Текст книги "Сирингарий (СИ)"

Автор книги: Евгения Ульяничева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

К третьей ночке уже и на парочки разбился народ. Спокойнее сделался: выплеснул веселье горячее. Новые огневые цветы принесли, вкопали; Матренушку зажгли – начала та поворачиваться, ровно в танце с бока на бок переваливаться. Девки ей цветов натаскали, для счастья своего женского.

Наряды особенные загодя сготовили, красные покрывала и рожки оленьи, травой да лентами, колокольчиками да плошками-свечками убранные. Сбирались девки в таковом обряженьи во славу Карги-Матрены плясать: чтобы не переводился зверь, чтобы рыбка в сети шла, чтобы земля рожала, чтобы младенчики в зыбках кричали…

А покамест игры затеяли: в скворушку-соловушку, в ниточку, в рощицу – каких игр только не выдумывала холостежь бойкая, на веселье повадная!

Марга, девушка ловкая, добычливая, накопала жемчуга – белой росы, что к ночи с листов плакун-травы падала да в землю зарывалась. Сладкая, пышная, на огне сготовить, так сама во рту тает.

Опытные сбиральщицы на вечерней зорьке платки под плакун-травой расстилали, чтобы прямо туда жемчужинки падали.

С Ильмень нанизали на прутки комочки белесые, пока Степан костерок готовил.

– Давно я так душевно времечко не проводила, – призналась Иль, задумчиво в огонь глядя, – все больше раком по буеракам…

Марга поглядела робко на старшую подругу. Иль ей казалась дивной раскрасавицей-воительницей, как из сказки какой. Сильная, проворная-задорная, речистая, на ответ быстрая!

– Ну а ты чего, скромница? Дом-огород, детишек-оглоедов не думаешь завести?

– Что-то не хочется пока, – призналась Марга, потупила очи, зарумянилась. – Мне и так ладно.

Рассмеялась Иль.

– Я-то понимаю, да при других речей таких не говаривай, камнями побьют. Что за девка, коли не брюхата, не с подойником, не за мужем? Так ведьмой прослывешь.

– Уж лучше ведьмой, – негромко молвила Марга, вздохнув.

Насмотрелась она на злую бабью долю-неволю, покуда с мормагоном по лугарам-узлам пробиралась.

Иль одобрительно улыбнулась.

– Нравишься ты мне, – мурлыкнула.

Склонилась ниже, толкнула в бок локтем.

– Ох, Степана мне чаруша подогнал, куда как славно вышло! Уж сколько я мужиков знавала, а этот прям чужого стада бычок, не из тучи гром! Слова какие говорит ласковые! Ручку целует, как боярышне! И вообще… мал груздок, а большой знаток…

Марга раскраснелась, но не отодвинулась – с замиранием сердечным шепот стыдный слушала.

Когда Сумарок с обхода вернулся, уже и яблоки земляные доспели, и роса сладкая. Подсел к сочинителю, покосился в письмо: заранее опасался.

Степан все ваял; забывшись, едва не в пламя сунулся.

– Ох, девушки-лебедушки, огонь-то нынче ярый какой! Будто крапивный!

– Я все про огневиду твою думаю. Вот, а почему бы ей, например, иным предметом природы не обернуться?

– Каким это? – заинтересовался Степан.

– Ну, положим, лисицей… Али птицей. Или, хотя бы, свиньей.

Всплеснул руками Степан, захохотал в голос.

– Ах, солнышко, шутник ты, видит Коза! Какой же это страх, коли свиньей? А надо, чтобы боялись!

Задумался Сумарок, в огонь глядючи.

Степан, посмеиваясь да головой качая, вновь за писало взялся.

– Но про переверта-огневиду это хорошо, – молвил вдруг думчиво, – пожалуй, запишу. Не хочешь ли, рыженький, ко мне в помощники пойти, а? Чую, натура ты страстная, всегда что интересное выдумать можешь…

– Благодарствую на добром слове, дай срок, решу, – усмехнулся Сумарок.

Степан же дальше творил, царапал берестяные листочки. Огнь хороший свет давал, чаруша рядом молчал, девушки их посмеивались да болтали между собой, лакомились печеными яблоками с солью… Вдруг зачуял Степан, будто смотрят на него пристально, недобро.

На своей шкуре знал, что чутьем не след пренебрегать; сколько раз упасало оно его от мужей ревнивых, от женихов драчливых!

