Текст книги "Сирингарий (СИ)"

Автор книги: Евгения Ульяничева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Постригуша

Утомили Томилку. Туда поди, сюда поди. Дай-подай-отнеси. Ровно не человек Томилка, а самоходный колобок.

Выкроила времечко, уселась в затишок, подышать. День-то пригожий, погожий. Сонечко играет, ветерок теплом дует, пичужки песни распевают. Любо! Томилка вся убегалась, ажно взопрела. Размотала платок, подставила лицо сонечку. Как натащатся горы толкучие, так иди-свищи его, изголодаешься.

Вздохнула Томилка. Сама-то она была с тех краев, где сонечко-перепелочко завсегда по небушку похаживает, спать-почивать не торопится. А здесь – редкий гость, дорогой гость. Уж и ребятишки его кличут-зазывают, и девушки в пояс кланятся, и молодушку-красавицу на огневую свадьбу снаряжают, лишь бы умилостивилось, улыбнулося, рассмеялося…

Думала так Томилка, тискала зуб костяной, что в оплеточке кожаной на шее болтался. Матушкин одарок, на путь-дорожку, на чужую сторонушку. Из дома её раненько взяли. Ну да что горе горевать. Хозяева, правду сказать, добрющие попались. Не волохали зазря, куском не попрекали, холодом-колодом не морили. С младшеньким сынишкой ихним, Авдеюшкой, Томилка прям жилками срослась. Таскала на закорках, игры играла, песни певала, веночки учила плести, с деревяшками разбираться. Авдюшка, даром что ножками хворый, сам смышленый, умом скорый – батюшке с матушкой на радость, соседушкам на умиление.

Не в пример старшему братцу. Уж от Илейки Томилка натерпелася.

Изводом изводил. То смолу вишневую в волосья влепит, то пчелу кусачую подсадит, то лягуху в крынку кинет. Набалует – а ей отдуваться, отговариваться. Прокуда, как есть! Невзлюбили друг друга крепко.

Вот, сейчас Авдеюшку на дневной сон упокоила-угомонила, сама рассупонилась на теплышке. Хозяин с хозяйкою на ярмаронку отбыли, возвернутся к завтрему только обещались. Сама себе теперь Томилка указ.

А тоже – не больно развернешься-разгуляешься. Томилка сердцем за Авдеюшку болела, по хозяйству успевала, с парнями не загуливалась. Хозяйка нахваливала, приговаривали – сыщем тебе доброго, Томилушка, приданое справим.

Доверяли, да и сама Томилка не подводила, не обманывала, не воровала.

Если бы не Илейка, чем не жить?

Припекало. Надумала Томилка к пруду спуститься. Вода в том пруду до льда теплее прочих держалась, Томилка и приохотилась нырять да плескаться, чисто утка.

Подобрала платок, волосы сколола да пошла.

Народу окрест никого, по домам жару пересиживали.

Разделась Томилка до нательной рубахи, да с мостков и кинулась.

Хорошо! Кувыркалась в воде, ныряла да плескалась белорыбицей. Вылезла, отряхнулась, хватилась платья – нет да нет. Томилка искала-поискала, как сквозь землю провалилось, проклятущее!

А там уж и народ замелькал, а она – в мокром мечется. Все как есть напросвет!

Стыдобища!

Загыгыкало тут в кустах дальних, высунулась рожа паскудная, язык красный показывает. Илейка! Томилка так и рванулась. Илейка из кустов выломился, зайцем порскнул.

Томилка – за ним. Девка она была крепкая, сильная, против художильного Илейки. Тот сперва оглядывался да зубы сушил, а после взбледнул. Смекнул, видать, что не шутит.

Бросил платье комом, обидные слова крикнул и только пятки замелькали.

Томилка, отдыхиваясь, платье напялила, волосы пригладила. Губы от обиды дрожали, сердце громыхало.

Ну, погоди у меня, думала Томилка. Погоди.

***

Когда Авдеюшке три годка сравнялось, мать ему волоски обстригла, призвала Томилку да наказала ей снести волоски Постригуше. Чтобы, значит, волос родился без перерыву, чтобы здоровенький был.

Томилке то лестно было, что честь такая ей доверена.

Девкой она не трусливой была. Взяла узелок да и снесла в ночную пору, самой Постригушке-кумушке, молвила слова заветные, как хозяйка научила.

