Текст книги "Дин Рид: трагедия красного ковбоя"

Автор книги: Федор Раззаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

Тем временем за событиями, которые происходили в Чили, внимательно следили и по другую сторону океана – в Москве. Как и Никсон, Леонид Брежнев в те дни тоже регулярно встречался с шефом своей спецслужбы – председателем КГБ Юрием Андроповым, а также аналитиками из Международного отдела ЦК КПСС. И те докладывали генсеку все последние перипетии президентской гонки в Чили и будущие перспективы Альенде. Когда Брежнев получил от Андропова сведения о том, что ЦРУ тайно готовится к вмешательству в политическую борьбу в Чили, Брежнев спросил:

– А твои люди могут как-то помочь Альенде?

– Впрямую этого лучше не делать, Леонид Ильич, – покачал головой Андропов. – Во всяком случае пока. Но мы можем попросить об этом наших коллег из разведок ГДР и Кубы, которые имеют в Чили хорошую агентурную сеть.

– Ты хочешь сказать, что наша сеть там дерьмовая? – В голосе Брежнева зазвенели металлические нотки.

– Я так не говорил, Леонид Ильич, – стараясь сохранять хладнокровие, ответил Андропов. – Просто нам не стоит спешить. Лично мне Альенде тоже импонирует, но мы не может быть полностью уверены в том, какие преобразования он станет осуществлять после прихода к власти.

– Во всяком случае, не хуже, чем его предшественники, которые только и делали, что лизали задницу американцам, – продолжал выражать неудовольствие Брежнев. – Коммунисты Чили поддерживают Альенде, а значит, и мы должны быть на его стороне. У нас есть надежный канал связи с ним, кроме посольского?

– Да, наш представитель в Сантьяго Святослав Кузнецов лично знаком с секретарем Альенде и его любовницей Марией Контрерас Белл.

– Надо же, у него и любовница есть? – оживился Брежнев. – Молодец, Сальвадор! Хотя он, кажется, моложе меня.

– Всего на два года, – уточнил Андропов.

– Все равно молодец, – подвел итог разговору Брежнев и еще раз напомнил Андропову о том, чтобы его ведомство регулярно составляло для него аналитические справки о ситуации дел в Чили.

Выйдя от Брежнева, Андропов через несколько минут был уже у себя в кабинете на Лубянке (здания ЦК КПСС и КГБ находились в пяти минутах ходьбы друг от друга, а на служебной машине это расстояние покрывалось еще быстрее). Проходя в свой кабинет № 370, Андропов на ходу обратился к своему секретарю, чтобы он вызвал к нему начальника Первого главка Сахаровского. Через пять минут тот был уже у председателя.

– Леонид Ильич хочет, чтобы мы держали руку на пульсе событий в Чили, – сообщил Андропов главному разведчику. – Я предложил в этом деле опираться на наших коллег с Кубы и из ГДР.

– Вполне разумное решение, – согласился с шефом Сахаровский. – И те и другие наши давние партнеры.

– Ну, положим, кубинцы не очень давние, – поправил своего подчиненного Андропов.

Председатель говорил правду. В те несколько последних лет кубинцы старались вести независимую от Москвы политику и даже совершали недружественные Кремлю акции. Так, в январе 1968 годана Кубе прошел суд над тридцатью пятью членами просоветской «микрофракции», которых приговорили к длительным срокам тюремного заключения за «подпольную пропаганду, направленную против линии партии». Сразу после этого с Кубы был выслан главный советник КГБ при кубинском МВД Рудольф Шляпников. Короче, ситуация для Москвы складывалась крайне неблагоприятная. В итоге в Кремле решили надавить на Кастро экономически: сократить поставки нефти в эту страну. В итоге на Кубе стали останавливаться сахарные заводы и фабрики. Кроме этого, пресекся и денежный поток, который шел из Москвы в Гавану. После этого Кастро пошел на примирение. И первое, что сделал: безоговорочно поддержал ввод советских войск в Чехословакию в августе 68-го. За что Москва возобновила экспорт нефти и выделила Кубе значительные средства на поднятие экономики (к концу 1969 года Куба должна была Советскому Союзу 4 миллиарда долларов).