Голову поднял, огляделся: никого чужого, на отшибе они устроились. Не так далеко малый костерок догорал, а до больших еще дошагать надо было. Наново в огонь глянул, а там – будто сидит что живое. Оцепенел Степан, так и застыл, рот открыв… А только вдруг прыгнуло из огня, точно щука из воды – Степана то спасло, что чаруша приучен был жизнью.

Оттолкнул Пергу, сечень выбросил – аккурат пополам развалил страшилище огневое.

Повскакали все, переглянулись без слов, без крика – что за диво мол?

А тут полыхнул огонь ярее прежнего, взвился столбом, распался на две вереи и явилось между полотен черное, длинное, собой ужасное. Черное, будто мертвяк запеченный, в язвах-чирьях огневых!

Хотел Степан закричать благим матом, да Сумарок не дал народ полошить – прижал губы ладонью.

– Что это, что это, Сумарок?! – запричитал Степан, тряся чарушу, как дите пузырь с горохом.

Сумарок чуть язык не прикусил.

– Да уймись! Всего взболтал, аж тошно.

– Что за диво такое?!

– Али не признал?

Пополовел Степан, что сметана.

– Неушто… Это… это мое? Огневида?

– До чего страшна, ой…

– Это не огневида, это говна горящая какая-то! – воскликнула Иль.

Тут и мормагон с кнутом подоспели, быстро по обстановке сориентировались:

– Куда делась?!

– Вестимо, в другой огонь нырнула! Огонь ей дом!

Иль выругалась сочно.

– Значит, как девку красивую углядит, так на нее кинется?!

Уставились на чарушу.

– Я не девка! – взвился Сумарок. – И кинулась она на Степана!

– Это верно, – подтвердил Степан, да тут же задумался.

– Чего ж она тогда…

Завопил тут Степан, кинулся наутек. За ним, искры рассыпая, свинья горящая труском-вприскочку – выломилась из пламени, ровно кабан из подлеска. Обомлев, смотрели все на эдакое диво.

Перга, хоть и кричал в истошный голос, а прытко несся, что заяц, петли закладывал. Свинья от такого коварства смутилась, сбилась с иноходи, а там ее Иль нагнала. Повалила, давай охаживать рубашкой, жгутом схваченной.

– Ах ты, непуть! Ах, блудодея! Да знаешь ли, каково это, да в наше время, девице работящей стоящего мужика отыскать?! Вот я тебе по хребтине, по щетине!

Закричала свинья нечеловеческим голосом, вновь в огонь скакнула, только копытца угольные сверкнули.

– Наше счастье, что она покамест тут ходит, до больших огней не добралась, – проговорил мормагон, рукава закатывая. – Как до орясин дотянется, так, думаю, сама в рост махнет! Красных молодцев да добрых девиц тут горстями черпай… Не пускайте ее дальше, ребята!

– Если из огня она, то, верно, воды боится?

Мормагон в ладони похлопал.

– Умно, умно, чаруша. А главное, неожиданно! Предлагаешь с ведрами да баграми за ней гоняться? Дружиной огнеборцев подработаем?

– Критикуешь – предлагай, – огрызнулся Сумарок, кстати припомнив слова Варды.

Мормагон, не будь дурак, подумал и так сказал:

– Сумарок! Она на тебя явно глаз положила, так ты побегай туда-сюда, отвлеки, пока я думаю.

– Да почему опять я?!

– Вот и мне любопытно, что они все к тебе летят, как мухи…

– Опоздали, – вздохнула Марга.

Руку вытянула, указывая – вспыхивали, один за другом, малые пятонышки, следки огневые, цепкой, да прямо к людским игрищам…

– Где же плетка-говорушка твоя? – справился чаруша у Сивого. – Уж сейчас бы кстати!

– На Тломе оставил, – откликнулся кнут как о деле обыкновенном.

– Да зачем?!

Кнут только вздохнул глубоко. Сумарок сам догадался.

– Ох, лунышко, – проговорил негромко, с легкой досадой.

А огневида так и прядала. Ровно по сговору, вспыхнули разом все цветы, все огонечки на рогах ряженых: закружились в танце девушки, Матрену славящие!

Огневида, не будь дура, возьми и выпрыгни в общий круг, сорвала у кого-то платок, на себя кинула. Заметалась среди прочих, в красном да черном, поди узнай!

– Еще в горелки нам играть, – проворчал Калина, оглядываясь.

Прочие также головами вертели. Девиц пригожих полно, какую вздумает утащить-изувечить?

– Вот она! – крикнул Степан.

