Текст книги "Дин Рид: трагедия красного ковбоя"

Автор книги: Федор Раззаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

– А для меня ролей у тебя нет? – как бы в шутку спросил Дин.

– Увы, Дин, но твоя персона вряд ли устроит боссов киностудии, – развел руками Каррерас. – Но я слышал, что ты и в Италии испытываешь такие же трудности?

– К сожалению, это правда, – подтвердил этот слух Дин. – Моя политическая активность у многих как кость в горле. Впрочем, их понять можно. Господа капиталисты не хотят платить мне гонорары, зная, что половину из них я буду отдавать коммунистам.

– А не отдавать нельзя? – поинтересовался Каррерас.

– Это моя принципиальная позиция, – пряча улыбку, ответил Дин.

– В таком случае тебе легче сниматься у коммунистов.

– Судя по всему, к этому все идет, – ответил Дин и первым протянул ладонь для прощального рукопожатия.

Но за всеми этими посещениями Дин не забывал и о главном, ради чего он сюда приехал, – о пропагандистской акции. Ею должна была стать пресс-конференция, на которой Дин собирался озвучить свое воззвание к аргентинскому народу. Организовать это мероприятие взялся Эдуардо и группа товарищей из числа коммунистов и левых социалистов. Местом проведения акции решено было выбрать адвокатскую контору Эдуардо. Что касается привлечения к этому делу представителей средств массовой информации, то их решено было предупредить буквально за час до акции, чтобы власти не успели что-либо предпринять.

Пресс-конференция Дина состоялась 22 июня. В небольшой зал набилось столько журналистов, что яблоку негде было упасть. Здесь были представители нескольких крупных газет, а также операторы сразу с четырех телеканалов и нескольких радиостанций, которые оперативно транслировали происходящее на всю страну. В результате в эфир было выпущено следующее обращение Дина:

«Я всегда полагал, что каждый человек не только имеет право, но и обязан участвовать в борьбе против несправедливости. Если же речь идет о деятеле искусства, об актере, которому посчастливилось иметь успех, то он тем более обязан использовать свое влияние ради победы мира и социального прогресса на земле. Писатель использует в борьбе за мир свое перо, киноактер свои фильмы. Певец может употребить в качестве оружия гитару, революционер же, сражается ли он в тропических джунглях Южной Америки или в каменных джунглях городов, вынужден взяться за винтовку, чтобы силой отстоять права народа против посягательства агрессоров, которые пытаются навязать свою волю большинству населения в тех странах Южной Америки, где власть захватили военные диктатуры. Восстание народа – это лишь реакция на долгие годы террора. Тысячи детей умирают, не получая медицинской помощи, миллионы людей живут в постоянном страхе, что не смогут прокормить свою семью; их дети каждый вечер голодными ложатся спать. Но есть и другие виды уже явного террора. Это когда аргентинское правительство бросает против мирной демонстрации полицию и солдат; когда пытаются подавить забастовку рабочих, выступающих за улучшение условий жизни, когда сотни аргентинцев подвергаются пыткам в застенках.

Народ Аргентины имеет в сотни раз больше прав выступать против своих угнетателей, чем мои предки, американские поселенцы, которые в 1776 году сбросили иго английской метрополии…

Я много лет не был в Аргентине и теперь чувствую, что просто обязан внести свой, пусть весьма скромный, вклад в дело солидарности с аргентинским народом, который я очень люблю. Я хочу сказать этому народу, что мы, живущие в Европе, знаем о его трудной и справедливой борьбе. Пусть он знает, что мы считаем военную диктатуру в Аргентине не менее жестокой, чем власть греческой хунты.

Я должен это сказать; ведь если сегодня позволить диктатору безнаказанно попирать права аргентинского народа, завтра это может случиться с народом Италии или США.

Я знаю, что правое дело во всем мире выиграют и без моей помощи, но полагаю, что моя жизнь обретет смысл в том случае, если в победе прогрессивных сил будет и мой вклад».