Вместе с экономическими связями крепли и связи двух разведок. Именно в 1970 годукубинская госбезопасность (ДГИ) под давлением Москвы начала избавляться от сотрудников, которых КГБ считал антисоветски настроенными. А рядом с кабинетом начальника ДГИ Мануэлем Пиньеро Лосадо теперь расположилась целая группа сотрудников КГБ во главе с генералом Виктором Семеновым. Именно на них теперь и возлагались обязанности по координации действий ДГИ и КГБ в плане последних событий в Чили.

Что касается восточногерманской разведки («Штази»), то тут Андропов был полностью спокоен. В плане разведывательной деятельности это была самая сильная из восточноевропейских спецслужб и самая преданная Москве. Еще летом 1960 годаМосква определила восточным немцам в качестве приоритетных направлений Ближний Восток и Африку, а в середине 60-х к этому списку добавилась и Латинская Америка. Немцы с радостью с определенными им направлениями согласились, поскольку увидели в них прекрасную возможность установить экономические связи и добиться признания ГДР хотя бы государствами третьего мира (многие страны игнорировали ГДР, поддерживая боннскую доктрину Галльштейна, призывавшую к разрыву дипломатических связей с любой страной, официально признавшей ГДР). Восточногерманские политики давно симпатизировали Альенде и были чрезвычайно заинтересованы в его приходе к власти. Кроме этого, Андропов знал, что в окружении Альенде было несколько людей, которые работали на «Штази».

В самом конце аудиенции, когда Сахаровский уже собирался покинуть кабинет Андропова, шеф КГБ внезапно спросил:

– Я слышал, что наш старый знакомый Дин Рид опять отличился?

– Да, выстирал американский флаг у посольства США в Сантьяго, – не в силах скрыть улыбки, ответил Сахаровский.

– Чем закончилось дело, известно?

– Хорошо закончилось, Юрий Владимирович: отпустили парня.

– А как ваши успехи по линии его проверки?

– А в чем дело, Юрий Владимирович? – удивился Сахаровский.

– Сегодня в идеологическом отделе ЦК я слышал разговор, что после этого случая с флагом Дина Рида могут пригласить на гастроли в Советский Союз. Во всяком случае, Министерство культуры об этом ходатайствует. И мы должны дать свои рекомендации парню.

– Значит, дадим, – улыбнулся Сахаровский. – Пусть поет свои песни, тем более что вам лично он тоже нравится.

– Да уж, Александр Михайлович, лучше он, чем Элвис Пресли, – по губам Андропова пробежала легкая усмешка. – Хотя мои сын и дочь почему-то любят последнего.

В те дни Дин находился уже не в Чили – он отправился к себе на родину в США, чтобы встретиться с родителями и друзьями, которых у него там продолжало оставаться много, несмотря на то что многие американцы считали его предателем. Отец Дина в ту пору уже жил один, поскольку они с Рут Анной незадолго до этого развелись. Дин заехал к нему в первые же дни своего приезда в США, и встреча их хоть и не получилась слишком теплой, однако была вполне дружеской. К тому времени Сирил уже окончательно смирился с тем, что его сын стал убежденным «красным», и привычного раздражения не выказывал. Что Дина откровенно радовало. Он даже уловил в репликах отца откровенную иронию, в то время как раньше в них присутствовали либо желчь, либо злость.

– Надеюсь, тебе хорошо платят в твоем Конгрессе мира? – спросил Сирил у сына, когда они расположились на крыльце их ранчо в плетеных креслах и с бутылками пива в руках.

– Это организация называется Всемирный совет мира, – поправил отца Дин.