Потянулся, сдернул плат алый – открылось страховидло без формы, без лица… Люди, что рядом случились, закричали, кинулись во все стороны. Степан храбро в огневиду вцепился, не дал в огонь броситься.

Та забилась, силясь вырваться, плевалась искрами кусачими. Не сдюжил Степан, откатился, пламень с усов сбивая, да тут кнут с мормагоном подскочили, с двух сторон схватили.

Потащили прочь.

Билась огневида, шипела, искры разбрасывая. Едва-едва Сивый с Калином держали!

– Да как забороть-то ее?!

– А как в книжке было?!

– Не докончено же, ребята!

– Ну так доканчивай скорее!

Задумался Степан, в затылке поскреб, воскликнул:

– Сумарок! Поцелуй ее!

– Что?! – в один голос вскричали Сумарок с кнутом.

Чаруша кинул взгляд на огнем истекающее существо, аж задохся:

– Да ты с ума съехал, Степан, эдакую страсть выдумать!

Перга лишь руками развел.

Мормагон же крикнул, из последних сил удерживая дугой бьющуюся огневиду:

– Ну, чего ломаешься, чаруша?! Чать, не привыкать тебе с чучелами миловаться!

– Сумарок, не вздумай!

Решился Сумарок. Подступил, схватил огневиду, как девку простую, к себе притянул да поцеловал.

Думал – опалит все лицо, выжгет нутренность… Ан – рассыпалось, растаяло пеплом.

Выпрямился.

Молчали кругом видоки, все глаза таращили. Охнули дружно, да забили в ладони, засвистели.

Видать, вздумали, что представление какое пред ними разыграли! Замешкались тут все, глаза друг на друга таращили, что рыбы в корыте.

Один Степан не потерялся. Подхватил Сумарока да Калину за руки, поклонился честному народу глубоконько.

Пуще заплескали ладонями!

– Ах, уважили! Вот так представление! Вот так диво! Будет что дома насказать! Эка!

Кланялся Степан, кланялся…

Малой жертвой откупились: усы у Степана подпалило, как у кота баловливого подле печурки; Иль без рубашки осталась, Марга ей спроворила алую, из покрывала на быструю руку переделанную.

Новый огонь затеплили. Сумарок остался, прочие ночевать легли.

Кнут подсел, повел рукой: изогнулись тени, послушно взвились птицами…

– Шел бы ты отдыхать, Сумарок. Я наших барашков да ярочек посторожу.

Чаруша оглянулся, убедился, что никакого подслуха рядом.

– Вот что, Сивый: давай наперед сыграем с тобой в одну игру.

– Какую это?

– Совсем простую. Я спрашиваю – ты ответ держишь. Ты спрашиваешь – я без утайки отвечаю.

Вздохнул кнут:

– Веселая игра, нечего сказать.

– Согласен ты?

– Согласен, куда деваться. Кто первый спрашивает? На кулачках разыграем?

– Хотя бы так.

Разыграли: выпало чаруше.

– Отчего нет между вами с Калиной лада, Сивый? Вы, кажется, одно дело делаете…

Кнут помолчал, заставляя теневых птиц парить в костряных сполохах, точно в огневом дожде.

– Мы раньше, почитай, большими друзьями-приятелями слыли. Даром что он мормагон, а я – кнут. Плечо в плечо, бывало, трудились, задачи решали.

– Раньше?

Сивый вздохнул, волосы с лица пятерней зачесал. Глаза прикрыл и вымолвил трудно, словно через силу:

– До того, как Калина меня вертиго отдал на опыты, в соляной домовине замкнул, чтобы не вырвался. Я из той ловушки-скорлупы выбился, но долго еще шкуру наращивал. Варда про то не знает, сокрыл я… Уж больно он страдает за каждую мою ошибку, а я, кажется, весь из них сделан.

Заморгал Сумарок от таких речей. Ошалел.

Вскочил.

Сивый тоже подхватился, угадав.

– Мало я ему тогда в жбан настучал, надо было вовсе башку свернуть! Вот прям сейчас пойду да сделаю!

– Дело прошлое, только нас с ним и касается, тебя в это не хочу втягивать. Мы уж как-то порешаем.

– Тебя касается, значит, и мне не чужое! Ах, какая дрянь! Ворона в перьях блескучих!

– Это ты павлинов не видел, а так верно, – рассмеялся Сивый. – Лестно мне, что за меня так вступаются, правду молвить. Никогда прежде защитника у меня среди людей не было…

Потянул, обратно, заставляя сесть да утихнуть.

