Текст книги "Игра страсти"

Автор книги: Ежи Косински

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Придя в дом, предназначенный для гостей, под дверью своего номера Фабиан обнаружил записку от разведенной дамы. Она надеется, что на следующий день после завтрака он будет свободен и обучит ее игре в поло. Приготовив себе напиток покрепче, он принял горячую ванну, предвкушая радости, на которые намекала записка. Ощущая, как шелестит у него в руках надушенная записка, Фабиан мрачно думал о том, что, несмотря на то что, возможно, в нем нет магнетизма или шика, что у него нет ни громкого имени, ни славы, ни денег, он больше не станет иметь дело со столь жалкими созданиями, как та девушка, которую он только что оставил в лесу. После ванны он уснул, и в его грезу о разведенной даме то и дело вторгались мысли о его случайной знакомой. Тот разговор в лесу отнял у него много сил, и он проспал всю вторую половину дня; затем, поужинав у себя в номере, снова лег в постель.

На следующее утро Фабиан проснулся свежим и бодрым. Находясь в приподнятом настроении, он встал с постели и оделся с особой тщательностью для встречи с разведенной дамой. На конюшне он выбрал нескольких пони для того, чтобы попрактиковаться в работе с мячом и клюшкой. Он собирался было сесть на одну из лошадей, но тут услышал, как какой-то лакей, ехавший на электрической тележке с клюшками для игры в гольф, назвал его имя. Фабиан, не сумевший сразу вспомнить его, остановился. Скромно одетый лакей слез с тележки и подошел к Фабиану.

– Простите, сэр. Это я проводил к вам вчера молодую даму.

– Как же, помню, – отозвался Фабиан. Он был убежден, что лакей пришел, чтобы сообщить ему о том, что она пришла снова. – Это она опять прислала вас ко мне? – холодно спросил он, проверяя подпруги седла.

Лакей замялся. Он избегал глаз Фабиана.

– В некотором смысле, да, – промямлил он.

– Можете сказать ей, что я занят, – ответил Фабиан, вскочив в седло. Посмотрев на лакея сверху вниз, он добавил: – И что я не хочу ее видеть. – Он круто повернул своего пони, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Боюсь, что я не смогу этого сделать, – твердым голосом отвечал лакей.

– А я полагаю, что сможете, – настаивал Фабиан. – Передайте ей мои слова.

– Этого я сделать не могу, – твердо возразил его собеседник.

Фабиан не знал, что сказать, подозревая, что девушка еще раз попытается сорвать ему встречу с разведенной дамой.

– Ну, хорошо, – ответил он сердито. – Скажите, где я могу ее найти.

– Она у служебных ворот, – отозвался лакей, опустив глаза.

Взяв пони в шенкеля, Фабиан легким галопом поскакал по дорожке, которая шла вокруг конюшен и вела к кухонному крылу.

У ворот он заметил два полицейских автомобиля, в хромированных деталях которых отражались лучи утреннего солнца. Вокруг них собралась небольшая толпа из темнокожих мужчин и женщин. Когда Фабиан спешился, они повернулись к нему. Подходя к воротам, он невольно обратил внимание на то, что некоторые из полевых работников держали головные уборы в руках. Он обвел взглядом толпу, опасаясь увидеть широкополую канадскую шляпу. И действительно увидел ее аккуратно надетой на забор. А затем увидел и знакомую фигуру девушки.

С бьющимся сердцем, пересохшим горлом и запекшимися губами, с трудом стоя на ногах и держа в дрожащей руке клюшку, он направился в сторону забора, к ней. Небольшая толпа молча расступилась перед ним. На столбе с краю ограды висело тело девушки. Он смотрел на грубую, бурого цвета веревку, стягивавшую ее шею, толстый брус, возвышавшийся над ней, на пустую фруктовую корзину, из которой высыпались грейпфруты, пинком отброшенную в сторону, когда опора больше была не нужна. Увидел знакомую куртку с оторванными пуговицами и распахнутым воротом, белизну грудей, мешковатые штаны с подтяжками, сползшими на бедра, сандалии с потрескавшимися ремешками и стоптанными каблуками.