– Да как бы она ни называлась, суть одна: срубить побольше денег под прикрытием популярных лозунгов, – засмеялся Сирил.

– А тебя не удивит, отец, если я скажу, что денег со своего пребывания в этой организации я не имею? – спросил Дин.

Сирил оторвался от своей бутылки с пивом, которую он уже подносил ко рту, и с удивлением воззрился на Дина. После чего сказал:

– Я всегда знал, что ты, Дин, полный профан в бизнесе. Как можно торговать своим именем и не брать за это денег?

– Я достаточно получаю в других областях своей деятельности, – ответил Дин.

– Но разве деньги бывают лишними? Нет, ты все-таки полный профан, – остался при своем мнении Сирил и вновь вернулся к своему пиву.

В тот день они долго общались, обсудив множество различных тем. И Сирил почти ни разу не выказал раздражения, хотя многое из того, о чем говорил Дин, ему откровенно не нравилось. Отец сорвался только однажды, когда речь у них зашла о преступности, захлестнувшей Америку. Дин высказал свое возмущение, что федеральная власть дала слишком большие права ФБР, приняв закон, согласно которому агенты Федерального бюро теперь могли вскрывать любое частное письмо, а также осудил власти штата Колорадо, которые разрешили полицейским врываться в дома подозреваемых в преступлениях без стука.

– Под этими законами ясно читается политический подтекст. Так власть собирается бороться с инакомыслящими, с теми же «Черными пантерами», например, – заявил возмущенный Дин.

На что немедленно получил выговор от отца.

– У тебя, видно, совсем мозги съехали набекрень от «красной» пропаганды. Ты во всем видишь одну сплошную политику! Ты даже не хочешь понять, что все эти законы могут быть продиктованы вполне житейскими проблемами. Полицейским дали право врываться в дома подозреваемых без стука, потому что только так можно поймать за руку торговцев наркотиками. Иначе они всю свою дурь скинут в унитаз. А частные послания надо вскрывать, чтобы не допустить распространения порнографии.

Ты, Дин, не живешь в Америке, поэтому ничего не понимаешь в том, что здесь происходит. Я вообще считаю, что мы слишком либеральничаем с преступниками, и готов обеими руками голосовать, чтобы таких законов принималось еще больше. Я голосую за отмену условно-досрочного освобождения и за восстановление во всех штатах смертной казни. Давно пора покончить с этими телячьими нежностями к отбросам общества, со сладкоречивостью и хныкающими просьбами о снисхождении со стороны высоколобых либералов.

– Я, по-твоему, тоже либерал? – спросил Дин.

– Ты просто запутавшийся дурак, – выдохнул Сирил, после чего резко поднялся из своего кресла и ушел в дом, громко хлопнув дверью.

Это был единственный раз, когда нервы отца не выдержали. А в целом отец с сыном очень даже мило пообщались.

А в это время ситуация в Чили все больше накалялась. Голосование в Конгрессе должно было состояться в конце октября, а пока все будущие участники этого процесса лихорадочно готовили почву для собственной победы. Правые, при поддержке Вашингтона, пытались заручиться поддержкой христианских демократов, чтобы протащить кандидатуру Алессандри. Часть демократов дрогнула, получив за свою сговорчивость солидные вознаграждения из тех 250 тысяч долларов, которые ассигновал Белый дом. Однако таких продажных политиков оказалось недостаточно для того, чтобы правые победили. Большая часть конгрессменов от ХДП пошла за своим левоцентристским крылом и высказалась за поддержку Альенде. Правда, и Альенде здесь не подкачал, пообещав христианским демократам целый ряд серьезных уступок в случае своего прихода к власти.

В частности, он обещал не проводить экспроприации без санкции закона, не увольнять администрацию по идеологическим соображениям, не нарушать свободу средств массовой информации и существующие права собственности на них, не вмешиваться в дела армии, которая должна была оставаться вне политики, не создавать параллельные вооруженные формирования наподобие «рабочей милиции». Альенде согласился на все эти требования, настояв лишь на одном – на праве президента назначать командующего сухопутными войсками.