– Теперь моя очередь. Скажи, Сумарок, отчего ты все молчишь про увечье свое? Я же вижу, как ты затылок иной раз ладонью прихватываешь, а хоть бы раз пожаловался.

Сумарок взгляд отвел. Но – делать нечего, сам вызвался.

– Ты не привык защитников искать, а я жаловаться, Сивый. – Отвечал, как на духу.– Всю жизнь сам по себе, и недуг мне легче одному переживать. Помощи просить не умею. К тому же… Мыслил я, коли сознаюсь, так ты жалобы мои за слабость примешь, посмеешься. На что тебе такой друг?

Сивый сузил глаза, дернул губами.

По всему видно было, что многое хотел ответить, но сдержался, только головой мотнул.

Сказал твердым голосом:

– Я рад буду, коли впредь не станешь скрываться. Смело можешь про все говорить. Дальше меня не уйдет, и за слабость я это не посчитаю. Да видит Коза, Сумарок, никогда я не знал тебя слабым! Никогда так не думал. С первой нашей встречи.

Помолчав, добавил.

– Разреши помочь. Не знаю еще, как зрение тебе исправить, но постараюсь средства изыскать.

– Добро, – откликнулся Сумарок.

Вздохнул. Мало у них мирного времечка набиралось, а мирных разговоров – того меньше.

Откинулся на руках: днем хмарило, к ночи развиднелось. Звезды ясные что крошево блестели, одна ярче другой. Рожки Златые венцом стояли.

Тихо сделалось; с реки прохладой, свежестью тянуло.

– Ах, Сивый, думается мне порой, что одна в нас с тобой кровь, звездная. Не из земли мы вышли, ровно ближе нам Высота, чем глубина-матерь. Ты погляди, какая красота!

Сказал так и сам пылкости речей смутился. Впору девке таково причитать.

Взглянул украдкой на кнута: смотрел тот пристально, с легкой улыбкой.

– Вижу, – отозвался, глаз не отводя. – Твоя правда, дивная красота.

Смешался Сумарок, поднялся.

– Ну… Пошел я тогда, в самом деле, отдохну. Буди, ежели опять что образуется неучтенное.

Фыркнул кнут.

– Да уж припас огнетушитель на случай аварии. Отдыхай спокойно.

***

А было так: в допрежние времена заиндивелые водилось по Сирингарию сущей да лихостей без счету, без сметы! Никакого житья не было от них человеку простому. Не сразу возмогли кнуты да мормагоны забороть силу чужеядную… А кое-что и осталось. Вот, к примеру, костамокша!

Потому так прозвали, что косточки оное у людей забирает, да, слышь-ко, не от мертвяков, от живых отнимает! А живые не чуют, а потому что костамокша заместо кровяных кладет каменные да железные! Так и ходит человек, и не знает вот... У нас-от, на лугаре, однова баба жала да серпом себя по руке хватила. Глубоко рассадила, свели к лекарке, та глядит, а у ней заместо кости белой каменная сидит…

– И что с той бабой сделалось?

– А зажило, как на собаке. Да только все равно померла вскорости. Вот. А понесли хоронить, чуят – тяжела колода больно. Глянули! А там баба каменная! И камень тот ровно снег бел, да гладок, что лед! И все приметы бабы сохранил, до реснички, до волоса… Вот такое диво.

– Ты далее-то про костамокшу сказывай. На что нам твоя баба каменная? У нас свои, да мясные, ишь!

– Так водится она в чащобах, на болотьях, в ярах, местах костяных… За добычей только к людским сходбищам выбирается! А увидеть можно токмо ночью: со спины смотреть, так ровно баба белье полощет, валиком колотит-катает.

А как обернется – то-то страх, сомлеешь!

Голова у костамокши птичья, воронья, платком увязана. Сидит она на бережечке, косточки мочит-купает.

От того купания косточки синим пламенем возгораются, силу обретают. Костамокша их на себе носит, прячет в карман на фартуке. Говорят вежды, если хучь одну такую косточку добыть, то всякое богатство тебе припадет: откроются клады подземные, Кольца Высоты потаенные, колоды, что на семьдесят семь венцов под землей погребены… В колодах тех, молвится, спят-почивают мертвецы, уж коли пробудятся, всей земле сотрясение будет…

– Экая чушь, – фыркнул мормагон, не сдержавшись.

Рассказчик посмотрел с досадой.