Так уж заведено в этих краях было: зубки мышке печной отдавали, ноготки дитячьи да мертвячьи прикапывали, а вот первый состриг, детские волосики, непременно Постригушке дарили. Взрослые когда волосья резали, напросто в огне спаливали.

День к вечеру скатился. Томилка ходила, как ни в чем не бывало, по хозяйству суетилась, с Авдеюшкой шутила. На Илейку и глазом не вела. Тот умелся из дому, только к сумеркам заявился – погремел ухватом-чугунком, ломоть хлеба хватанул. Поел с жидким яйцом, как дикий, водой запил да был таков.

На гулянки небось, подумала Томилка. Ну-ну.

Все дела переделала, умницу-Авдея уложила, сама на печке устроилась. Наказала себе глаз не смыкать, а все равно закемарила. Проснулась, когда половица скрипнула. Илейка вернулся, сталбыть. Пошумел у себя, уронил что-то. Затих.

С Томилки сон уже сдуло. Лежала, поджидала, как кошка мышку.

С печки спустилась тише перышка лебяжьего. Глянула – так и есть, спит, вредитель. Ноги-руки раскинул, башку чубатую свесил, рот открыл. Сопит, зубами блестит.

Холодно ногам босым стало. В окно лунь заглядывал, тоже любопытно ему.

Укрепилась Томилка духом, подобралась ближе, взмахнула ножничками – упала на ладошку прядка. Илейка буен волосом уродился, в мать. Та, правда, косищи свои змейные колосом свивала да вкруг головы носила, а этот разбросает по плечам и скачет что твой козлище.

Убралась Томилка из спаленки задом наперед. Не потревожила сынка хозяйского. Тот только всхрапнул да на бок перекинулся.

Рассмотрела в полутьме Томилка волосы – будто рыжий огонек, так и ластится. Так и светятся. Завернула в платок, стянула узелок.

Наскоро собралась – ноги в лапотки сунула, верхнее платье накинула, да из дому – шасть.

Во дворе оробела малость. И то сказать, ночь тихая была, не праздничная. Лунь на цепках да звездочки частые, тишь-гладь. Изредка взбрехивала собака, перекликались ночные букашки.

Успокоилась да пошла.

Ах, хорошо было на улице! Тихо, тепло. Не страшно совсем. Из избы в оконце глядеть – и то страшнее. Совсем осмелела Томилка, до овражины одним духом добралась.

В овраге том ключ-студенец пришёптывал, в речонку оборачивался. Речонка собой неказиста, курица ноги не замочит. А прямо посередке пень стоял. Чёрный собой, точно зуб гнилой. Вода его со всех сторон обтекала, обнимала, как сестрица братца.

Томилка подол подобрала, лапотки скинула, да на пень уселася.

Обратилась затылком к лесу ночному, набухшему. Заговорила.

–Постригуша-кумуша, Постригуша-любушка, ты приди на гостевание, приди за подарочком. Забери волос густой, дай волос пустой, да голос петушиный, да дух козлиный, да зубья редкие, да болести крепкие.

Узелок же с волосками Илейкиными позади себя положила.

Сказала – замерла. И вот – тихо стало. Смолкли птахи. Букашки-козявочки и те бросили в траве вошкаться.

Холодом дохнуло в затылок Томилке, водица встрепенулася, булькнула, словно кто грузный зашел.

И вновь запела-заиграла живность.

Обернулась Томилка – нет узелка. Хлопнула в ладоши. Заговор-то, слова заветные, Томилка нарочно искорябала. Вот ужо будет Илейке проплешь как у деда!

Засмеялась в кулак. Вот как славно она придумала!

В дом вернулась радостная, заглянула к Авдеюшке – спал тот, сердешный. Ровно котенышек под одеялом свернулся. Ножки у него завсегда мёрзли, даже в летнюю пору. Томилка ему носочки связала, одеяльце справила с пухом лебяжьим.

Сама под одеяло нырнула. Озябла, покуда бегала. Погрелась, да заснула.

Стук-постук, стук-постук, ровно кто балуется, под окошком играется.

Томилка глаза открыла.

Тишина стояла – мёртвая. Ночь глухая, только лунь в окошко пырится. Бледный, точно луковица загнившая.

Стук-постук.

Нахмурилась Томилка, встрепанную голову подняла. Что за притча? Кому такому неспокойному бродить вздумалось?

Или – похолодела – тати пробрались, с ножами вострыми, с личинами березовыми? Ох-ох, тошненько…

Пса хозяева не держали. Была до сего лета псица-белица, злая, желтоглазая, быстроногая. Была да сбегла. А нового охранника завести не поспели.