Естественно, про эти договоренности почти сразу стало известно в Вашингтоне. Когда Хелмс доложил об этом Никсону, тот задал всего один вопрос:

– Что нужно делать?

Ответ последовал столь же короткий, как и вопрос:

– «Трек-2».

Никсон выдержал небольшую паузу, после чего сказал:

– Ну что ж, действуйте. Какая-нибудь дополнительная помощь вам нужна?

– Поскольку дело впрямую касается армии, нам понадобится помощь военных: в частности, военной разведки.

– Хорошо, вам окажут такую помощь, – пообещал президент.

28 сентябрязаместитель директора ЦРУ генерал Кашмэн пригласил к себе заместителя начальника военной разведки (РУМО) генерала Джона Фильпотта. На встрече, которая длилась больше часа, два генерала договорились о сотрудничестве по всем вопросам, касающимся Чили. В тот же день американскому военному атташе в Сантьяго была послана тайная депеша следующего содержания:

«В тесном сотрудничестве с директором ЦРУ или в его отсутствие с заместителем попытайтесь установить контакты с руководящими лицами в армии, способными на активную роль в любой операции против Альенде на его пути к власти. Вы не должны ни извещать посла об этом письме, ни даже намекать на его содержание. Свои действия координируйте с директором ЦРУ – этим письмом вам дается такое разрешение».

Несмотря на то что эта депеша пришла по тайному каналу армейских шифровальщиков, посол США в Чили Эдвард Корри уже спустя сутки узнал о ее существовании. Это стало возможным благодаря его связям с разведкой Госдепартамента.

Главнокомандующим чилийской армии в то время был 57-летний генерал Рене Шнейдер. Это был честный служака, который стоял на принципиальной позиции – армия в политике не участвует. Поэтому даже мысли переманить его на свою сторону у организаторов военного переворота не возникало. Так что единственным средством убрать принципиального генерала с пути было его физическое устранение.

Кстати, посол США Корри еще 21 сентябрясообщал в своем тайном донесении помощнику президента по национальной безопасности Генри Киссинджеру и помощнику госсекретаря Чарльзу Мейеру, что в интересах успеха операции «Трек-2», или «Гамбит Фрея», необходима «нейтрализация» Шнейдера. Но тогда эти действия посчитали несвоевременными. К середине октябрятакие условия созрели, поскольку заговорщики нашли человека, который готов был заменить Шнейдера. Это был отставной генерал чилийской армии Роберто Вио Морамбио (в качестве запасного варианта рассматривался другой генерал – Валенсуэла). В случае успеха переворота ЦРУ пообещало Вио 20 тысяч долларов наличными и полис на 250 тысяч долларов в качестве страховки жизни его самого и его сподвижников.

Сигналом к началу переворота должно было стать похищение генерала Шнейдера. Его наметили на 19 октября. Утром того дня группа офицеров-заговорщиков должна была перехватить главнокомандующего по дороге из дома в Министерство обороны и спрятать в укромном месте на окраине Сантьяго. Однако этот план провалился – генерал изменил маршрут следования и в расставленную ловушку не попался. Та же история повторилась и на следующий день. И только 22 октября, за два дня до голосования в Конгрессе, заговорщикам сопутствовала удача. Около восьми часов вечера на одной из улиц Сантьяго заговорщики блокировали с двух сторон кортеж Шнейдера и, перестреляв охрану, смертельно ранили главнокомандующего (в него угодили три пули).

Когда эта новость достигла Вашингтона, Хелмс доложил Никсону о сложившейся ситуации:

– Нами были приложены максимальные усилия. Теперь довести до конца государственный переворот могут только сами чилийцы. Их подвели к той черте, за которой открывается военное решение проблемы.