– Что же ты, молодец, чужой сказ хулишь, а свой таишь?

Калина волосы откинул, гусли на колени поставил.

– А вот мой сказ! – молвил задорно.

И по струнам ударил, и заговорили-запели струны.

Сумарок глаза продрал только к обеду, солнце уж высоко стояло. Компания разбрелась кто куда, одна Марга у огонька сидела, тихо дыша и кончик косы закусив в волнении сильном, книжицу читала… Выпросила у чаруши Степана сочинение, да слезно молила Калине про то не сказывать.

Сумароку не жаль было, только волновался, что Степана порой сильно заносит, нестаточное дело девице молодой таковое читать.

– Утро доброе, – приветно молвила Марга, книжицу закрывая. – Как спал-отдыхал?

– Да вроде хорошо, благодарствую…

Марга помолчала, а затем вдруг спросила:

– Скажи мне, Сумарок-молодец, что значит “авария” да “зонд-маяк”?

Ошарашенно поглядел на нее чаруша.

– Неведомо мне это, девица!

Вздохнула Марга.

– Во всю ноченьку ты метался, просил маяк активировать да бросить куда-то, покуда не поздно. Мол, авария у вас там… Беда-крушение.

Растерялся вконец Сумарок.

– Ах, прости, смутила я тебя. Вот, яишницу сготовила, поешь, пожалуйста, пока горячее, прочие уже разбрелись, я тебя поджидала, чтобы не застыло.

Взялся Сумарок за снедь горячую да хлеба укрух, пытался воспомнить, что во сне видывал: ничего на ум не шло. Навроде спал мертвецки. Разве что “авария” запала, как кнут молвил?

К четвертой ночи вовсе усмирел народ. Кто уже и отбыл; прочие песни завели ласковые, прощальные-росстанные, под тихий говор гусельный.

На эту ночку Карусель привечали.

Зажгли колесо-обод – вспыхнул, загорелся ярко. Да принялся народ, кто побойчее, на огневой качели-карусели кататься. Уцепится за петлю-веревку, разбежится, что есть духу, ноги подожмет да так и летит кругом… Сколь мочи есть продержится, клубом валится… Девки да прочие через огни поменьше скакали.

А которые хороводы затеяли, высокие построили, те кружились, за руки взявшись, со смехом над лужком Гусиным в Высоте.

Калина-таки на свой салтык повернул, уговорил кнута в два голоса спеть. Сумароку охота было поглядеть – прежде не случалось ему слышать, как кнут с мормагоном под одни гусли исполняют.

И голоса-то у обоих разными были: у Калины сладкий, глубокий, ласкающий, ровно мед с молоком; у Сивого – сильный, чуть в хрип, красивый, будто зверь бегущий…

Встал в рядах слушателей.

Пробежал Калина по струнам – заговорили, заплакали гусли… Ровно кто жемчугом нижет, серебром ткет.

Да запел первым: точно луч закатный на водной глади раскинулся. Сивый молчал-молчал, а потом вступил, подхватил голос Калины: так тень от птицы парящей лес закрывает, так из-под тихого облака молния высверкивает…

Опомнился Сумарок, только когда песня минула. Оглянулся на прочих слушателей, увидел среди прочих и деву-разбойницу с сочинителем знатным.

Иль, даром что на голову выше Степана, льнула к басеннику ласковой кошкой. Он же, потаковник, ей ручки-пальчики целовал, шептал на ухо, усами щекотал, а Иль только млела да хихикала, точно дурочка.

Марга же смотрела на красавца-гусляра с такой лаской тихой, улыбкой нежной, что наново устыдился Сумарок собственных слов…

После, как кнут да Калина из круга ушли, место другим уступая, выпало чаруше с мормагоном дозором лужок обходить.

Так и разговорились.

Калина отослал прутяных, поглядел им вослед, молвил так:

– Не вспадало тебе на ум, чаруша, что кнуты – те же лозоходы, только крепче оснасткой?

Дернулся Сумарок.

– Пустое мелешь, Калина. Прутяные – они же ровно куклы самоходные. А кнуты…

– Те же куклы, да хитрее, ловчее устроенные. Ровно клепал их другой мастер. Сам посуди: силы немеряно, обличье к людскому близкое, а все ж не человеческое, ум у них гораздый, да знают много больше вежд Князевых.

– Ты потому вздумал Сивого вертиго отдать? Чтобы вскрыли да поглядели, как он изнутри устроен?

Круто, на каблуках, повернулся Калина, и Сумарок против него встал.