Спустилась Томилка с печки. На карачках к оконцу пробралась. Глянула. Пустой двор, свет луни играет-мигает. Только успокоилось сердечко Томилкино, как разглядела – открыта калитка-то. Как так? Неужто она крючок не набросила, позабыла?

А тут заплакал Авдеюшка у себя. Томилка к нему поспешила.

–Что такое, воробышек? Али сон дурной?

Авдеюшка на кроватке сидел, в оконце пальцем тыкал.

–Баба там ходит, Томилушка!

–Какая баба, соколик? Приснилось тебе, привиделось.

–Чужая баба! Дикая, лесная.

Томилка только руками всплеснула. Поглядела в окошко – и нет никого, а на душе неспокойно, муторно. Авдеюшка смотрел, молчал. Не из боязливых парнишечка, даром что безногий.

В сенцах стукнуло. Там Томилка точно дверь засовом заложила. Ровно кто за кольцо подергал. Укреп проверил.

–Не ходи, – шепнул Авдеюшка.

Томилка только бровки сдвинула.

Не из робких была. Когда только приехала, ее, чужачку пятнистую, начали парни местные задирать. Так Томилка дрын взяла и погнала тех парней, как коз с огорода.

В сенцах темно было.

Прихватила Томилка топор хозяйский.

–Кто там ходит, кто бродит? Назовись!

Прошелестело за дверью, ровно кто одежой обтерся, постучало по крылечку костяным стуком.

–Знаю тебя, слышу тебя! Вот ужо спущу собак!

Тут гулко брякнуло в комнате, где спал-почивал Илейка.

Томилка присела сначала, а потом туда метнулась, запнулась в темноте о сбитый половичок, ворвалась к Илейке с топором наотмашь.

Тот сидел на полу, на заднице, открыв рот, таращился на окно. Перевел взгляд на Томилку, попятился, заскреб босыми пятками.

–Т-ты чего эта, а?

–А ты чего?! – запальчиво крикнула Томилка.

Илейка молча указал на окно. Томилка подалась ближе, и в то же времечко просунулась в комнатку костяная рука, зашарила по постели.

Взвизгнула Томилка да ударила топором.

Брызнули перья подушкины, брызнуло сухой кровью, за окном взвыло, завизжало свиньей.

Илейка с Томилкой, не сговариваясь, кинулись из комнаты вон.

Дверь Илейка захлопнул, сундуком припер.

Друг на дружку уставились.

–Ну, ты бедовая, девка, – выговорил Илейка.

Тут только разглядела Томилка хорошенько, что с гривы Илейкиной прядку выстригли. Да ровно так отхватили. Илейка тоже это почуял, подергал себя за волосы.

–А я сплю, главное, – заговорил растерянно, – и мнится, будто на кровать с головы бабка моя подсела. Села и сидит себе, поглядывает. Я наперво и не вспомнил, что преставилась прошлой весной. Сидит, бабкает себе под нос, а с губ пена серая, кап-кап мне на лоб. Проснулся, глядь – в окно чужая харя таращится…

Томилка всхлипнула. Сердито утерла рукавом нос.

Проговорила с дребезжанием в голосе:

–Ты почто, дурень, оконце на ночь распахнул, звоном не уберег?

–Так жарко же, – простодушно объяснил Илейка, разводя руками. – Взопрею ещё.

Не пуганый, подумала Томилка с досадою. Не битый. Холился да лелялся всю жизнь в гнезде родимом, да места тут спокойные, сытые, не как родная кипь-земля Томилкина. Уж там без оговора, без железа за порог не ступали.

Вот и выросла она сама – с железными костями.

В комнатке за дверью зашебуршилось, зачечекало. Прижухли оба, вслушиваясь.

Томилка первой отутовела. Плечом оттеснила Илейку, прямо лезвием топора, прижимая обух ладонью, прорезала буковицы на дверном косяке.

–Прочь ступай, нам не мешай, – шепнула.

Засмеялись за дверью молодо, отозвались:

–Как же я уйду, медовыя? Сама в гости звала-зазывала, на стол накрывала-собирала, а ныне гостя на пороге держишь-не пущаешь?

–Не звала я те…

Осеклась Томилка, похолодела. Так выходило, сама Постригуша пожаловала.

Ох, дура, дура, обругала себя Томилка. Тетеха.

Плохо шутка оборачивалась.

–Чего она такое говорит, Томилка? – Илейка таращился из темноты, как котище.