– Будем надеяться, что наши усилия не окажутся напрасными, – подвел итог разговора президент.

Но Никсон ошибся. Покушение на генерала Шнейдера сплотило нацию и заставило даже колеблющихся отдать свои голоса в пользу Альенде. В результате 24 октябряболее чем 3/4 голосов Национальный конгресс избрал Сальвадора Альенде президентом Чили. Большая часть чилийцев ликовала, хотя все праздничные церемонии были отменены ввиду тяжелого состояния генерала Шнейдера. На следующий день в 7 часов 52 минуты генерал-конституционалист скончался. В Чили был объявлен трехдневный национальный траур. Сразу после него новым главнокомандующим чилийской армии был назначен генерал Карлос Пратс, а командующим военным округом в Сантьяго стал генерал Валенсуэла – тот самый генерал, который рассматривался стратегами ЦРУ как один из главных организаторов военного переворота. Это назначение, а также ряд других факторов явились для Вашингтона теми предвестниками, которые сохраняли пусть слабую, но все-таки надежду на то, что приход Альенде к власти продлится недолго. Поэтому сказать, что Белый дом был полностью деморализован в те дни, было нельзя. Все те ведомства, которые проморгали приход Альенде к власти, не собирались складывать оружие и готовились к очередным баталиям на ниве тайной войны.

Между тем Дин Рид вернулся из Америки в Чили и продолжал оказывать помощь «Народному единству» в качестве активного пропагандиста его идей. Правда, флаги он больше не стирал и не совершал других подобных акций, однако без дела тоже не сидел. Например, он перечислил несколько тысяч долларов из своих киношных и концертных гонораров на счет «Народного единства». А когда на его имя пришло письмо от некой чилийской девушки Хулии, которая обвиняла его в том, что благодаря ему потеряла работу и вынуждена уехать из страны, Дин решил ответить этой девушке публично, поскольку эта полемика была выгодна «Народному единству».

Хулия обвиняла Дина в том, что до сентябрьских выборов она работала в одной американской компании, но после победы Альенде эта компания свернула свою деятельность в Чили и уволила всех своих работников. Дин написал Хулии открытое письмо, которое опубликовали сразу несколько левых изданий. В нем он объяснил девушке, а с нею и тысячам других чилийцев, разделяющих ее взгляды, что они заблуждаются в том, что в их бедах повинен он или «Народное единство». Дин писал, что американские компании давно сосут соки из чилийской экономики, набивая свою мошну миллионными прибылями, а чилийцам платя жалкие крохи. «Вы должны строить собственную сильную экономику, которая будет опираться на свои кадры», – писал Дин. В конце своего письма он резюмировал, обращаясь к Хулии, что она поспешила уехать из страны, поскольку в скором времени новое правительство сумеет создать достаточное количество новых рабочих мест без помощи иностранных компаний.

Тем временем 3 ноября 1970 годав Сантьяго прошла торжественная церемония вступления Сальвадора Альенде в должность президента страны. Торжество проходило в президентском дворце Ла Монеда при участии множества людей: здесь были политики, общественные деятели, люди науки и искусства. За пределами дворца, на площади, собрались тысячи людей, которые своим приходом сюда хотели выразить восхищение талантом и мужеством нового президента, который пусть с третьей попытки, но все же сумел встать у руля власти. Дин Рид тоже был там и собственными глазами видел и толпы восторженных людей у дворца, и саму церемонию. По его словам: «Тогда я единственный раз в жизни оказался в обстановке, которая внешне походила на ту, что окружала меня, когда я приехал в Южную Америку в качестве молодой свежеиспеченной голливудской звезды. Теперь на мне был солидный черный костюм, как и на всех других мужчинах, за исключением военных, надевших парадные мундиры. Женщины были в роскошных нарядах. В бокалах пенилось шампанское, которое разливали лакеи в ливреях.