Он вновь посмотрел на ее лицо, вывернутое веревкой в сторону и задранное кверху, с открытым ртом и высунутым языком, словно прикрывшим шрам. Бабочка, переливающаяся янтарем, трепеща крылышками, опустилась на остекленевший глаз, который движением ресниц не мог прогнать ее, беззащитный перед жгучими лучами солнца. Он увидел следы и синяки, оставленные его тяжелой рукой у нее на щеках, царапины на грудях, на одной ноге выше колена красноватое пятно.

Почувствовав чью-то руку у себя на плече, Фабиан от неожиданности вздрогнул. Перед ним стоял один из полицейских.

– Нам сообщили, что она приходила повидаться с вами, – деловито проговорил полицейский, показывая на тело открытым блокнотом.

– Так она мне сказала, – отозвался Фабиан, стараясь попасть в тон своему собеседнику.

– И что же вы ей ответили? – спросил полицейский.

– Я ей велел… – заикаясь, отвечал Фабиан. – Велел отправляться домой.

– И что еще вы ей сказали? – оторвав глаза от блокнота, поинтересовался страж закона.

– Сказал… Сказал, чтобы она оставила меня в покое.

Полицейский что-то записал в своем блокноте.

– Что еще?

– Чтобы оставила меня в покое. И больше ко мне не приходила, – отвечал Фабиан.

– Это все?

Захлопнув свой блокнот, полицейский отрезал:

– Думаю, что она послушалась вашего совета.

У Фабиана была привычка время от времени перелистывать страницы журнала «Невеста в седле», где помещалась хроника о турнирах, бегах, конюшнях и выставках. Каждый месяц он изучал раздел «Наездницы. Кто есть кто моложе семнадцати», появлявшийся среди колонок, рекламирующих конное снаряжение, объявления о предстоящих спортивных событиях и всякие мелочи, связанные с легкой атлетикой. Глянцевые листки скользили у него под пальцами: это были фотографии юных наездниц – во время прыжков, в загоне, со всеми регалиями, в бальных платьях и бриджах для верховой езды – сопровождаемые краткими сведениями о их богатых и обычно известных семьях, медалях и рейтингах девушек, об устраиваемых ими вечеринках, их надеждах и планах, домах, конюшнях, которые они обычно посещали, их любимых лошадях. Фабиан неспешно перелистывал номер журнала «Невеста в седле», выбирая молодых женщин с намерением найти к каждой из них подход, чтобы затем наладить более близкие отношения.

Однажды летом, когда только что начались каникулы в школах, Фабиан приехал в Шелбивилл на своем фургоне, в стойле которого находился единственный пони – лошадь Моргановского завода, приобретенная за треть стоимости, поскольку у нее не было родословной. Фабиан был приглашен группой известных коннозаводчиков, чтобы прочитать ряд лекций молодым инструкторам верховой езды о состязаниях по выездке и прыжкам. Он принял это предложение потому, что несколько месяцев назад его внимание привлекла помещенная в журнале фотография юной наездницы (ее звали Стелла), получавшей приз за победу на соревнованиях под названием «Удовольствия на плантации». Согласно подписи под снимком она добилась хороших результатов и на других любительских соревнованиях, организованных «Обществом по разведению прогулочных лошадей», а также на состязании для юных конников, устроенном ассоциацией «Коннозаводчики будущего».

Горя желанием познакомиться со Стеллой, Фабиан позвонил ей из находившейся поблизости школы-интерната, которую она, между прочим, недавно с отличием окончила. Он узнал, что девушка останется в Шелбивилле на все лето, тренируя свою лошадь на соседней конюшне к ежегодной конной выставке, посвященной породам прогулочных лошадей. Он пригласил ее на свои лекции в качестве гостьи. Сначала она колебалась, но в конце концов согласилась. Он увидел, как она вошла одна, без провожатых, на его первую лекцию и села на скамью в конце зала отдельно от других слушателей.

