Текст книги "Сирингарий (СИ)"

Автор книги: Евгения Ульяничева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Сберегая силы друзей, старался больше остальных.

– Не надсадись, – построжел Вьга, заметив это, – ты нам на своих ногах нужен.

Мормагон беспокойно поглядывал назад и вдруг поднялся, выпрямился.

Мол запоздало подивился, что видит его так ясно. Словно не ночь была, а сумрак вечерний, летней водой промытый. Должно быть, пригляделся, утешил себя думкой.

Вьга тоже обернулся.

Тихо ругнулся себе под нос черными словами.

– Выпусти меня, – вдруг заговорил мормагон.

Мол испугался, что спрашивали с него, но оказалось ‒ с коренника.

Видать, врали люди про языки.

– Знаешь сам, они не дружки мне, – негромко продолжал пленник, – ежели дорыщут, так и вас сомнут, и мне пощады не будет. Погоня идёт. Мы на хорде как на ейной ладони, лесом уходить следует, лесом уходить да следы путать.

Клеть остановилась. Горица и Мол, тяжело переводя дух, во все глаза глядели на старшаков. Преследователей Мол не видел, но чувствовал их приближение – волной спертого душного воздуха, движением под водой, оцепенелым молчанием ночных птиц.

Вьга тряхнул головой, решаясь. Стянул рукавицу, прижал влажную ладонь к ключу, открывая замок.

Клеть тряхнуло, а мормагон, подняв руки, звякнул цепками.

– И это вот убожество тоже долой.

Вьга, хмыкнув, бесстрашно поднялся к узнику. Отворил заклепки. В шейное же кольцо, отмотав от пояса, вдел свою цепку.

– Чтобы не дурковал, – пояснил строго. – Почую неладное, голова твоя в тот же миг слетит.

Мормагон лишь усмехнулся. Криво, на одну сторону.

– А может, в клети укроемся? – робко предложил Мол. – Пересидим до утра, после дальше двинемся.

Мормагон и коренник переглянулись.

– Не самый умный твой птенчик, да? – с жалостью спросил мормагон у Вьга.

– Зато надежный, – нахмурился коренник, спрыгнул на землю, – хватит лясы точить. С дороги уйдем. Путь менять придётся. Пешим ходом можно скрыться. Только если по самой глубине пройтись.

– А и пройдём, тропинки-стёжки я знаю, – ответил на то мормагон, потягиваясь, – лес кочевой, мы его по холке, по жилке перейдём, след наш и потеряется, в шерсти утонет. Но друзьям нашим оставим подарочек, чтобы и их занять, и нам время выгадать.

Наклонился, сгрёб пятернёй землю, бросил на развернутую шкуру. Стребовал у Мола и Горицы по волоску. Вьга кивнул, разрешая. Добытое мормагон связал узелком, плюнул, завернул вместе с землицей и цепными змеями в шкуру мыши и захлопнул клеть.

– Можешь обратно запирать, пусть сами головы ломают, как замок снять-выбрать.

Вьга молча поставил запор на место. Погоня близилась, но мормагон оказался всяко ближе. Не в клетке, только руку протянуть. Мол закостенел плечами, Горица тоже вся подобралась. Даже чуть отошла, ближе к лесу.

Шкура в клетке завозилась, будто изнутри её, как кожаный мяч, наполняли воздухом. Раздулась, распалась, разделилась и обернулась смутным подобием зубцов, не вглядываться ‒ так не отличишь.

Смотреть было странно и неприятно. Как на изломанную, изуродованную подделку себя самого. Мормагон только рукой махнул.

– Пойдем. Глазами им не смотреть, а нюх обманем.

Лес, через который предстояло идти, был из кочевых. Перебирался-переползал с места на место, рос собой, мужал, ширился. С собой тащил и всю тварную суть, птиц да зверей, воду да камни. Людей, случалось, прихватывал. Мол через такие ещё не ходил, но сейчас выбирать не приходилось.

С самой опушки густо стало, непролазно. Мормагон же без заминки в глубь двинулся, потянул за собой Вьга, а за старшим и Мол с Горицей припустили. Некоторые деревья были натуго обтянуты цепями, точно арканами. На других лежали плетеные из звеньев неводы.

– А вот, гляди, малышня, это всё люди-человеки пытали себе счастья, – мормагон на ходу обернулся, блеснул игольчатыми злыми зубами.

Шёл он впереди, шёл босым и почти раздетым, тихо и ловко, как кошачий зверь. Вьга костяшками подтолкнул его в спину. Не сердито, заметил Мол, скорее безмолвно прося умолкнуть.

Сам он тронул за руку Горицу. Девушка уже не кашляла, но дышала трудно. Дороги как таковой не было, тонкая швейная стежка.

–Как ты? Болит?