Но все сходство с той обстановкой было только внешним. Вся элегантность была лишь данью официальному протоколу. А вот разговоры, которые велись во время этого вечера, так же отличались от банальностей, которыми обмениваются в высшем обществе, как ковбой отличается от своего босса. И неудивительно: ведь многие из присутствовавших впервые участвовали в подобном торжестве. Впервые в истории представители народа встретились в президентском дворце Ла Монеда…»

Дин видел, как прежний президент Эдуардо Фрей передал Альенде президентскую повязку и сказал несколько напутственных слов своему преемнику. Дин находился в толпе людей и вместе со всеми аплодировал этой церемонии. Рядом с ним стоял статный военный в парадном генеральском мундире. Аплодируя вместе со всеми, он повернул голову в сторону Дина и сказал:

– Ваша приверженность новому президенту поражает многих.

– Вы меня знаете? – спросил Дин, внимательно вглядываясь в лицо собеседника и мысленно отмечая, что это лицо он где-то уже видел.

– Кто в Чили не знает Дина Рида, – усмехнулся генерал. – Вы, наверное, единственный американский артист, чье творчество в равной мере нравится разным слоям чилийцев. Хотя ваши политические воззрения разделяют далеко не все.

– Спасибо за откровенность, – поблагодарил Дин своего собеседника. – Позвольте узнать ваше имя.

Однако ответа он не дождался: в этот момент Альенде направился на балкон президентского дворца, чтобы выступить перед тысячной толпой, собравшейся на площади, и генерал покинул общество Дина. Но имя его он все равно узнал. Повернувшись к даме, которая во время их разговора стояла по другую сторону генерала, Дин поинтересовался у нее:

– Кто это?

– Генерал Аугусто Пиночет, – ответила дама, не скрывая своего удивления неосведомленностью Дина.

Ее удивление было понятно: начальника Генерального штаба в Чили знали многие. Дин тоже неоднократно слышал его имя и даже один раз видел генерала по телевизору, однако запомнить его так и не удосужился. Однако очень скоро имя и лицо этого человека станут известными на весь мир. И Дин тоже запомнит Пиночета на всю жизнь.

А в это время в своей речи перед собравшимися на площади Альенде говорил: «Я всего лишь обычный человек с присущими мне слабостями и недостатками. Мне приходилось в прошлом терпеть поражения, но сегодня я воспринимаю победу с полным пониманием ее значения, победу, которая не является моей личной победой. Я разделяю ее с народом, который вместе со мной 4 ноября войдет в президентский дворец Ла Монеда».

Слушая президента, Дин справедливо считал, что в этой победе есть и его заслуга. Ведь та его акция с флагом у посольства США имела большой резонанс не только в Чили, но и во многих странах мира (в основном благодаря стараниям левых изданий). И на президентской церемонии в Ла Монеда Альенде не преминул лично пожать Дину руку и поблагодарить его за тот вклад, который он сделал для победы левых сил.

– Надеюсь, это не последняя ваша помощь нашему делу? – спросил Альенде у Дина, когда толпа фоторепортеров запечатлела их крепкое рукопожатие.

– Я готов хоть завтра выполнить любое ваше поручение, товарищ президент, – ответил Дин.

– Ну, завтра не надо, а вот если вы включитесь в культурную программу нашего блока, которую мы собираемся начать осуществлять уже в ближайшие месяцы, мы будем вам очень благодарны.

– Считайте, что я уже участвую в этой программе, – ответил Дин, широко улыбаясь.