У Стеллы была классическая внешность американки: нежный овал лица, освещенного широко расставленными глазами цвета топаза. Светлые волосы свободно ниспадали ей на плечи и касались ее чувственных, полных губ. Чуть заметные скулы, небольшой слегка приплюснутый нос и, странное дело, эти полные губы, в капризном изгибе которых Фабиан заметил признаки заносчивости. Но он обратил внимание и на ее робость, желание остаться в стороне.

Лишь после того как Фабиан провел с ней ряд коротких встреч, за чашкой кофе беседуя о лошадях, Стелла почувствовала к нему расположение и стала рассказывать о себе, о своей семье. Родители развелись, когда она была еще ребенком, и каждый из них вступил в повторный брак. Уехав далеко – в Нью-Йорк и Новую Англию, – они жили счастливо и, занятые детьми от этих союзов, почти не уделяли внимания Стелле, своему первенцу, которая уже успела вырасти.

Спустя несколько дней Стелла пригласила Фабиана в конюшню, где она держала кобылу по имени Вороная – самое ценное свое приобретение.

На девушке была куртка из грубой кожи, джинсы с кожаными крагами, обтягивающие ее выпуклые, крепкие ягодицы. Прочная, эластичная кожа воротника подчеркивала хрупкую белизну ее шеи. Она аккуратно прогуливала по загону Вороную, к передним ногам которой были прикреплены тяжелые цепи – специальное приспособление для тренировки иноходцев, – которые производили резкий звук.

Вороная – теннесийская прогулочная лошадь – была потомком лошадей с плантаций, которые некогда возили на себе плантаторов и надсмотрщиков. Подобно большинству южан, владевших лошадьми такой породы, Стелла много времени посвящала уходу за кобылой, совершенствуя три вида походки: прогулочный шаг, рысца и бег иноходью, при котором каждая нога ударяла о землю порознь, что было особым шиком.

Фабиан наблюдал за тем, как Стелла следит за временем и интервалами между каждым шагом, вырабатывая особую последовательность. На этот раз лошадь теряла ритм, ее походка превратилась в мозаику разрозненных движений – передняя часть корпуса напрягалась для прогулочного шага, а задние ноги, сгибающиеся под тяжестью Стеллы, все еще бежали рысцой, задевая за передние.

Упавшая духом Стелла спешилась и отвела лошадь в свою мастерскую в задней части конюшни. Полки в ней были уставлены банками с мазями, различными смазками, целым набором гирь, клиньев для копыт, подкладок и цепей всех размеров и толщины. Стелла бережно провела Вороную в середину помещения и, привязав животное к двум столбам, сняла цепи, обременявшие передние ноги кобылы. Освобожденная от пут лошадь в нетерпеливом ожидании била копытом, неслышно вздыхая, и внимательно смотрела на хозяйку.

На бабках Вороной Фабиан увидел множество язв, частью заживающих, частью нагнаивающихся, изрезанных бороздками, воспаленных, опоясывающих ноги наподобие украшения. С одной из полок Стелла достала банку и резиновые перчатки. Нагнувшись, она принялась терпеливо смазывать вязкой массой изъеденные язвами передние ноги кобылы. Девушка объяснила, что она, подобно многим другим владельцам теннесийских иноходцев, устраивает «язвенную походку», чтобы с помощью незаживающих ран обеспечить чувствительность ног к подвешенным грузам. Пытаясь облегчить боль, животное было вынуждено менять свой аллюр и подпрыгивать, вырабатывая шаг, который коннозаводчики называли предрасположенностью к прогулочному бегу.

Стелла объясняла, что большинство используемых коммерсантами снадобий для нанесения животным ран ее не удовлетворяют. Одни из них слишком эффективны и болезненны, другие носят чересчур щадящий характер. Поэтому ей пришлось самой придумать несколько составов едких мазей, начиная со слишком сильных, которые чуть ли не жгли плоть, когда мазь клали в «башмаки» или под цепи перед самой поездкой; другие были настолько слабы, что можно было оставлять их на передних ногах лошади на всю ночь и даже на день, в уверенности, что они постепенно вызовут язвы нужных размеров. Стелла надеялась, что ее старания будут вознаграждены в конце лета, когда состоится самая престижная национальная выставка теннесийских прогулочных лошадей в Шелбивилле, где она покажет свою Вороную, которая, если повезет, превратится из местной достопримечательности в победительницу национальных состязаний.