– Не ведаешь ты, каковы резоны мои были, – процедил Калина, скулы и лоб у него горели пятнами. – Мал еще, горяч, разумом того не постигнешь. Я за весь народ радею.

– А я за себя да друзей моих. Ох, Калина, бился бы я с тобой, да Сивый зла на тебя не держит. И знать ему про слова твои глупые не след.

– Не след к кукле привязываться на живую нитку, вот что истинно глупо. – Охолонул Калина, отступил, со вздохом ожерелок поправил. – Дорого бы я дал, на Тлом взглянуть одним глазочком. Чую, там средостение, там разгадка…

– Не место там для людей, – хмуро бросил чаруша.

Повернулся, да скорее прочь зашагал.

Мормагон только цыкнул.

Обход закончил, спустился к реке умыться. Горело лицо да голова – вот уж не мимо молвится, злая совесть стоит палача.

На мостках уже хозяйствовал кто-то: постирушку затеял. Бил-плескал платьем. Со спины вроде баба в сарафане, голова платком повязана. Калина рассудил, что не потревожит ничем, коли тихо умоется в сторонке.

Тут прачка полоскание кончила. Выпрямилась. Повернула голову, и увидал мормагон, как блеснул внимательный глаз вороний да клюв – железо сизое.

Вздох в горле застыл. Подхватился, руки растопырив, будто подпасок, чудь увидевший. Остамел совсем.

А тут костамокша клювом щелкнула – и в голове у мормагона щелкнуло, ровно кто над ухом раковиной стукнул.

Так и обвалился.

– А что, ребятушки, не видал ли кто Калину-молодца? – спросила Марга.

Беседа переглянулась.

– Опосля того как разошлись мы с ним, не видел, – первым отвечал Сумарок.

Отвернулся от кнута. Тот так смотрел, как если бы знал, какие слова были сказаны.

– Ох, тревожно мне, милые, сердце так и заходится, – виновато пожаловалась Марга.

– Да поди в баньке плещется, али за девками по кустовьям скачет, дудкой машет, – фыркнула Ильмень.

Сумарок да Степан сжалились, на Маргову маету глядючи, вызвались с ней идти на поиски, да не пришлось: сам мормагон к ним вышел.

Сел на бревнышко, в костер уставился.

– Ты чего это? – настороженно спросил кнут.

– Ах, Калина-молодец, попритчилось тебе?

Калина ровно опомнился. Ладони стиснул, пальцы заплел.

– Ничего не понимаю, – произнес.

– Ну дак то не новости, – усмехнулся Сивый.

Мормагон голову вскинул.

– Знает ли кто из вас о костамокшах?

Один кнут кивнул.

– Были такие, – отмолвил. – Да всех извели, еще в коконах.

– Стало быть, не всех…

– Да неужто встреча у вас вышла?

Вздохнул Калина и поведал компании, что с ним случилось-приключилось, и о подслушанной побасенке не утаил.

Сивый хмыкнул.

– Зря они ее того, зарыли. Выждали бы мало, раскололи камень, она бы оттуда как живая вышла. Если, конечно, не наврали с перепоя али страху, по людскому обыкновению…

– Думаешь, костамокша у тебя косточку отняла? – тихо спросила Марга.

Калина хмуро в ответ глянул.

– Какая теория стройная у меня была, – молвил горько. – Стройная да красивая! Ан все порушилось…

– Что за теория такая? Сказывай!

– Вот что я думал. Место это, Гусиный лужок, аккурат над Кольцами Высоты стоит. Часть Колец в воде лежит, часть в земле дремлет… И ровно раз в год, как Златые Рога встают, Луну нашу венчают, так на лужок всякий народ прибывает. И каждый несет с собой сказы-басни, что в родном лугаре слышал. А сие место эти сказки слушает, на свой лад толкует, да в жизнь воплощает… Образования такие. Что суща многоглавого, что огневиду… Думалось мне, и Куту пригрезилось то, о чем в страшных быличках толкуют, о чем он слыхивал, а слышал за жизнь наверняка не мало. Но костамокша! Вживе была, не выдумка!

Нахмурился чаруша.

– Почему же раньше не сбывало место истории ночные? Ведь не первый год Грай-Играй празднуют!

– Тоже думал. В последние лета неспокойно все, то стерга, то стремглав себя кажут, а уж им полагается давным-давно прахом истаять…

Призадумались все. Иль зябко плечами повела, глазами вскинула.