Пресс-конференция длилась примерно около часа, после чего Эдуардо дал команду сворачиваться. Дин не стал спорить и объявил о закрытии мероприятия. Когда все журналисты покинули помещение конторы, Эдуардо сообщил Дину, что заметил на улице нескольких подозрительных мужчин.

– Они явно из СИДЕ или военной разведки, – предположил Эдуардо.

– Думаешь, они хотят меня арестовать? – спросил Дин.

– Может быть.

– Тогда почему они не сделали это до пресс-конференции?

– Либо опоздали, либо на тот момент у них еще не было повода, – ответил Эдуардо.

Дин выглянул в окно, однако ничего подозрительного на улице не заметил.

– Кажется, страхи оказались напрасными, – повеселевшим голосом сказал Дин и начал собираться домой.

Идти ему было недалеко – квартира Эдуардо находилась в нескольких куадрах (кварталах) от его адвокатской конторы. Поскольку сам Эдуардо собирался покинуть свое рабочее место чуть позже, Дин вышел на улицу один. Там он еще раз внимательно огляделся по сторонам и, не обнаружив ничего подозрительного, двинулся в путь. Однако едва он свернул за угол, как один из автомобилей, стоявших на другой стороне улицы, двинулся следом за ним.

Когда Дин, пройдя несколько сот метров, был уже в полной уверенности, что опасность миновала, чуть впереди его затормозил автомобиль. С двух сторон из него вышли трое мужчин в штатском и окружили Дина. Один из этих мужчин, темноволосый усач, извлек из внутреннего кармана своего пиджака удостоверение офицера СИДЕ, раскрыл его перед носом у Дина, после чего предложил ему сесть в их автомобиль.

– А в чем дело? – поинтересовался Дин.

– Дело в пустой формальности, которую мы должны устранить с вашей помощью в нашем ведомстве, – ответил усач.

– И сколько времени отнимет у меня эта формальность? – продолжал упорствовать Дин, хотя прекрасно понимал, что сесть в автомобиль ему все равно придется. Просто ему хотелось лишний раз поиграть на нервах у агентов охранки.

– Все будет зависеть лично от вас, – все таким же спокойным голосом ответил усач.

После этого Дин не стал больше препираться и шагнул к автомобилю. В глубине души он продолжал верить, что серьезных поводов для своего длительного задержания не давал. Однако уже ближайшее будущее показало, как глубоко он заблуждался.

О том, что он угодил в серьезный переплет, Дин догадался в тот самый момент, когда автомобиль подъехал к воротам здания, которое Дин хорошо знал. До этого он думал, что его доставят в полицейское управление или в штаб-квартиру СИДЕ, но его привезли прямиком в тюрьму «Вила Давото», в которой он однажды уже имел несчастье побывать – летом 1965 года. И теперь, когда ворота тюрьмы закрылись за их автомобилем, Дин понял, что выйти отсюда ему будет непросто. Единственное, что немного грело душу Дину, было то, что в этой тюрьме начальником работал человек, который произвел на него неплохое впечатление. Впрочем, Дин не был уверен в том, что этот начальник до сих пор работает здесь. Увы, опасения подтвердились.

Когда агенты СИДЕ передали Дина в руки тюремных работников, те отвели его по уже знакомому маршруту в кабинет начальника тюрьмы. Но когда Дин перешагнул порог кабинета, он увидел за столом совершенно незнакомого ему седовласого мужчину в генеральском мундире. Мужчина склонился над столом и что-то сосредоточенно писал, не обращая внимания на гостя. Дин не обиделся на эту невнимательность, поскольку ничего иного встретить здесь не рассчитывал. И пока начальник был увлечен своим делом, Дин успел осмотреться. Он отметил, что в этом кабинете мало что изменилось за те пять лет, что он здесь не был. Тот же массивный деревянный стол напротив окна, шкаф в углу, кресла. Другими были только шторы и портрет президента над столом: теперь на нем красовался генерал Лануссе.

Начальник наконец закончил писать и, отложив в сторону изящную ручку с золотым пером, вперился в гостя взглядом. Дин первым нарушил тишину:

– Пять лет назад в этом кресле сидел другой человек. Где он?