Всякий раз, как она клала слой мази, по телу лошади пробегала дрожь. Привязанная между двумя столбами, кобыла как бы разрывалась между двумя желаниями: с одной стороны, животное противилось манипуляциям с ним, с другой – оно хотело участвовать в планах своей хозяйки. Казалось, животное понимало, что процедуры, которым подвергались его ноги, являются частью более обширного и обдуманного плана – где не имели значения ни выигрыш, ни поражение, где наградой мог быть лишь щелчок хлыстом по крупу или удар шпорами в бока.

Стелла заговорила о наградах Вороной. В ее голосе звучали интонации влюбленной.

– Я наблюдала за теннесийскими прогулочными лошадьми с раннего детства. В них есть гармония, которая отсутствует в других породах. – Кобыла вздрогнула, когда обтянутые перчаткой пальцы девушки стали размазывать мазь. Она согнула переднюю ногу Вороной, чтобы Фабиан мог ее осмотреть. Животное было дернулось, но Стелла крепко держала ногу. Девушка посмотрела на Фабиана невинным и безмятежным взглядом, повернув к нему нежную шею. – Мне нравится считать Вороную своей партнершей. В ней столько мощи, однако, если бы не я, животное не смогло бы показать все, на что оно способно, – продолжала она.

Она обошла Вороную и занялась другой ее ногой.

– Но разве вы не калечите лошадь только ради того, чтобы она научилась такой манере ходьбы – покачивая в такт головой? – спросил ее Фабиан.

– Калечу? – усмехнулась она в ответ. – Самое главное – это выработать у ней такой аллюр. Другого способа добиться плавной походки нет.

– В Южной Америке я ездил на лошадях породы «пасо финос», обладающих врожденной иноходью, им незачем надевать на копыта «башмаки» и калечить их, – возразил Фабиан, не убежденный доводами Стеллы. – Если ваш теннесийский иноходец от природы наделен особым аллюром, то зачем покрывать язвами его ноги и заставлять таскать эти башмаки и цепи?

– Нужно, чтобы эта природная иноходь проявилась, – пожав плечами, отвечала девушка. – Ее нужно сформировать, улучшить, усилить с помощью тренировок, так же, как вам приходится тренировать чистокровку, чтобы та проявила свои способности к скачкам или прыжкам.

– Тренировать – да, но не губить, надевая на нее грузы, «башмаки» и цепи!

– Мой способ не так уж отличается от тех, которые используют тренеры, работая с другими породами. – В голосе Стеллы появились резкие нотки, но она по-прежнему осторожными движениями наносила едкую мазь на переднюю ногу лошади. – Сколько времени нужно тренировать чистокровку, чтобы заставить ее выложиться на скачках? Или преодолевать изгороди высотой шесть футов и тройные перекладины шириной шесть футов на состязаниях по прыжкам? Совершать прыжки противоестественно для лошади. Даже в том случае, если она голодна, она не станет перепрыгивать через изгородь или ров, чтобы добраться до еды. – Стелла посмотрела на Фабиана с легкой иронией. – А что вы скажете о пони моргановской породы, запертой в вашем трейлере? Сколько ему пришлось вытерпеть, чтобы оказаться пригодным для игры в поло? А что приходится выносить поло-пони во время матча?

– Прыжки и преследование, сам дух бега – это неотъемлемые элементы породы лошади, – отвечал Фабиан. – А вот язвы, цепи и «башмаки» таковыми не являются.

– То же самое можно сказать и об удилах, хлысте, шпорах и седле, даже всаднике, – огрызнулась Стелла. Затем заговорила в ином, рассудительном, как бы абстрактным ключе. – Я не заставляю свою Вороную проделывать трюки или фокусы, которые противоречат ее природе. Я просто помогаю лошади раскрыть свою суть. Как же это может ей повредить?