В тот день ликовал не только Сантьяго, но и вся республика. Дин увидел это воочию, когда возвращался поздно ночью в гостиницу «Конкистадор». Столица Чили превратилась в место всеобщего праздника искусств, какого эта страна никогда прежде не видела. На двенадцати сценах, воздвигнутых под открытым небом в разных местах центра города, в атмосфере всеобщего ликования безостановочно сменяли друг друга ведущие художественные ансамбли и отдельные исполнители. Причем среди артистов были не только политически ангажированные коллективы, но и вполне официальные: симфонические оркестры, Национальный балет, труппа Института театра, а также многие известные поэты, актеры цирка, оперетты и т. д. Как писала Джоан Хара:

«Это было замечательное событие, и праздничные толпы заполонили весь центр города. Улицы были закрыты для транспорта, и массы людей всех возрастов прогуливались, смотрели и слушали выступления на открытом воздухе. Отовсюду звучала музыка, доносился запах эмпанадос, жареных земляных орешков, тянуло дымом костров, над которыми жарили мясо на вертеле, а от одной сцены к другой перекатывалось громовое эхо аплодисментов…»

Спустя несколько дней Дин уехал в Италию, рассчитывая в следующем месяце снова вернуться в Чили. В Риме его застала весть о том, что Нобелевский комитет присудил премию в области литературы советскому писателю Александру Солженицыну. Новость была из разряда неновых, и Дин узнал об этом еще месяц назад (присуждение состоялось 8 октября), однако активное осмысление этого события началось у Дина именно в эти дни, когда он скопом познакомился с откликами на это событие как в англоязычных изданиях, так и в итальянских.

Отклики были разные: как восторженные, так и диаметрально противоположные. Причем разброс мнений присутствовал даже в коммунистических изданиях. Например, газета американских коммунистов «Дэйли уорлд» осудила это присуждение, а «Унита» (издание КП Италии) и «Юманите» (издание КП Франции), наоборот, одобрили. Столь разный подход к этому событию был не случаен и вызван был прежде всего теми проблемами, которые существовали внутри этих компартий. Ведь августовские события 68-го в Чехословакии раскололи мировое коммунистическое движение, и этот раскол за два минувших года не только не исчез, но еще больше углубился. И тот спор, который возник в недрах многих компартий Запада по поводу присуждения Солженицыну Нобелевской премии, высветил эту проблему с новой силой.

Дин не читал произведений Солженицына и был знаком только с аннотацией к одному его роману – «Август четырнадцатого», с которого, собственно, и начался скандал. До этого на Западе тоже выходили книги Солженицына (в антисоветском издательстве «Посев» в ФРГ), однако именно «Август…» стал отправной точкой для Запада в его активном пропагандировании Солженицына. До этого он был для западных идеологов всего лишь гонимым писателем (в ноябре 1969 годаписателя исключили из Союза писателей СССР), а теперь был возвеличен до главного борца с режимом. И все потому, что «Август четырнадцатого» был самым антисоветским его романом (в нем под другим углом описывались события, предшествовавшие Октябрьской революции).

В конце 1970 годагамбургский журнал «Штерн» выступил с большим материалом в связи с изданием в ФРГ этого романа, который и побудил Дина написать Солженицыну открытое письмо. Этот поступок был вызван вовсе не тем, что Дин прекрасно понимал, как иная позиция может отразиться на его карьере в Советском Союзе, которая там только начиналась. В конечном счете он мог и не встревать в эту полемику и тем самым имел возможность сохранить свою репутацию незапятнанной. Но он поступил иначе, поскольку был твердо убежден в том, что Солженицын творит несомненное зло своей родине. И для Дина было неважно, осознанно творится это зло или по неведению.