Начальник ответил не сразу. Аккуратно сложив листы бумаги, на которых он писал, в одну стопку и спрятав их в ящик стола, он поднялся со своего кресла и подошел к Дину. Встав напротив него и сложив руки за спиной, начальник произнес:

– Очевидно, вы имеете в виду полковника Рикардо Мартина. Догадываюсь, чем он сумел произвести на вас впечатление, если вы интересуетесь в первую очередь его судьбой, а не своей. Обычно посетители этого кабинета требуют адвоката, грозят всяческими карами за нарушение их прав.

– Я не такой, – все тем же спокойным голосом произнес Дин.

– Я это понял, – по губам начальника пробежала легкая усмешка.

– Так чем на меня произвел впечатление ваш предшественник? – после короткой паузы вновь задал вопрос Дин.

– Наверняка он вел с вами философские беседы, это он любит.

– А вы, судя по всему, не философ?

– Моя философия проста: никакой философии. Тем более в тюрьме. Здесь люди должны дрожать от страха и молить господа, чтобы он поскорее вытащил их отсюда и никогда больше не возвращал. А Мартин устроил из тюрьмы чуть ли не санаторий. За что, собственно, и пострадал. – Сказав это, начальник вернулся к столу и, опускаясь обратно в кресло, закончил свою речь сообщением: – Ваш Рикардо Мартин отправлен в отставку и сейчас, наверное, выращивает розы в своей оранжерее, кажется, в Кильмесе. Так что вести умные беседы вам будет не с кем.

– А я не собираюсь вести с вами умные беседы: их будет вести с вами мой адвокат, – меняя тон на более решительный, произнес Дин. – Я могу с ним связаться?

– Сможете, но не сейчас. Я же сказал, что это заведение перестало быть санаторием с тех пор, как я его возглавил. И вам придется выполнять те приказы, которые установил здесь я.

Сказав это, начальник нажал на кнопку вызова и приказал надзирателю отвести Дина в камеру. Когда они шли по длинному тюремному коридору, надзиратель шепотом сообщил Дину, что является давним его поклонником.

– Я помню еще ваш первый приезд в Аргентину, мистер Рид, – сказал тюремщик. – Это было грандиозное зрелище. А еще у меня дома до сих пор хранятся несколько ваших пластинок. Правда, они датированы серединой 60-х, а в последние годы ваши диски у нас не выходят.

– Это происходит не по моей вине, – сообщил надзирателю Дин.

– Я понимаю, все дело в политике, – вновь зашептал тюремщик.

В этот момент они подошли к дверям камеры, в которой Дину предстояло сидеть.

– Это одиночка? – спросил Дин, когда надзиратель вставил ключ в замочную скважину.

– Да, мистер Рид, – кивнул тюремщик. – Причем вас приказано посадить в блок, где сидят уголовники. Поэтому будьте осторожны с этой публикой.

Едва дверь открылась, Дин шагнул в камеру. Однако прежде, чем надзиратель успел уйти, Дин поинтересовался его именем.

– Меня зовут Карлос, – последовал короткий ответ, после чего дверь захлопнулась.

Камера, куда попал Дин, была небольшим помещением с металлической кроватью у стены и рукомойником в углу. В дальнем конце камеры было зарешеченное окно, причем стекло в нем оказалось разбитым. Потолок представлял собой тонкий металлический лист, который тепла в камеру тоже не давал. О тепле Дин поначалу не задумывался, но когда наступила ночь, он об этом сразу вспомнил. В разбитое окно стал задувать такой холодный ветер, что Дину пришлось срочно что-то придумывать. Но что можно было придумать, если никаких особых материалов для того, чтобы закрыть разбитое окно, под рукой у Дина не было. В итоге ему пришлось заткнуть дыру в окне подушкой, а самому укладываться на койку без нее. Так в холоде и неудобстве он провел свою первую ночь в тюрьме.