– Как же так, нешто всякое болтанье теперь сбудется? На игрищах чего только не плетут языки!

– Раньше костамокши-то на то ставлены были, чтобы кости больные, слабые да поломаные извлекать из тела человекова, да наместо гнили вкладывать железные или стекла каменного. Могла так весь костяк перебрать, новый эндоскелет сложить, стосильный. Потом одичали, пришлось выкосить.

– Не хочу я кости железные! – вскочил вдруг Калина. – Хватит мне и этого…

Метнулся руками к горлу да поясу.

– Да что плохого-то, коли железо в тебе? Крепче будешь!

– Тебе не понять, кнут, ты весь из железа пряден!

– Вот уж не весь, – вступился Сумарок.

Марга по руке друга погладила, усадила подле себя.

Иль почесала задумчиво бровь.

– Ну, – сказала, – так давайте сыщем эту тетку, да заставим косточку вернуть? Прижмем, наляжем всей силой!

– Боем не взять, – сказал кнут. – Косточки она в зобу носит, нипочем не отдаст

– А если обманом?

– Обменом! – подпрыгнул Степан. – Мол, мы тебе вот это, а ты нам вон то, вертай взад, что взяла!

Наново все задумались.

– Может, и прокатит…

– Шерстью что-то горелой тянет, – невпопад отметил мормагон.

– Так я через костер прыгала, – невозмутимо отозвалась Иль.

Подмигнула Сумароку, когда тот ошалело уставился, язык показала.

Расхохотался тут Сивый, ударил себя по колену.

– Ах, ухарь-девка! Повезло тебе, Степан! За ней не пропадешь!

…втроем пошли.

Если Марга, во всем мормагону покорливая, без споров осталась, прочие упрямились, не хотели на задах ждать. Кнут и Сумарока не желал брать, да тут уж сам Калина вступился: молвил что-то на ухо Сивому, тот вскинулся сердито, но махнул рукой.

А костамокша на том же месте обнаружилась, ровно и не сходила с него. В точности по сказанному: сидела на краю мостков, полоскала косточки…

Сумарок приметил, как кнут подобрался.

– Нешто ты ее боишься? – шепотом спросил. – Или она и тебе может кости поменять, да на человечьи?

– Не должна, – без особой уверенности отмолвил кнут. – Ты, все же, меня держись.

Ступил на мостки, метнул поклон.

Заговорил с почтением.

– Поздорову, старая ворона, скудельница! Вижу, все не скучаешь без дела, дай только стирку какую затеять. Чай, много костей намыла?

Оглянулась костамокша.

Дернулась, точно под сарафаном ее пусто было, ветром подбито: воронья голова на палке-скакалке, в бабском обряженье.

Открыла клюв, сухо щелкнула раз, другой; зазвенело тонко, густо, и вдруг услышал Сумарок голос – будто в самое ухо.

– И тебе, кнут, путь-дорога. Пошто пожаловал?

– Ты вот кое-что у молодца забрала, так надобно обратно получить.

– Ишь, быстрый какой. Что, силой взять попробуешь?

– Миром желательно. Давай меняться?

Костамокша голову склонила.

– А давай, – сказала. – Поменяемся, коли в игру сыграете со мной, просильщики.

– В какую игру?

– В лытку, – ответила костамокша.

Тут уж переглянулись кнут с мормагоном.

– Понял-принял, – весело откликнулся кнут, блеснул железными зубами.

Мормагон нахмурился сильнее прежнего, но спорить не стал.

– Что же в лытке дурного? – спросил Сумарок у кнута. – Вся ребятня ей тешится…

Лытка, игра немудрящая, почитай, в каждом лугаре да узле своя справлялась. Бралась для нее кость большая, лучше мосол говяжий. За концы ее хватались игроки, глаза жмурили, да начинали по кругу бежать-кружиться. Кто первый отпустит, тот и продул.

Иногда глаза завязывали для пущей забавы, а окрест кидали всякого – шишек колючих али пузырей рыбьих, что пищали истошно под ногами, соперников пугая, а зрителей веселя…

Мормагон скривил губы.

– Есть нюанс, чаруша, – процедил, – как и во всякой игре с не-человековым отродьем.

– Так что решили, пришлые? – спросила костамокша.

Сумароку показалось – с насмешкой.

– Сыграем, – отвечал Сивый лихо.

– Добро, – щелкнула клювом соперница. – Трое вас. Кто же против меня вызовется?

– Я и назовусь, – мормагон шагнул вперед, но костамокша головой покачала.