–Отзынь, – сердито шикнула Томилка.

–Отвори дверцу, хозяюшка, пусти гостюшку, – вкрадчиво попросили из-за двери. – Пока так пою, потом сама войду. И своё заберу, и что глянется прихвачу.

Томилка дернула лопатками. Хребет у неё зачесался.

–Не бывать тому, – ответила твёрдо.

–Как скажешь, душа-девица, – рассмеялась Постригуша.

Прошумело за стенкой и затихло. Илейка встревоженно поглядывал.

–Как думаешь, ушла-укатилася? Чего вообще ей надобно?

Томилка покачала головой. Переглотнула. Молвила тихо, виновато:

–За тобой приходила. Это я её позвала, правда то. Уж больно зло накипело…

Стыд жёг лоб, палил щёки.

Илейка поднял рыжие брови, открыл рот, слово молвить – да простучало по потолку, ровно кто бревнышко по чердаку прокатил.

–Авдей! – ахнул Илейка и первым бросился к брату.

Ворвались оба-два, Томилка с топором, Илейка голоруким. Увидели: сидел Авдеюшка сметаны белее, а у изножья раскорячилось, распласталось диво лесное. Зад собачий, длинный, тулово бабье, лицо старухино. Волос как у кобылицы дикой.

Глянула на них Постригуша, рассмеялась звонко, да и застучала быстро локтями, к ним подбираясь.

Томилка как обмерла – страх кожу стянул. А Илейка вдруг выхватил у неё топор, зарычал, да вперёд бросился. Ткнулось лезвие в половицу, а Постригуша как сквозь землю ушла.

Томилка же, охнув, подорвалась, к Авдеюшке кинулась.

Тот ручонками за шею уцепился. Дышал часто.

Илейка на месте крутился. Глазами шарил.

– В подпол она ушла, братик, – тихо сказал Авдеюшка, – там-то темно, там-то ей привольно, спокойно.

–Не повредила тебе поганая баба? – спросил Илейка.

–Напужала только.

Илейка встретился взглядом с Томилкой. Та закусила губу, баюкая Авдея.

–Я её позвала, мне и выпроваживать, – выговорила.

–Вместе тварницу отвадим, – молвил в ответ Илейка. Насупился. – Но за пакость твою потом спрошу.

Понурилась Томилка, но наперекор и словечко не молвила. Илейка запустил пальцы в волосы, призадумался.

–Значки ты на двери резала, значит, понимаешь, как оберечься от этой заразы?

–От лесной, от морной, от полевой, – ответила Томилка. – Но таких, как ваша, в моем краю не водилось.

–Общее средство есть, сказки бают: железо, молоком вскормленное, огонь чистый, узда с кобылицы, роса купальская, – подсказал Авдеюшка. – Ночь нам продержаться, укрепиться; на рассвете сама уйдет.

–Уйти уйдёт, да ведь возвернется, – возразил брату Илейка. – Надобно насовсем отвадить.

Замолчали все.

–Отдариться разве? – неуверенно предложил Авдеюшка.

–А чем?

–Спрошу, – Томилка вздохнула глубоко. – По моей глупости свершилось, по моему незнанию. С меня и спрос, значит.

–Я с тобой, сестрица! Твоя вина, не твоя, а ты мне ровно родня. Не брошу одну.

–И я не петух карамельный, на лавке валяться, покуда вы там хороборитесь, – буркнул Илейка. – Вместе пойдем-выйдем.

***

Вышли в горницу, а там уже Постригуша поджидала. На заду собачьем сидела, локтями в половицы упиралась, зубьями человечьими улыбалася.

–Ну? Натолковались, сговорились, голубки-соколики?

Отдала Томилка Авдея братцу, вышла сама вперед, в пояс поклонилась.

–Прости меня, дуру, Постригуша-кумушка. Злую штуку я пошутила, неумную. С меня и спрашивай, на прочих обиды не держи.

Постучала Постригуша локтями.

–Не тутошняя ты, девка. Кипенная, прокаленная. Обидела меня, рассердила. Где ж видано, чтобы мне таковы гостинцы подносили, таковы слова говаривали? Но так и быть, спущу тебе – за незнание. Отдариться чаешь?

–Бери, что пожелаешь, – голос все-таки подвел, дрогнул.

Засопел за спиной Илейка. Выступил, плечом заслонил, собой укрыл.

–С меня тоже спрашивай. В моем доме девка живет, стало быть, под моей защитой.