Утром Дин проснулся от шума. Небольшое окошко в двери открылось, и надзиратель, причем это был уже не Карлос, передал Дину завтрак. Тот был весьма скудный: стакан чая и кусок черствого хлеба. Но поскольку у Дина со вчерашнего утра не было во рту и маковой росинки, он проглотил даже эту еду за считаные минуты. После чего умылся и сделал привычную зарядку. Это несколько взбодрило его, и он даже повеселел. Затем надзиратель отвел его в туалет, а оттуда вывел на утреннюю прогулку во внутренний дворик тюрьмы. В эти минуты там совершали такую же прогулку несколько десятков заключенных, в ряды которых и влился Дин. Памятуя о вчерашнем предупреждении Карлоса о том, что в этом блоке содержатся одни уголовники, Дин предпочел не вступать ни с кем из них в контакт и ходил по дворику молча, сосредоточенно глядя перед собой. Однако его уединение длилось недолго. Скоро он услышал за своей спиной хрипловатый голос, который внезапно произнес:

– С каких это пор политических стали держать вместе с уголовниками?

Дин, не останавливаясь, повернул голову назад и увидел, что эти слова произнес невысокого роста мужчина средних лет с глубоким шрамом через всю щеку. Дин хотел было ответить незнакомцу, но в этот момент конвойные объявили об окончании прогулки, и заключенных развели по их боксам.

Между тем Дина привели не в его камеру, а в помещение в другом блоке, где его уже поджидал тюремщик в белом халате и с механической машинкой для стрижки волос в руках. Перед тюремщиком стояло кресло, в которое Дину было предложено сесть. Но Дин отказался от этого предложения, решительно заявив:

– Я не буду стричься! Меня арестовали без предъявления какого-либо обвинения и до сих пор не допустили ко мне адвоката. Но уже хотят остричь наголо. Я протестую!

– Вы можете протестовать сколько хотите, но я сделаю то, что мне приказано, – мрачно произнес тюремный цирюльник.

– В таком случае вам придется здорово со мной помучиться, прежде чем вы усадите меня в это кресло, – все так же твердо произнес Дин.

Парикмахер переглянулся с коллегой, который привел Дина к нему, после чего положил машинку на столик у стены и вышел из помещения. Он отсутствовал около пяти минут, после чего вернулся, но не один, а в сопровождении какого-то важного офицера. Тот подошел к Дину и спокойно сообщил:

– Я обещаю вам, мистер Рид, что в ближайшее время вы не только ознакомитесь с обвинениями, которые вам предъявлены, но и встретитесь со своим адвокатом. А пока вы должны выполнять те требования, которые существуют в этой тюрьме. А здесь всем заключенным предписано быть остриженными.

– Но я отказываюсь стричься наголо, – продолжал упорствовать Дин.

– Я снова повторяю, мистер Рид, что здесь тюрьма, а не модный салон, – все тем же невозмутимым голосом произнес офицер.

– В таком случае я буду сопротивляться.

Сказав это, Дин отступил к стене и принял угрожающую стойку. Офицеру хватило нескольких секунд, чтобы, взглянув на его суровое лицо и сжатые кулаки, понять, что он не шутит. После чего офицер смягчился. Подойдя к Дину вплотную, он сказал:

– Учитывая, что вы не только политический деятель, но и артист, мне разрешено сделать для вас исключение: вас постригут всего лишь коротко, а не наголо. Но это все, что я могу для вас сделать.

После этих слов офицер сделал шаг в сторону и жестом пригласил Дина сесть в кресло. Дин еще какое-то время колебался, но затем, сообразив, что его упорство только усугубит ситуацию, решил отдать свою шевелюру в руки цирюльника.

Офицер не обманул: сразу после обеда, который состоял из тарелки фасолевого супа, Дину действительно предъявили обвинение. Он был обвинен в коммунистической пропаганде, выразившейся в том, что существующий режим в Аргентине он назвал диктаторским, а также в проведении не санкционированной властями пресс-конференции. Однако на очередное требование Дина допустить к нему адвоката ему ответили отказом. В результате две недели Дин был полностью отрезан от внешнего мира: к нему никого не допускали и запретили даже получать передачи с воли. Был момент, когда Дин даже впал в отчаяние и хотел объявить голодовку, но потом передумал, поскольку понял: напугать таким поступком тюремные власти не удастся. А потом случилось чудо: ему разрешили свидание с Эдуардо.