– Некоторое время тому назад, – учтиво начал Фабиан, – я был одним из членов Американской ассоциации защиты лошадей, которая выступала в Конгрессе с показаниями по поводу нарушения Закона о защите лошадей. – Стелла слушала его с настороженным выражением лица, которое не менялось, пока Фабиан продолжал: – Тот закон запрещает причинять страдания и надевать на лошадей тяжелые «башмаки». Он также запрещает применять какие бы то ни было снадобья или приспособления для изменения походки у лошади. Он также объявляет незаконной любую практику, которая может причинить лошади физическую боль, страдания, воспаление или же вызвать хромоту. А что, если Вороную дисквалифицируют до начала праздника из-за того, что вы с ней сделали? А что, если инспекторы предъявят вам иск?

Как ни в чем не бывало Стелла поднялась со словами:

– Вороная лишь одна из тысяч теннесийских прогулочных и американских верховых лошадей, которые подвергаются такому тренингу. Федеральных инспекторов всего два десятка. Вряд ли они сумеют осмотреть всех лошадей!

– Неужели вы хотите нарушить закон?

– Какой еще закон? Закон о защите лошадей был принят людьми, которые ничего не знают о Юге, ничего не смыслят в наших теннесийских прогулочных лошадях. Они до сих пор не могут понять разницу между смазыванием мазью для вызывания язв и смазыванием лечебной мазью, между подкладками и грузами, и поэтому хотят запретить все! – Стелла вытерла мазь на перчатках так же методично, как делала это, намазывая ею Вороную.

– А что, если все эти разговоры насчет «сути» лошади всего лишь миф, удобная отговорка для оправдания методов тренировки, которые позволяют животному конкурировать с другими породами, более одаренными от природы? – спросил Фабиан, поглаживая лошадь по крупу. – Не обращаетесь ли вы с этими лошадьми приблизительно так, как обращались плантаторы-южане со своими рабами?

Сорвав перчатки, Стелла швырнула их в угол.

– Что за чушь! – заявила она решительно. – Наши лошади – результат тщательного отбора, и наши методы тренировки выявляют унаследованные генетические характеристики, которые, как было научно доказано, существуют. Закон о защите лошадей грозит исчезновению этих южных пород, приведет к уничтожению целой индустрии. Сотни тысяч человек, которые любят, выращивают, торгуют и показывают на выставках этих лошадей – целый пласт жизни, – все это исчезнет.

Девушка принялась освобождать Вороную от пут, связывавших ее.

– Во всяком случае, – продолжала она, недобро посмотрев на Фабиана, – согласно этому Закону о защите лошадей, который вам так дорог, еще никого не осудили за причинение язв и надевание «башмаков», и, как мне кажется, вряд ли осудят. – Стелла простодушно улыбнулась.

Почувствовав свободу, Вороная принялась грызть удила и потягиваться. Фабиан продолжал молчать, и девушка небрежным тоном заметила, что после Национальной выставки поедет учиться в колледж в Кентукки. Это единственное в стране учебное заведение, где студентам разрешают специализироваться по выездке и ведению конного хозяйства. Она желает изучать новые методы тренировки теннесийских прогулочных лошадей.

В ее манере разговаривать проявились ум и решительность, привлекшие внимание Фабиана. В то же время он убедился, что ему не удалось нарушить ее душевный покой, что если не решиться на смелый поступок до конца лета, то придется уступить новому призванию Стеллы. Она отказалась от его приглашения прийти в гости к нему в дом на колесах и противилась другим его попыткам завести более близкие отношения. Ее упрямство подзадоривало его, ему не терпелось узнать, нет ли у нее связи с каким-то другим мужчиной. Сила воображения все больше влекла его к конюшне, где она работала. Фабиан ломал голову над тем, как подступиться к Стелле. Малейшие детали ее поведения, ее привычки, события ее повседневной жизни – все это интересовало его. Он пытался найти в ней слабину, какой-то изъян в ее неприступности. Но тщетно. Ее способность сочетать любовь к Вороной с причинением животному боли от тренировок лишь делало ее еще более таинственной.

