первое, что сделал, – встретился с президентом Чили Сальвадором Альенде.

Все эти события стали поводом к активизации деятельности Компартии Аргентины, которая входила в блок левых партий Революционный народный союз, куда помимо нее вошли «непримиримые» радикалы, левые социалисты и христианские демократы. Поскольку блок стоял на позициях расширения стачечной борьбы, то приезд такого агитатора, каким успел зарекомендовать себя Дин Рид, явился бы как нельзя кстати в этих условиях.

Дин покинул Чили в мае. Но прежде чем уехать оттуда, он написал всем своим единомышленникам письмо, в котором хоть и не раскрыл причину своего отъезда из страны, но многое объяснил. Это письмо было опубликовано 25 маяв таких крупных чилийских изданиях, как «Кларин», «Насьон» и других. В нем Дин писал следующее:

«Пришел час, который должен был прийти, час моего расставания. Я прожил четыре месяца бок о бок с вами, столь значительные и для чилийского народа, и для меня лично…

Я приехал в Чили, чтобы быть вместе с вами, чтобы помочь вам, чтобы показать, насколько я разделяю ваше желание жить в свободном и справедливом обществе. Я приехал, чтобы учиться и учить. Ведь когда любят друг друга, как вы и я, то нет учителей и учеников, обе стороны – и учитель и ученик – учатся. Я никогда не забуду те четыре месяца, что провел рядом с вами. Как могут изгладиться из памяти часы, проведенные на шахтах Теньенте и Чукикамата, беседы с крестьянами Консепсьона, встречи с рабочими в Сантьяго, Арика и Вальпараисо! Все эти чилийцы имеют различные представления о жизни, у каждого свое прошлое, но у всех объединяющее их будущее. Все с надеждой и доверием смотрят в будущее – новую Чили.

Мои слова не столько слова прощания, сколько вера в новую встречу. Мы ведь всегда будем рядом друг с другом, когда речь идет о выступлении против несправедливости. Мы будем рядом в любой точке земного шара, где мужчина или женщина защищают свой очаг от иноземного агрессора. Мы будем рядом в любом месте, где рабочие, крестьяне, студенты и интеллигенция борются за мир, в котором нет места несправедливости и войнам.

Мы будем рядом, где есть люди, отстаивающие свои неотъемлемые права, и мы будем бороться вместе с этими людьми – будь то во Вьетнаме, Анголе или Бразилии.

Мы будем рядом и в тех местах, где цветут цветы, сияет солнце, смеется ребенок. Ведь нашим будущим будет мир, где обретают высочайшую ценность самые чистые и гуманные человеческие качества. В этом мире единственным привилегированным классом будут дети, а мужчины и женщины будут дарить свою жизнь не только друг другу, но и всему человечеству, будут солидарны с каждым, кто нуждается в солидарности. Это будет мир, в котором люди будут ощущать боль, если больно соседу. Это будет мир, в котором люди будут жить достойно и мирно.

Чилийцы, я желаю вам счастья на вашем пути. Вы взяли на себя историческую задачу, и я знаю, что вы справитесь с ней. Не сдавайтесь. Всегда следуйте за правдой. Я всегда готов помочь вам. Я обнимаю вас. Дин Рид».

Это письмо вызвало удивление у многих чилийцев, которые его прочитали. Но не теми мыслями, которые были в нем отражены, а самим тоном – в нем автор как будто навсегда прощался с чилийцами. И люди, читавшие это письмо, никак не могли взять в толк, откуда взялась эта интонация. Вот почему это письмо получило название «прощального». Однако интонация эта возникла не случайно.

Дин прекрасно понимал, что поездка в Аргентину является опасной. И хотя ехал он туда как артист и даже брал туда с собой свою жену Патрисию, однако до конца не был уверен, что вернется оттуда живым. Аргентинские спецслужбы могли устроить ему любую провокацию и убрать его при любой удобной возможности. Как это, например, случилось с президентом самого большого профсоюза Аргентины Вандором, которого застрелили на улице неизвестные. Или с бывшим президентом Союза журналистов Аргентины, которого сразила «случайная» пуля полицейского. Однако и не ехать в эту страну Дин тоже не мог: это было не в его правилах – сворачивать с дороги на полпути.

Тем временем 29 маяв крупной чилийской ежедневной газете «Насьон» вместо привычной передовицы было напечатано прощальное приветствие, обращенное к Дину Риду. Его автор, редактор этой газеты Мигель Умберто Агирре, писал: «Правда, гринго, заключается в том, что нам нелегко сказать тебе „гуд бай“, тебе, который никогда ничего не требовал от нас. Мы много раз работали вместе, всегда во имя нашего революционного дела.