Они встретились в помещении для свиданий, и первое, о чем спросил Дин, было: как там Патрисия.

– Нормально, – ответил Эдуардо. – За долгие годы брака с тобой она уже успела привыкнуть к твоим арестам. Так что завтра жди ее к себе с передачей.

– Это было бы весьма кстати, – обрадовался Дин. – Здесь кормят одной фасолью и заплесневелым хлебом. Еще неделя такой пищи, и я просто протяну ноги.

Затем Дин поинтересовался судьбой своей дочери Рамоны.

– С ней тоже все в порядке, – заверил его Эдуардо. – Когда я заходил сегодня к твоей жене, она как раз разговаривала по телефону с Рамоной. Та держалась молодцом.

Последнее сообщение обрадовало Дина больше всего: оставляя дочь у знакомых, они с Патрисией больше всего боялись, что ей там будет плохо. Но, кажется, эти опасения были напрасными.

– Сколь долго они смогут меня здесь держать? – спросил Дин у друга, когда от семейных дел они перешли к насущным.

– Трудно сказать, – пожал плечами Эдуардо. – В законе на этот счет есть масса лазеек, которые позволяют им держать таких, как ты, под арестом сколь угодно долго. Ведь тебя обвиняют в коммунистической пропаганде. И, судя по всему, приказ о твоем аресте поступил с самого верха.

– Но что-то можно сделать?

– И я это делаю, Дин, – заверил друга Эдуардо. – Ты же видишь, что я все-таки добился свидания с тобой. Я подключил к этому делу общественность, журналистов, профсоюзы. Даже дошел до твоих коллег актеров. Все они уже выступили с обращением к властям с просьбой о твоей освобождении.

– Но я могу как-то участвовать в этом процессе?

Эдуардо ответил не сразу. Сначала он посмотрел по сторонам и, убедившись, что охранников поблизости нет, спросил:

– У тебя есть возможность написать письмо на волю? А мы бы постарались, чтобы оно оказалось напечатанным.

Дин на несколько секунд задумался, после чего кивнул:

– Кажется, один из надзирателей мне симпатизирует. Я мог бы попытаться сделать это через него.

– Вот и отлично. Постарайся сделать это в ближайшие два дня, когда мы увидимся с тобой снова.

Дину повезло: именно в тот день, когда он встречался с Эдуардо, в тюрьме дежурил тот самый надзиратель, который восхищался его творчеством, – Карлос. И когда он принес Дину обед, тот попросил у Карлоса карандаш и листок бумаги.

– Вы собираетесь писать стихи? – удивился Карлос.

– Нет, я хочу написать письмо своим друзьям, рассчитывая на то, что вы, Карлос, пронесете его на волю.

Какое-то время Карлос молчал, обдумывая смысл услышанных слов. После чего сказал:

– Хорошо, я сделаю это из уважения к вашему творчеству и к вам как к человеку.

И спустя десять минут в камере у Дина было то, что он просил: бумага и карандаш. А еще через час он вернул их Карлосу, напутствуя его словами:

– Рабочий телефон человека, которому вам надо передать письмо, я написал в конце письма.

Дин, конечно, рисковал, доверяясь Карлосу. Однако иного выхода у него не было: больше никого в тюрьме он не знал. Но его доверие полностью оправдалось. Когда через день к нему вновь пришел на свидание Эдуардо, он сообщил Дину, что его письмо благополучно дошло до адресата.

– Твой тюремщик оказался честным человеком, – сообщил Дину Эдуардо.

Письмо Дина было опубликовано в журнале «Сьете диас». В нем Дин подробно объяснил, что побудило его собрать пресс-конференцию. «Моя позиция такова: только социалистическое общество может обеспечить человечеству мир и социальную справедливость, – писал Дин. – Социализм ведет к прогрессу, а те, кто утверждает обратное, лгут».

О публикации этого письма Дин узнал не от Эдуардо, а от начальника тюрьмы. Тот вломился к нему в камеру после обеда и, потрясая журналом перед лицом Дина, закричал:

– Я вижу, что даже в тюрьме вы не прекращаете свою марксистскую агитацию!