–И под моей!– подал голос Авдеюшка. – Как сестрица она мне.

–Защитнички, – оскалилась Постригуша. – Добро. Раз вы так друг за дружку держитесь, с каждого и возьму.

Томилка прихватила Илейку за локоть, закостенела. Ну, чего захочется тварнице?

–У тебя, меньшой, ума откушу – шибко большой, не по летам. Нарастишь еще. У тебя, старшой, сна займу – больно привольный, будет где погулять, что поглядеть. А у тебя, девка, косточку выну – железная, мне на ремонт. С тем и разойдемся. Уговорились?

Переглянулись Томилка с Илейкой, с Авдеюшкой. Мотнул Илейка гривой согласно, тихо кивнул Авдей.

–По рукам, – сказала за всех Томилка.

***

Возвернулись хозяин с хозяюшкой, привезли гостинцев. Шумно стало в дому, ярко, весело. Приметила тут хозяйка тугую повязку на руке Томилки, ахнула, схватилась за щёки.

–Нешто поранилась, Томилушка? Как случилось?

–С колуном не поладила, – Томилка виновато опустила голову.

Осерчал хозяин, спросил с сына.

–Что ж ты, поросёнок, не подмог девочке?

Засопел Илейка, но слова не сказал, только глазами в пол уткнулся. Вступилась Томилка, сказала горячо:

–Подмог, подмог! Кабы не Илеюшка, круто бы мне пришлось!

Покраснели щеки у Илейки после тех слов, улыбнулись отец с матерью, переглянулись украдкой.

Выросли детки.

Мормагон

Четвёртый дён пути, а хорда всё лежала смирно, ни разу не взбрыкнула-не взыграла. Удача. Первое время шли осторожно, в любой момент готовые в оружие. После третьей ночи Вьга разрешил чуть расслабиться, но бдительности велел не терять.

Мормагон сидел без движения.

Как вышли из Гуслиц, так и не шелохнулся ни разочка. От этого еще мутошнее делалось. Вьга был за старшего-коренника, Горица и Велта пристяжными, а замычкой брёл Мол. Четыре бойца-зубца, один диск княжеской бороны. Бывалым только Вьга числился, недоросли в эту ходку последнее, выпускное испытание сдавали. По наущению тримудрого вежды утвердили в помощь по четыре лома с каждого угла клетицы-ребрицы. Лишняя подмога ученикам на тот случай, если полезет пленник.

Не лез.

Мол ступал осторожно, смотрел под ноги. Отпустило живот, зато теперь пекло голову, будто солнышко на колышке там верталось. Жмурился, смахивал слёзы. Солнца-то не было, размазня одна. Словно кислым тестом весь свет залепило.

И во рту кисло, железно.

Горица, добрая девка, намешала ему питья с горькой птичьей травой. С той травы ему полегчало, иначе хоть ложись да помирай. Такая беда приключилась. Рад был, что спутники подобрались хорошие, не дразнили обидно.

Избранная хорда тянула спину круто, забирала далеко от больших дорог и узлов. Зато короткой была, на семь дён пути. Всего три продержаться осталось, а там примут мормагона специальные люди, братья-вертиго, обученные с таким вот зельем обращаться.

Ныкался узник под шкурой горной мыши. Шли от углов костянки-клети звонкие злые цепки, змеиными пастями держали запястья-щиколотки пленника. Не вырвется, в который раз думал Мол, взглядом обегая убережение. Эдакую снасть, словом прокаленную, и водяной бык не порвёт, не то что мормагон в теле хилом, человековом.

Засмотрелся, споткнулся, чуть язык не прокусил. Хорда после дождей распустилась, в серой кисельной грязи вязли ноги и высокие обороты клети.

Иногда приходилось подталкивать самодвижку в зад, тогда дружно налегали плечами, выводили на сухое. Хорошо, что клетушка на своём ходу была, цеплялась оборотами за жилы, втопленные в спину хорде.

По бокам от хорды тянулась лесная непроглядь, сжатые поля чередовались с заброшенными, выморочными. Стыли озёра рыбоглазые, проползали мелкие станы с посаженным на высоченный шест оборотом. У тех, кто пожирнее, на оборот местили ленты-пестрядь, у сереньких болтались верёвки, деревяшки, курьи косточки.

Мола учили, что иные громоздят посередь узла-стана соломенную Козу и ей кланяются. Любопытно было бы глянуть...