Дин упорно стоял на той точке зрения, что в сложившихся в мире условиях нельзя было позволять критиковать одну из ведущих держав мира, которая вела изнурительную холодную войну с другой сверхдержавой – США, которую Дин считал виновницей этой самой холодной войны (даже несмотря на то, что она была его родиной). Причем Дин не был против критики вообще, но в данном случае он был уверен – эта критика рождена на свет не из благих намерений, а исключительно по политическим мотивам и во многом благодаря помощи врагов. Не случайно поэтому деяния советских диссидентов находили самый горячий отклик в стане самых реакционных деятелей Запада, и особенно в ФРГ, где неонацисты буквально грезили реваншем за май 45-го. А произведения того же Солженицына печатали издания, которые щедро оплачивались ЦРУ. Да и нынешнее присуждение ему Нобелевской премии было больше политическим актом, чем общественным: антисоветские круги на Западе хотели таким образом нанести удар по передовой коммунистической державе в тот самый момент, когда левые идеи торжествовали: во Вьетнаме войска вьетконговцев одерживали одну победу за другой, а в Латинской Америке появилась вторая Куба – Чили. Так что Солженицын подвернулся недругам Москвы как нельзя кстати.

«Август четырнадцатого» расхваливался на Западе на все лады, причем не по причине его выдающихся литературных особенностей, каковых в нем было немного, а исключительно из-за темы. По задумке восхвалителей «Августа…», эта книга должна была представить западному обывателю родину Великого Октября как «тюрьму народов». Некоторые западные журналисты в своих статьях, посвященных этой книге, так и писали: дескать, советские люди и сегодня живут в постоянном страхе перед всемогущим КГБ и даже боятся разговаривать по телефону, зная, что их могут подслушивать секретные службы. Дин, который побывал в Советском Союзе и пробыл там три месяца, как никто другой знал, что подобные статьи – откровенный бред воспаленной фантазии журналистов, которые либо никогда не были в этой стране, либо были, но предпочитают писать о ней откровенную неправду по заданию своих антисоветски настроенных хозяев.

Многочисленные встречи с советскими людьми в самых разных городах Советского Союза наглядно продемонстрировали Дину, что люди этой страны если и боятся чего-то – так это только новой войны, которую могут развязать капиталисты. А в целом это очень открытые и добросердечные люди, уверенные в своем будущем. И называть их «дрожащими от страха и забитыми кроликами», как написал один американский журналист, было верхом цинизма. Поэтому, решаясь на свой открытый ответ Солженицыну, Дин имел в виду именно это, а не что-нибудь другое. И хотя он знал, что после этого поступка определенная часть советской интеллигенции отвернется от него (о чем его еще предупреждал Купцов-старший), он не испугался этого: за те годы, что он занимался политикой, он уже привык к тому, что кто-то не просто его не любит, а откровенно ненавидит.

Открытое письмо Александру Солженицыну Дин написал в декабреи передал в советское посольство. После чего вернулся в Чили, чтобы участвовать в культурной программе блока «Народное единство». Планы у Дина были масштабные: он собирался снять документальный фильм о ситуации в Чили, дать несколько концертов и участвовать в создании в провинции народных театральных коллективов. Этими планами Дин поделился с советским журналистом В. Весенским из газеты «Комсомольская правда», который за последние годы первым из представителей советской прессы взял у него интервью прямо в номере гостинице «Конкистадор» (статья под названием «Этот флаг не отмыть» будет опубликована 26 декабря).

Тем временем Альенде сформировал коалиционное правительство, в которое вошли представители всех партий «Народного единства»: три социалиста, три коммуниста, три радикала и несколько других представителей от блока левых сил. И хотя это правительство не имело всей полноты власти и его сторонники составляли меньшинство в Конгрессе, однако ему удалось на первых порах, в обстановке общей эйфории, охватившей общество, начать в стране широкомасштабные преобразования, которых Чили до этого еще не знала. Дети до 15 лет стали ежедневно получать по пол-литра молока бесплатно, была повышена зарплата, приняты меры по борьбе с безработицей. Альенде отменил более 20 декретов о повышении цен, ввел бесплатное медицинское обслуживание, распустил специальные отряды карабинеров, которые до него прославились своей жестокостью при подавлении народных выступлений. На государственных предприятиях стали создаваться советы с участием администрации, рабочих и профсоюзов. Они получили право изменять условия труда рабочих и решать вопросы экономического планирования.