– А зачем вы читаете марксистские издания? – вопросом на вопрос ответил Дин, даже не встав с койки.

Этот ответ еще сильнее разозлил начальника. Он чуть ли не вплотную приблизил свое красное от гнева лицо к лицу Дина и, чеканя слова, произнес:

– Я вас предупреждал, что это не санаторий? Теперь я докажу это вам на практике.

– Примените силу? – спросил Дин.

– Зачем? Вас и пальцем никто не тронет, но вам будет так больно, что вас вывернет наружу со всеми потрохами.

Выдохнув эти слова в лицо Дину, начальник удалился из камеры так же быстро, как и появился в ней. А Дин остался лежать на койке, размышляя о том, что могут означать слова, которые он только что услышал. Итог этих мыслей оказался неутешительный: Дин понял, что впереди его ждут суровые испытания. Но какие именно, он пока себе не представлял. Однако это неведение длилось недолго.

Ночью, когда Дин крепко спал, свернувшись калачиком под тонким одеялом, его разбудил шум открываемой двери. Разомкнув веки, Дин увидел на пороге сразу двух надзирателей: Карлоса и двухметрового верзилу, которого он видел впервые.

– Встать и выйти в коридор! – рявкнул верзила, звеня связкой ключей.

Дин повиновался. В коридоре его заставили завести руки за спину, и как только он это сделал, Карлос застегнул на его запястьях наручники. Затем верзила толкнул Дина кулаком в спину и заставил идти вслед за Карлосом, который шел чуть впереди, служа своего рода поводырем в тюремных лабиринтах. Так в полном молчании они прошли несколько лестничных пролетов и спустились в подвал тюрьмы.

Едва они очутились там, как до ушей Дина внезапно стали доноситься чьи-то глухие стоны и крики. Они раздавались в дальнем конце длинного полутемного коридора, по которому процессия двигалась все тем же неторопливым шагом. По мере приближения к концу коридора эти стоны и крики становились все громче и отчетливее. Наконец, когда процессия дошла до двери, ведущей в одну из камер, эти крики стали настолько явственными, что у Дина по спине побежали мурашки. Карлос толкнул дверь рукой, а верзила подтолкнул Дина, чтобы тот переступил порог камеры.

То, что открылось перед глазами Дина, потрясло его. Прямо посредине довольно обширного помещения, на цепи, которая свисала с потолка, болтался привязанный за руки голый по пояс и окровавленный мужчина, а двое надзирателей били его дубинками по телу. Мужчина корчился от боли и сотрясал камеру дикими воплями. Потрясенный этим зрелищем, Дин невольно попятился, однако натолкнулся на кулак верзилы, который вошел в камеру следом за ним.

– Что, не нравится? А ведь это только начало, – услышал Дин голос верзилы.

Как только он это произнес, один из надзирателей-садистов шагнул к Дину и, взяв его за локоть, подвел к жертве. И Дин, всмотревшись в залитое кровью лицо этого человека, к своему ужасу, узнал в нем одного из тех людей, которые участвовали в его нелегальном приезде сюда. Дин даже вспомнил имя этого парня – Хуан Мануэль. Это был самый веселый и шустрый парень из той тройки, что сопровождала его до Буэнос-Айреса, этот парень всю дорогу напевал песни из репертуара национального кумира аргентинцев Карлоса Гарделя.

– Я родился в квартале Сан-Тельмо и одно время пел в кафе «Вьехо Альмасен», – объяснил Дину свою любовь к музыке Хуан Мануэль. – Так что в чем-то мы с вами похожи, гринго.

Дину очень понравился этот парень, и они всю дорогу общались с ним так, как будто были знакомы много лет. И вот теперь этот веселый и общительный молодой человек висел под потолком на цепи и корчился под ударами тюремных садистов. У Дина сердце кровью обливалось от этой картины, но помешать этому избиению он не мог. И только теперь до его сознания наконец дошли слова, сказанные начальником тюрьмы сегодня днем: «Вас и пальцем никто не тронет, но вам будет так больно, что вас вывернет наружу со всеми потрохами». Начальник тюрьмы оказался прав: смотреть на то, как на твоих глазах бьют смертным боем твоего товарища, для Дина было во сто крат больнее, чем собственное избиение.