Ему пришло в голову, что простой акт обладания, потеря ею девственности, означал бы для Стеллы меньше, чем память о его ожидании. Прежде чем он сможет овладеть ею, она должна вообразить себя партнершей, готовой к участию в акте, должна подготовить путь к тому, чтобы сдаться. Как только это произойдет, он сможет овладеть ею в любое время.

Таким образом, если он этого захочет, то в будущем сможет вернуться к ней в качестве необъявленного любовника и овладеть ею, уже больше не девушкой, а женщиной, возможно, уже обрученной или даже замужней. И в тот день, как надеялся Фабиан, он получит свою награду в той валюте, которую отчеканит ее память – для него и ни для кого больше.

Однажды утром, когда Стелла привязывала на конюшне цепи к передним ногам лошади, Фабиан наклонился, чтобы помочь ей, и коснулся головой ее волос.

В этот момент из-за стойла неожиданно вышел конюх, старый негр, и едва не наткнулся на них. Дверь конюшни хлопнула слишком поздно, и Фабиан, вздрогнув, поспешно отодвинулся. Ему было неприятно оттого, что их застали врасплох.

Ни слова не говоря, конюх посмотрел сначала на Фабиана, затем на Стеллу, на мгновение задержав внимание на ней. Стелла выдержала его взгляд. Фабиан, находившийся рядом с девушкой, понял, что что-то произошло. Пространство между конюхом-негром и Стеллой вдруг оказалось пронизанным страхом. Возникшая напряженность разрядилась так же внезапно. Потупив взгляд, старик сделал вид, что не нашел того, что искал, и вышел. После того как дверь за ним закрылась, Стелла, придя в себя, вновь со спокойным видом занялась лошадью и грузами. Но на Фабиана она даже не взглянула.

В конце дня, лежа в своем алькове, Фабиан вновь и вновь проигрывал в памяти сцену со Стеллой и старым негром. И тут ему стали понятны некоторые странности в поведении девушки. Он вспомнил ее неловкость в присутствии группы темнокожих подростков, которые смотрели из-за забора за тем, как она объезжает кобылу, ее признание в любви к Югу и ненависть к Северу, где одни лишь гетто, ее преувеличенное стремление выглядеть южной красавицей. И ее нежелание рассказывать о родителях, ее загадочное замечание о том, что они слишком заняты своими новыми семьями, чтобы навестить ее в школе.

На следующий день, после того как Стелла окончила работу на конюшне и собиралась сесть в школьный микроавтобус, чтобы вернуться в спальный корпус, Фабиан предложил подвезти ее. Она улыбнулась, но сказала, что не может поехать с ним.

– Отчего же? – спросил он, выходя из кабины.

– Я уже говорила, – ответила она с хмурой учтивостью. – Вы не мой тип. Во всяком случае, пока. – С этими словами она отвернулась.

– Не ваш тип? – спросил он. – Уж не потому ли, – продолжал он после некоторого колебания, – что я белый?

Словно невидимая рука схватила ее. Круто повернувшись с застывшим выражением на лице, Стелла в упор посмотрела на Фабиана. Лицо девушки окрасил румянец. На фоне внезапно потемневшей кожи глаза ее сверкали как у призрака.

– Не понимаю, – запинаясь, проговорила она, впившись взглядом в Фабиана. – Почему я должна возражать против того, что вы белый?

– Вы знаете, почему, – отозвался Фабиан. Он был убежден, что догадался, в чем дело.

Девушка проглотила слюну, на шее ее пульсировала жилка. По-прежнему упорствуя, она произнесла угрожающе:

– Не знаю.