– Эй, Молка, кончай по сторонам пучиться, айда к обочине править, – густым селёдочным басом окликнула Велта.

Мол спохватился, уцепился за свой угол. Завернули клеть, сгоняя с хорды. Клетица упрямилась, цеплялась оборотами, но в конце послушалась, встала, как надо. На ключ.

– Добро, – сказал на это Вьга, отряхивая руки в кожаных рукавицах. Коснулся костяного жала в набедренном креплении. – Хорошее место. Здесь и заночуем.

Дружно глянули на малый стан под боком. По порядку, в самих жильных местах ночевать-дневать нельзя было. Рядом стоять ‒ пожалуйста. Мол все правила крепко выучил, на зубок. Без того в ходку не пускали.

Место Вьга подобрал им славное, сухое, на взгорке. С одной стороны лес большой, с другой становье малое. Клеть утвердили, обороты колодками подбили, чтобы не снялась вдруг самочинно. Вьга углы проверил, пока Горица огонь заводила, а Велта в лес отлучилась.

– Печевом тянет, – тихо вздохнула Горица. Красивую её голову, смуглый лоб блестящей гадюкой обвивала коса. В голосе слышался певучий, лёгкий призвук речи горних жителей, – вы как к людям пойдёте, испросите свежего? А я трав соберу?

– Сделаем, сестрёнка, – прогудела Велта, сбрасывая с крутых плеч охапистую ношу веток. – Пойдем-пройдём, малой. Авось, хрящами своими народ разжалишь, домашнего погрызем на сон.

Вьга лишний раз сверился с путеходной картой, кивком отпустил, одобрил. Держалась компания свободно, но без согласия коренника никто и с места бы не стронулся.

Мол с Велтой спустились к стану, вышли на змееловную тропку. Мол смотрел на спутницу сзади. Крепкая костью, широкая как табуретка, белёсая и светлоглазая, Велта пришла откуда-то с северных рыбацких берегов. В училище Мол, бывало, огребал от неё изрядных насмешек, только к выпуску сдружились. И правду сказать, кто тогда над ним не посмеивался? Единственный сынище славного зубца-перехода, да не от честной жены, от рабы смуглокожей прижитый. Та ещё совсем девчонкой была, померла родами. Мол получил от неё диковатые, косые, как у зайца, глаза, горячую кожу и густой чёрный волос.

Украдкой вздохнул. Скоро темнело, ночь шла, выкашивала остатние хилые лучи.

Стан к хорде стоял боком, по-птичьи поджавшись на всхолмье. Перешли мост из бревен в серой лохматой шкуре, кинутых поперек тощего горла ручья, булькающего в рогозе. Дальше заросли густели, крепли, там паслась чья-то животина. Мол разглядел кончики рогов и мокрый длинный хребет.

– Не шумно живут, – заметила Велта, когда проходили в ворота. – Если вообще живут. Гля...

Одна створа была закрыта, вторую, видимо, забыли подтянуть.

– Скотина-то выпасается, – сказал Мол, оглядываясь. – Значит, и люди должны быть. И на карте место зелёным крашено, вочеловеченое.

Как и положено, шест-ветрогон торчал посередке, оборот крутился, играли ленты вперемешку с цепками и деревом, постукивали-позвякивали в пасмурье. Если бы деревня стояла неживой, то и ветрогона бы не стало.

В окошках кой-где теплился свет, жирно-жёлтый, как топленое маслице. Ходили куры, квохтали, скребли лапками, выклевывали в траве мурашей. За плотной изгородью ворчала собака. Мол оглянулся, словно в спину толкнули: главные ворота стояли крепко запертыми, зажмуренными.

– Эээ, – протянул неуверенно, трогая за плечо спутницу, – смотри-ка…

Велта не поспела оглянуться. Их окликнула баба ‒ вышла из калитки, суша руки о расшитый передник. Ворчащий пёс смолк.

– Поздорову, люди, – распевно сказала хозяйка, откидывая голову. Оглядела тёмными, матовыми глазами. – Ищите кого али закружились?

– Поздорову, красавица, – отозвалась Велта, – путники мы. Думали повечерять, свежего хлеба купить, молока сторговать. Найдется?

– Отчего нет, – женщина белозубо улыбнулась. Поправила укрывающий голову платок. – За мной ступайте. Как раз молочко парное подоспело.

Послушливо ступили за бабой в ворота под перекладиной-чуром. Чисто подметенный двор, поленница, оборот сломанный... Пса не оказалось.

– А собачка где? – глупо удивился Мол.