Когда дубинки вновь заходили по телу Хуана Мануэля и он стал оглашать камеру дикими воплями, Дин попытался было броситься к нему, однако сзади его обхватили сильные руки верзилы и оттащили к двери. И уже оттуда Дину вновь пришлось наблюдать, как избивают его товарища. Это продолжалось столь долго, что у Дина заложило уши от диких воплей, а в глазах была резь от нескончаемых слез. Вконец обессиленный, он повис на руках у верзилы, и в таком положении его и застал начальник тюрьмы, который вошел в камеру спустя какое-то время.

– Как вижу, я оказался прав: вас действительно вывернуло наизнанку, – не скрывая своего злорадства, произнес начальник, обращаясь к Дину. – Но вы же, мистер Рид, революционер, а значит, должны быть готовы и не к таким экзекуциям.

– Вы скотина, – презрительно выдохнул Дин.

– Ну, скорее на скотину больше похож ваш товарищ, который болтается под потолком, как бычок на скотобойне, – рассмеялся начальник. – Из него получился отличный бифштекс: что называется, с кровью. Если хотите, мы можем его еще и поджарить. И получится этакая парильяда из человечинки. Не пробовали?

Но Дин вместо ответа отвел глаза в сторону, не в силах больше глядеть на эту самодовольную лоснящуюся физиономию. Однако начальник тюрьмы схватил Дина за волосы и, повернув его голову к себе, прошипел:

– Нет, мистер Рид, вы будете смотреть туда, куда я прикажу.

Сказав это, начальник жестом приказал своим тюремщикам продолжать экзекуцию. И дубинки снова обрушились на Хуана Мануэля. Но тот уже почти не кричал, поскольку находился в полубессознательном состоянии.

– Хватит, не надо, – из последних сил произнес Дин, пытаясь прекратить это избиение.

– А вы оказались более впечатлительным, чем я предполагал, – самодовольно произнес начальник тюрьмы, выпуская из рук остриженную шевелюру Дина. – Но это даже к лучшему. Если вы хотя бы словом проговоритесь своему вонючему адвокату или кому-либо еще о том, что здесь увидели, этого беднягу на ваших же глазах четвертуют. То же самое парня ждет, если вы опять надумаете дать какое-либо интервью из стен моего заведения. Вы меня поняли, мистер Рид?

Дин в ответ опустил голову, что означало полное смирение.

Когда на следующий день Эдуардо вновь пришел на свидание с Дином, от него не укрылось подавленное состояние товарища.

– В чем дело, Дин? – с тревогой в голосе спросил Эдуардо.

– Я очень сильно вымотался, находясь здесь, – ответил Дин, после чего добавил: – Сам понимаешь, это же не курорт.

– Тебе придется потерпеть еще немного: мы прилагаем все усилия, чтобы вытащить тебя отсюда, – заверил друга Эдуардо. – Мы подготовили к властям несколько обращений, которые подписали очень известные в стране люди. Еще немного, и ты будешь на свободе.

– Я-то, может, и буду, а вот другие… – тяжело вздохнул Дин, чем привел Эдуардо в замешательство.

– Кого ты имеешь в виду? – спросил Эдуардо.

Но Дин, памятуя о предупреждении начальника тюрьмы, ответил коротко:

– Многих, Эдуардо, многих.

После чего первым поднялся со своего места, показывая конвоиру, что свидание закончено.