– Э, нет, молодец. Моя игра, моя воля. Каурого в супротивники возьму.

Мормагон с кнутом уставились на Сумарока.

– Не сдюжит, – брюзгливо молвил Калина.

Кнут же промолчал, но глаза у него стали другими. Такими бывали, когда Сивый собирался биться в кровь, выжидал только, когда кинуться.

– А что же, не откажусь, – торопливо согласился чаруша, кнуту руку на спину положил.

…Чего Сумарок всегда боялся, так это слепоты. Вот и когда повязку на глаза увязали, сбилось дыхание, скакнуло сердце.

– Я рядом, – сказал кнут негромко.

Сумарок ухватился за кость. Была она сухой, чуть шершавой, крупной. С какого зверя взята, чаруша и помыслить боялся. Почувствовал, как слегка кость потянуло – видно, принялась за нее хозяйка-костамокша.

Вцепился как следует, всей ладонью. И почуял, как коснулись его пальцев чужие – гладкие, холодные.

Кругом повело, задвигалось все в темноте.

И Сумарок в круг шагнул.

Отошли, встали поодаль.

– Сколько ему? На круп ежели смотреть, так лет двадцать?

Сивый головой вскинул, поглядел недобро:

– Ты глаза-то не распускай. Я тебе круп с мордой поменяю, все равно никто разницы не приметит.

Усмехнулся Калина.

– Значит, двадцать. Славное время. Они все в эту пору ласковые, что тели.

– Хорош юлить. Прямо говори, зачем на разговор позвал? Я тебя знаю.

– Зато я тебя не узнаю, Сивый. Думал, только люди меняться могут, оказалось – нет. – И, без перехода всякого, продолжал. – Скажи, Железнолобый, слышал ли ты об операторах?

Сивый нахмурился.

– Не доводилось.

Мормагон поглядел в небушко.

Без спешки достал из кошеля расшитого самокрутку, огниво в коробочке затейной, железной, язычком пламени самокрутку запалил.

Посетовал:

– Совсем было бросил, уж больно Марга, бедная, на дым кашляет. Вот, самосадом здесь разжился. – Затянулся, выдохнул. – Сказывают, операторы те сподобны над кнутами да мормагонами, над чарушами да вертиго стоять. Власть их больше власти княжеской. Течет в них Змиева Кровь, от того сильны. Узнать оператора нельзя, он и сам про себя не догадывается, живет-мрет, как прочие. Только случаем можно оператора обнаружить: они, мол, править могут Качелями Высоты да Кольцами, что в земле лежат… Да тварями, от Колец корни берущими.

– К чему ведешь, мормагон?

– К тому, что каурому, дичку вашему, к руке сечень-кладенец, да и браслет твой с Тлома он носит, ровно простую даренку. И слышал я кое-что про него, среди прочих он парень известный. Про Черноплодку всякое слагают… Есть у меня мысль, что Сумарок в себе кровь Змия имеет, только сам про то не ведает.

Сивый без спросу самокрутку забрал, сам затянулся.

– Тоже вертиго его отписать думаешь?

Фыркнул мормагон, плечами двинул.

– Делиться, вот еще! Я покамест присмотр вести думаю. И ты тоже, кнут, приглядывай, все одно рядом крутишься. Ежели истинно он таков, то за ним и твое племя может явиться: какие кнуты будут волю человека над собой терпеть?

– Ласково стелешь, мормагон, а только какая в этом твоя выгода?

Калина коснулся ожерелья.

Молвил задумчиво:

– Неподобные дела творятся, Сивый. Если и правда, что Сумарок ваш – оператор, так лучше я в друзьях его буду. Мне, знаешь ли, жить не надоело. Тебе же хочу предложить таково поступить: коли случай выпадет, спытай его. Наведи на добычу, сам в сторонке держись, наблюдай, как он себя покажет, как явит… Ах, кнут, ежели он оператор! Невеста ваша с ума сойдет! Он ведь и ее, старуху, раком нагнуть сможет!

Рассмеялся закатисто, Сивый в сердцах самокрутку пальцами смял, бросил под каблук.

– Ты, мормагон, обурел совсем, – молвил с ласковой злобой, – смотри, мне твою голову кудрявую наново оторвать – раз плюнуть. Забыл уже, как дурманом окуривался, чтобы боль изжить? Крепко знай: увижу от тебя какую обиду Сумароку, вернешься в бочку свою, на куски порубленным, как встарь.