– Знаете очень хорошо, – возражал он. – Это все оттого, что, хотя все вас принимают за белую, под этой белоснежной кожей, этими белокурыми волосами вы черны, черны, почти как Вороная – кобыла, которую вы так любите. Некоторые могут назвать вас белой негритянкой. В других краях вас сочли бы прекрасной альбиноской. Но вы самая настоящая негритянка, Стелла, такая же темнокожая, как те ваши родители, которых никто не видел, как, думаю, все ваше семейство, как тот старый конюх. И он знает это. Я тоже.

Девушка испуганно улыбнулась. По ее движениям и глазам было видно, что она опасается, как бы кто-нибудь их не подслушал. Она стиснула зубы. На минуту утратила дар речи. Затем прошептала:

– Никто об этом не знает. Никто. Тот старик посмотрел на меня, словно он что-то знает. Он не знает ничего. Никто не знает. Никто.

– Пойдемте, – сказал Фабиан. – Я провожу вас до автобуса.

Стелла посмотрела на него. Губы у нее дрожали. В глазах стояли слезы.

– Не хочу оставаться одна, – проговорила она. – Можно, я побуду с вами? – Слезы струились у нее по щекам.

– Можно. Но независимо от того, будете вы со мной или нет, то, что я знаю, останется между нами, – произнес он, обнимая ее за плечи.

Внутри трейлера ее рыдания утихли, но Фабиан по-прежнему видел ее измученные глаза со следами слез. За то небольшое время, которое прошло с момента ее признания, Стелла изменилась. Куда подевались ее надменность, томные модуляции голоса, изящная снисходительность. Вместо них открылась рана, на смену страху пришла печаль, все ее существо стало уязвимым.

– Как вы об этом узнали? – спросила она заговорщическим тоном. Робко, неуверенно, как ребенок, она взяла его руку и положила ее на колени. – Кто вам сказал?

Фабиан ощущал сквозь ткань юбки тепло ее тела.

– Никто мне ничего не говорил. Просто я почувствовал ваш страх. Вы что-то скрывали. Затем увидел ваше лицо, увидел, что с вами произошло, когда тот старый негр посмотрел на вас.

– Но я белая. – В ее голосе послышалась усталость. – Мои родители, все мои родные – негры. Мне, с моей белой кожей, светлыми волосами и глазами, не было места в их мире. Мне пришлось оставить их, уехать туда, где никто не мог знать, кто я такая. Ни один белый даже не догадывался о правде. Как это удалось понять вам?

– Возможно, потому, что ребенком я тоже жил изгоем, – отвечал Фабиан. – Я, иностранец, и сейчас остаюсь чужаком.

Стелла по-прежнему крепко сжимала его руку. Румянец сошел с ее лица, она опустила глаза.

– Но ведь до сих пор вы не знали, что я негритянка. И все-таки увивались за мной.

– Меня влекло к тебе, – признался он. – А теперь я хочу узнать тебя поближе.

Он протянул к ней руки, упершись большими пальцами в ее груди. Лицо ее, а затем шея и плечи покрылись темным румянцем. Он убрал руки, затем откинул с ее лица волосы, открыв лоб и уши; одной ладонью провел по щекам, другой – по груди, надавив чересчур сильно. Внезапно встревоженная, девушка отстранилась от него.

– После того как родители отослали меня, чтобы я жила, как белая, – прошептала она, – я не знаю, кто я такая.

– А ты хочешь это знать?

– Хочу. – Стелла умолкла, обхватив груди руками.

Взяв девушку за бедра, Фабиан прижал ее к себе. Она прильнула к нему, присмиревшая, надломленная и покорная. Она со страхом коснулась его губ.

– Хочу пройти через это вместе с тобой, – прошептала она. – Я стала самой собой. Наконец-то. – Девушка осмотрела помещение, неожиданно поняв, где очутилась и что с ней происходит.

Трейлер Фабиана теперь стал местом их любовных ритуалов. Стелла проникла в неизведанный мир, где она познавала и где познавали ее. С каждым шагом она сохраняла право уйти и вернуться, по своей воле двигаться к неведомой цели или возвращаться к той точке, откуда начала путь. В основе тактики Фабиана была свобода Стеллы: иначе она стала бы узницей его воли; сохраняя свою свободу, она становилась узницей своих желаний. Их языком было молчание. Жест, прикосновение, поглаживание были единственными фразами их языка, и в то же время они располагали таким богатым и полным словарем, что он с лихвой заменял власть речи. Во время часов, проведенных ими вместе, их чувства не были омрачены мыслями, мысли были неподвластны эмоциям.