Эдуардо не преувеличивал, когда говорил, что многие известные люди Аргентины подняли свой голос в защиту Дина Рида. Среди подписавших петиции в адрес президента страны были знаменитые актеры, писатели, политические и общественные деятели страны. Все они требовали отпустить Дина Рида на свободу, мотивируя это тем, что в его действиях не было серьезного состава преступления. Но Лануссе молчал, предпочитая тянуть время. Однако президент понимал, что долго так продолжаться не может. К голосам протестующих присоединялось все больше и больше людей, и ситуация грозила выйти из-под контроля. Сторонники певца могли вывести людей на улицы, что было им вполне под силу. Ведь даже генеральный секретарь конфедерации профсоюзов, обращаясь к Дину Риду со страниц одной из газет, заявил: «Сердечно обнимаю вас и хочу, чтобы вы знали, что вас обнимает в моем лице весь аргентинский народ». К тому же за Дина начал хлопотать и советский посол, который был обеспокоен возможным срывом поездки Дина в Советский Союз. Короче, после трех недель заключения Дина наконец выпустили на свободу. Об этом ему сообщил начальник тюрьмы, вызвав к себе в кабинет. При этом начальник не преминул заметить:

– Держите ваш язык на замке, мистер Рид. В противном случае ваш приятель рискует вообще отсюда никогда не выйти.

Дин прекрасно понял, о ком именно идет речь, и вместо ответа кивнул. Впрочем, что-то рассказать своим аргентинским товарищам Дин все равно тогда не мог. Ведь его хоть и выпустили на свободу, однако увидеться ни с кем не дали. В сопровождении специального эскорта Дина привезли из тюрьмы в аэропорт и, посадив на первый же самолет, следовавший в Уругвай, отправили восвояси. И предупредили, что если он еще когда-нибудь сюда вернется, то так удачно уже не выпутается.

– Лет десять тюрьмы мы вам точно обещаем, – сказал Дину на прощание полковник, который лично проводил его до трапа самолета.

Несмотря на то что из тюрьмы Дин вышел серьезно ослабленным как физически, так и морально, он и мысли не мог допустить, чтобы отменить свою поездку в Советский Союз. И хотя Патрисия настаивала именно на отмене турне, Дин даже слышать об этом не хотел.

– Эта поездка, наоборот, приведет меня в чувство, – заявил Дин жене.

К тому же он рассчитывал на помощь медицины: именно после освобождения из аргентинской тюрьмы Дин начал всерьез принимать антидепрессанты. В последующем увлечение ими серьезно скажется на его нервной системе. Но это будет позже, а пока Дин достаточно быстро пришел в себя и отправился в Москву. Причем уехал он туда без Патрисии, которая осталась в Европе, чтобы быть рядом с их дочерью Рамоной.

Дин вылетел в Москву 20 июля. Перед полетом накупил в аэропорту кучу разных газет, поскольку за то время, пока находился в тюрьме, успел здорово отстать от событий, которые произошли в мире. Он вообще любил во время авиаперелетов почитать.

Из всего прочитанного в тот раз на Дина особенное впечатление произвела весть о трагедии, случившейся в Советском Союзе три недели назад. 30 июняво время космического полета погибли сразу трое советских космонавтов: Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев. В нескольких газетах, которые анализировали эту трагедию, давались различные версии гибели космонавтов, однако подтекст был один: русских постигла закономерная неудача. «Советские космонавты положили свои жизни на алтарь коммунистической партии, которой очень хотелось отрапортовать миру о новой победе советской космонавтики в годовщину большого юбилея – 10-летия полета Юрия Гагарина».

Прочитав это резюме, Дин, который знал о приверженности русских отмечать разные круглые даты трудовыми подвигами, подумал, что версия журналиста, судя по всему, верная (только те, кто имел непосредственное отношение к полету, знали подробности трагедии: что космонавты погибли из-за разгерметизации кабины, будучи без скафандров. А последних на них не было потому, что в таком случае в кабину поместились бы двое членов экипажа, а начальство хотело установить рекорд – отправить в полет троих космонавтов). Однако с общим выводом статьи, который сводился к тому, что эта трагедия закономерна для социализма, он был категорически не согласен. Да, гибель трех космонавтов была ужасна, как ужасна любая другая гибель. Но смерть смерти рознь. Эту трагедию можно было смело отнести к разряду героических, положенных не на алтарь коммунистической партии, как писал автор статьи, а на алтарь мирового прогресса. И в этом смысле эта трагедия и в самом деле была характерна для социализма. А вот капитализм дает примеры совсем иных смертей.