Ты сейчас далеко от своей семьи, ты оставил своих близких, чтобы жить в окружении друзей. Ты сейчас далеко от своего дома, от своих родителей, далеко от родины и от своей дочери Рамоны.

Ты оставляешь нас как брат, Дин. Ты оставляешь нас как романтик нашего дела. Ты оставляешь нас, потому что такова твоя судьба – бороться за то, во что ты веришь.

Нас покидает друг.

Ты для нас друг, который отправляется теперь в другую точку планеты, чтобы поднять оружие за счастье других народов.

Мы прощаемся с хорошим товарищем. Поцелуй и обними за нас Рамону. Пусть она простит нас за то, что мы столь надолго задержали ее отца, и пусть поймет, что это было необходимо».

Когда Патрисия узнала, что Дин собирается ехать в Аргентину, она всячески отговаривала его от этой затеи. Поскольку к тому времени их брак превратился в чисто формальный и их связывали только дружеские отношения, Патрисия не могла умолять Дина своим именем. Поэтому она призвала на помощь имя дочери, которую Дин безумно любил. Однако даже это обращение не помогло. Только после этого Патрисия поняла, что эта поездка для Дина скорее не возможность увидеться со старыми друзьями, а нечто гораздо большее. Это была очередная игра на грани, тот самый вплеск адреналина в кровь, без которого Дин уже не мыслил своего существования. Поняв это, Патрисия успокоилась и, когда Дин спросил ее, едет ли она с ним, ответила утвердительно. «В конце концов, если я буду рядом, может быть, он не совершит каких-то необдуманных поступков», – подумала она. Увы, она в очередной раз ошиблась.

Поначалу Дин собирался въехать в Аргентину легально, для чего отослал запрос в аргентинский МИД. Но когда оттуда пришел отрицательный ответ, воспользовался нелегальным каналом, который существовал на границе с Уругваем и которым давно пользовались его аргентинские товарищи. По планам Дина, они с женой должны были пробыть в Аргентине чуть больше недели, после чего Дина ждала новая поездка – в Советский Союз. Там он собирался посетить в качестве гостя Международный московский кинофестиваль, а потом отправиться на гастроли по стране.

Дин и Патрисия приехали в Буэнос-Айрес и поселились в доме своего давнего друга адвоката Эдуардо. Практически с первых же дней их пребывания в Аргентине об этом стало известно руководству главной спецслужбы страны СИДЕ, которое немедленно доложило об этом президенту страны Лануссе.

– Дин Рид – этот тот самый американский певец, который выстирал флаг своей страны в Сантьяго? – поинтересовался президент у главы СИДЕ.

– Тот самый, – подтвердил шеф спецслужбы.

– Известно, зачем он приехал к нам?

– Судя по всему, не в качестве туриста или исполнителя своих песен. По нашим сведениям, он планирует провести здесь какую-то пропагандистскую акцию в поддержку левых.

После этого в кабинете повисла тишина, которая длилась в течение минуты. Все это время президент сидел в своем кресле и глубокомысленно смотрел в окно, а глава спецслужбы не решался отвлечь хозяина кабинета от его мыслей. Наконец шеф СИДЕ не выдержал и поинтересовался:

– Может быть, арестовать его и выслать из страны? Повод для этого у нас есть: он ведь проник к нам нелегально.

– Вот именно, что проник, обведя вас вокруг пальца, – не скрывая своего раздражения, заявил президент. – Теперь о его пребывании здесь известно всем, и стоит вам применить насилие, как об этом тут же раструбят левые газеты. Вы хотите выставить своего президента душителем свобод?

Шеф СИДЕ счел за благо промолчать, понимая, что и в самом деле сморозил глупость. Возникшая в кабинете пауза длилась около минуты, после чего Лануссе подвел итог разговору:

– Не спускайте с этого американца глаз и, как только он задумает что-то противозаконное, немедленно высылайте из страны.

В течение нескольких дней Дин и Патрисия жили в Буэнос-Айресе, стараясь не давать повода властям думать, что они замышляют что-то противозаконное. Дин даже заехал на студию грамзаписи с тем, чтобы разведать обстановку насчет возможных переговоров о выпуске своих пластинок, и сделал зондаж на предмет проведения своих концертов. Побывал он и на киностудии, где встретился с режиссером Энрике Каррерасом, у которого в 60-х снялся в двух фильмах. От него Дин узнал, что тот только что выпустил свою очередную музыкальную комедию с непритязательным названием «Улыбка мамы», где главную роль опять сыграл его постоянный исполнитель – популярный аргентинский певец Палито Ортега.