Одним движением, с помощью простейших жестов он мог заставить ее скинуть с себя любой предмет одежды.

Одетый, нагой или в одних лишь сапогах для верховой езды, с прицепленными шпорами, грозившими повредить ей кожу, он мог начать процедуру в любой последовательности. Мог начать с туфельки, блузки, мог оставить ее одетой или частично раздетой. Иногда он начинал, когда она была раздетой и затем заставлял ее одеваться. Иногда жестом приказывал ей встать, опуститься на колени или лечь – будь то на лестнице, в гостиной, алькове, ванной, кладовой, на деревянной кобыле и даже рядом с пони. Он удерживал ее в таком положении, чтобы она не была ни согнувшейся, ни прямой, а в каком-то промежуточном состоянии – не то сидящей, не то лежащей. И в такой позе она оставалась до тех пор, пока он не заставлял ее сменить.

Время от времени он бил ее рукой по лицу, вызывая в ней антипатию к себе, и если она не успевала схватить ее, снова бил, затем переставал, затем снова хлестал ее то по одной щеке, то по обеим, до тех пор, пока Стелла ему не покорялась. Тогда он переставал ее бить и возвращал к настоящему, схватив за волосы, отчего голова ее опускалась между колен. Когда ее голова оказывалась от него на расстоянии вытянутой руки и она поднимала на него глаза, он читал в ее взгляде, что она обрела себя.

Он мог дать понять, что не знает, достаточно ли ему прикосновений к ее телу. Когда по ее движениям или выражению лица становилось невозможно определить, что составляло самую сокровенную ее сущность, он решал проникнуть в нее, чтобы узнать то, что она скрывала. Он загонял ее, подталкивая коленом или шпорой, куда-нибудь в угол и наваливался на нее всем весом тела до тех пор, пока она, очутившись у последней черты, не обмякала, готовая к тому моменту, когда она приходила в себя или когда он вдыхал в нее жизнь. Бывало и так, что при первом ее глубоком вздохе или ленивом кивке он продолжал начатое дело.

Он мог овладевать ею, когда она закрывала глаза, словно находясь в темноте, или смотрела на него или на стену, или смотрела в окно на заросли, окутанные сумрачным туманом летнего вечера. Возможно, он хотел дать ей понять, что она является предметом его изучения, или, разглядывая ее незаметно для нее или когда она ничего не видела, кроме его пристального взгляда, он позволял ей вкусить ее, или чувствовать ее вкус, или позволять ей чувствовать ее собственный вкус, целуя его в губы.

Иногда, когда он был с нею, когда она рассчитывала, что ее поведут в альков, или когда она покидала его, возможно в момент обладания ею, он поднимался и жестом приказывал ей следовать за ним. Молча вел в конюшню, где находилась лошадь. Там, ни слова не говоря, он показывал ей на кипу журналов, отпечатанных на глянцевой бумаге с обилием иллюстраций и текстов, восхваляющих эротические удовольствия всадников, с загнутыми от сена и конского дыхания страницами.

Она нерешительно направлялась к журналам, словно, приблизившись к ним, у нее не будет пути назад. Она останавливалась перед ними, затем наугад брала один из них, словно билет в лотерее, в которой решила участвовать. Облокотившись о полки, принималась перелистывать страницы, сначала поспешно, будто желая знать наперед, каковы ставки в лотерее, затем медленно находила страницу, привлекшую ее внимание. Она с деланно-равнодушным видом разглядывала рисунок или фотографию, словно узнав что-то знакомое или поразившись никогда прежде не виданной сцене. Изучала отрывок текста, переворачивала влажную страницу, затем возвращалась к ней, как бы желая проверить, запомнила ли она все, что пронеслось у нее перед глазами.