– Да что у меня красть-то? – Баба руками всплеснула, обернулась на него с улыбкой. – И то сказать, все свои, стан малый…

В сенях не оставила, провела за собой. Пахло хорошо, вкусно. Воском пчелиным, печкой, печеным мясом. Мол ударился лбом о воронец, схватился за шишку. Зашипел.

– Экий ты жердяй, – усмехнулась на это Велта, принимая от хозяйки щедрый ломоть хлеба.

Бережно завернула в тряпицу, спрятала в суму.

В берестяной туес отправилось молоко, до которого Велта была лакомица. Пока женщины беседовали, Мол, потирая ушиб, оглядывал горницу. Опрятно, хорошо и постель даже на вид мягкая, пестротканым покрывалом застеленная.

– А то, может, у меня бы остановились? – молвила хозяйка. – Или дело это, под дождиком ночевать. Добро бы летечком, так осень уже на изломе.

– Не привыкать, милая, – Велта подмигнула, огладила себя по бокам, – я точно не застыну, а этого задохлика, случись что, отогрею…

Обе фыркнули смехом. Мол только головой покачал в смятении, убрался к окну, дальше от насмешниц.

На подоконной доске стояла малая, из дерева вырубленная куколка. Навроде тех, с которыми малята играются. Темненькая, со стесанным личиком. Видать, старая.

Мол, любопытствуя, тронул диковинку пальцами. Мокро стало пальцам, как от сырой ветоши. Сощурился, поднес руку к глазам. Темные пятнышки, но рассмотреть не успел. За окном что-то крупно прошло, тяжело, развалисто ступая, сунулось рогатой мордой в пузырь.

Мол вздрогнул невольно, выронил игрушку.

– Корова моя бродит, экий ты пужливый, – баба посмеялась.

– Пойдем уже, хватит страмиться, – Велта потянула Мола за рукав прочь.

Мол смущенно вернул хозяйке поклон, быстро глянул в сторону окна. Куколка теперь мостилась в самом уголке.

Когда уходили из стана, Мол все оглядывался. Велта его стыдила, поругивала вполголоса. Не дело куколки бояться, это Мол и сам понимал. Когда мост обратно переходили, тоже прислушивался, приглядывался, но скотину, видимо, уже хозяева загнали.

Спутники встретили радостно. Хлеб разделили поровну, но Мол от своей порции отказался. Живот еще крутило, а лес хвойными был, колючим.

Воды кипяченой с травой распаренной напился и вроде нутро успокоилось. Так и спать легли, черед Мола сторожить на утро приходился.

Встать, однако, пришлось куда раньше. Мол, тихо ругаясь, вылез из-под плаща, пошел к кустам. На обратном пути только приметил, что костер исчах, а Велты не видно. Вьга и Горица крепко спали.

Мол подкинул в огонь заготовленный валежник. Пламя взметнулось, затрещало сухим деревом. Мол распрямился, оглядываясь и увидал скорчившуюся на земле Велту.

Кинулся.

– Молоко... Поганое, – сквозь зубы простонала белая, как известка, девушка, – у Горьки в суме трава твоя, дай…

– Сейчас, – Мол торопливо обернулся, открыл рот звать на подмогу, да только засипел.

На верху клети сидела, по-лягушачьи расставив острые коленки, темная фигура. Вроде человек, но какому человеку взбредет такое чудство?

Друзья спали крепко, не чуя беды, Велта была сейчас не воительница. Вскинул Мол правую руку, окрученную браслетом, бухнуло горячей сжатой волной.

Тварь смело в темноту, как в прорубь. Мол помог Велте подняться, на себе дотянул к костру.

– Что же спят, – просипела та, косясь на друзей, – ить молоко я одна пила.

У Мола подрагивали руки, пока рылся в сумке. Правая, стрелковая, вовсе замлела. Нашёл холстяной мешочек с сушью, принюхался ‒ оно. Щепоть кинул в деревянную чашку, залил водой, хорошо протолок ложкой. Помог Велте напиться, сам ‒ глаза во все стороны. Бродило что-то вокруг их становища, вздыхало. К огню, однако, не совалось. Стереглось.

Пугалица на запах живой вышла? Дак по осени они в норы ховаются, до весны спят.

Велта кое-как села.

– И не сблевать с этой дряни, – процедила, утирая белыми пальцами губы, – доберусь до сучки, на сухую выпотрошу, как рыбу гнилую.

Мол пробовал растолкать друзей, пробудить от вязкого сна, но не вышло, крепко спали.

– За мормагоном пожаловали, отбивать будут, – Велта толкнула его кулаком, раскрыла ладонь, протягивая катушку красных ниток. – Бери. Обмотай клеть, я покамест зубы железные воткну. Браслет готовым держи.

Мол не сразу, но признал нитки. Такие как огненную границу-стражницу ставили, нитки дорого стоили, из крови их пряли, на змеином молоке калили.

Цепи в клетке зазвенели звоном. Не иначе, мормагон почуял подмогу. Мол поспешил к клети. Мышиная шкура лежала блином, а сам мормагон стоял в дальнем углу, приникнув к прутам головой и руками.

Мол сглотнул.

Говорили, что изловили когда мормагона, то урезали ему языки тримудрые вежды, а было языков у него четыре ‒ птичий, звериный, рыбий и человечий. Еще говорили, что сами кнуты той ловитве пособляли, а без них не видать не ведать бы охотникам князевым удачи.

– От прутков отойти, – сказал Мол.

Голос его стал тонким, будто канитель.

Мормагон обернулся.

Видом он был человек. Сухой, тощий как щепка, высокий. Волосы ему обскубали, чтобы не мог силой пользоваться, черная стерня на черепе торчала. А глаза оставили для вертиго, не выскребли. Горели они ярко, манко, огнями больными, болотными.

Сдвинулся от прутков, звякнув цепями.

Мол завязал нитку на первом ребре-пруте, пошел вокруг клети, разматывая катушку. Следил за мормагоном. Мормагон следил за ним. Всей одежды на нём было ‒ порты ниже колен и из крапивы спряденная безрукавка.

Одну сторону не успел Мол доделать.

Жаром опалило бок, с ног сшибло, навалилось. Мол вцепился руками в рыло, отталкивая от себя, не даваясь на зубы.

Тело у налетевшей из темноты твари было как у подлетка человечьего, а голова лягушачья, зубастая, как девичий гребешок.

Язык высунула, облизала руки Молу, будто уголья высыпала.

Мол заорал, лягнулся, отбрасывая тварь на прутки. Та вновь растопырилась, но отчего-то не прыгнула.

Мол откатился, на ноги вскочил и замер.

Держал тварь мормагон. Руки из клети выпростал и ладонями сжимал уродице голову. Подержал так недолго, и обмякла тварь, под обороты свалилась.

Мормагон же глянул пронзительно.

– Сделал? – глухо спросила Велта над самым ухом.

Мол подпрыгнул. Голос у девушки сел в глухой, пропеченный, будто мужской.

– Ага, – кивнул, торопливо отворачиваясь от пленника. – Почти. А ты ножи поспела воткнуть?

– Поспела, – Велта тяжко вздохнула и за ее спиной, в проблеске умирающего огня, метнулось изломанное многоногое, – воткнула.

Подошла ближе.

Мол похолодел. Попятился.

Велта сама на себя не проходила. Белое проступало сквозь кожу инеистым пушком, словно девушка изнутри леденела.

– Не помогла трава, значит, – пробормотал Мол, рукой ощупывая ребро клети.

Там был заложен ключ, снимающий недвижение самоходки. Молоко не иначе паучьим оказалось, снежным, что изнутри оплетает человека, делает его своей куклой, и так в нем катается.

Один глаз у Велты еще смотрел, второй стекленел, как полынья льдом подергивался.

– Пойдем со мной, – Велта споймала его за рукав, потащила, но с другой стороны ухватил Мола мормагон.

– Пусти, – басом сказала ему Велта.

Мормагон потянул к себе. Мол заболтался, как тряпичная кукла. Один не пускал, вторая не желала сдаваться.

Велта вдруг пришагнула, распахнула рот, показывая затянутое паутиной горло, но больше ничего не успела. Голова её дёрнулась и Велта мешком обвалилась наземь.

– Сымаемся, – прохрипел Вьга, опуская руку.

Наручи у него были не чета ученическим. Кованые, по два на каждую руку. Такими и стрелу отбить можно, и прибить до смерти.

Горица и Вьга двигались как деревянные. Девушка молчала, сухо, надрывно кашляла; Вьга, хоть и овладел языком, говорил коротко, отрывисто, словно через боль. Лоб его блестел испариной.

Клеть вернули на хорду. Велту пришлось оставить. Белое проросло через одежду, обернуло девушку сугробом. Что оттуда выберется, Мол не знал и знать не хотел.