–Горло болит, – она вымученно улыбнулась, прибрала за ухо выскользнувшую прядку, – будто повеситься пыталась, да не вышло.

– Потерпи. Лучше так, чем…

Не договорил, припомнив судьбу Велты, вздохнул только.

Вьга, шедший впереди, явно уставал больше. Шёл с приволочкой, тянул воздух с присвистом, мял пальцами бедро. Мол слышал от соучеников: давно, когда коренник был совсем юнцом желторотым, его жестоко порубили набеглые. Так жестоко, что обычные лекари собрать не могли, а кнутов поблизости не случилось. Выручил подвернувшийся чужеземник. Сшил обратно жилами травными, стянул к туловищу руки-ноги-голову, заселил тело стеблями.

С той поры сделался Вьга наполовину инцхут. Мог не есть вовсе, если был солнечный свет, сквозь кожу просвечивали иной раз не человековы жилы. По всему остальному, коренник был хорошим человеком. Принял Мола в училище, не посмотрел на пачканную кровь. Мол его за то сильно уважал и всегда слушался.

Но сейчас понять не мог, отчего старший так просто доверился мормагону?

Пусть даже и держал его на цепи, вёл всё равно пленник.

Мормагон вдруг встал. Закрутил головой.

Горица сдавила кисть Молу, парень близко увидел её лицо ‒ бледное, с расширенными глазами.

– Будто... Поёт кто‒то, – шепнула взволнованно.

Мол не слышал, как ни старался. Только вздыхал лес.

– Небось речушка звенит, – отозвался неуверенно.

Горица молча прижала к груди правую руку. Рукав уже высоко застегнула, открывая оборужие. Браслетка у неё была еще ученическая, медная с дубом, а вот рисунок полз от самых пальцев, плотно прошивал запястье, упрямо тянулся к локтю. У всех зубцов рисунки не разнились в основе, но от посажения разные узоры заплетали.

Так и зубцов много, да Борона Князева одна и одному делу служит.

За спиной, где оставили клеть, тоскливо, переливчато закликало.

–Ага, нашли, стало быть, – среди общего молчания проговорил мормагон.

Пошли быстрее. Мормагон вёл странно, то вилял, то петлями. Дорожка будто сама под ноги ему падала, Мола же исхлестало по лицу и искололо всем, чем можно. Так замаялся, что не сразу успел остановиться, влетел в спины.

Откуда-то доносилась быстрая, прерывистая человеческая речь. Мужчина с женщиной спорили, изредка бурчал старик.

Мормагон молча двинулся прочь, дальше, но Вьга натянул цепь.

–Что опять?

–Люди. Надо спросить. Может, заблудились. Мой долг.

–Твой долг меня вертиго сдать и своих цыплят уберечь, вон, двое осталось, – показал зубы мормагон, трогая цепь и морщясь.

– Надо проверить, – согласилась с коренником Горица.

Мормагон закатил глаза.

–Мы быстро, – смущённо добавил-утешил Мол.

Свернули с тропки. Голоса приблизились, сделались разборчивее. Пятеро, на слух определил Мол и немного приободрился. Особенно когда захныкал ребенок и пуще забранился старик. Где стар и млад, там дом гостю рад.

Вьга увидел прогал первым. Раздвинул кусты и глазам открылась проплешина в густой лесной шубе. На ней сидели и лежали люди. Давно, судя по обвони. Между телами ходило, склоняясь к каждому, длинное существо, нагое и бледное. Из шеи, срубленной по самые плечи, шла-росла целая связка голов. Головы сидели плотно. Вращали глазами, болтали языками. Некоторые бошки, до кости усохшие, едва держались, другие, посвежее, скалились полусгнившими ртами. Существо склонялось к телам, снимало головы, точно хозяйка кочаны, примеривало к себе.

Горица прерывисто выдохнула.

С Молом они вскинули руки одновременно. Существо отбросило на спину, оно заголосило хором, а когда поднялось, встретил его уже Вьга. Сунул в живот костяной шип, вспорол до грудины. Сам едва поспел отступить, давая излиться нутру.

Горица попятилась, зажимая рот и нос. Мол старался вовсе не дышать.

– Всё, насмотрелись? – скучливо спросил у зубцов мормагон. – Щени молочные, тьфу… Теперь давайте, шибче, а то сползутся на требуху местные, нами и закусят.

В этот раз послушались. Горицу потряхивало, Мол молчал.

– Что, что это было? – шептала девушка, нервно оглаживая руку.

После работы, знал Мол, кожа горела точно крапивой исхлестанная. А у иных кровила, если силу не рассчитывали.

– Не знаю. В книгах такого не было.

– В книжицах ваших и половина правды не ночевала, – фыркнул мормагон и Вьга дернул цепь, осаживая. – Что?! Сам будто не знаешь, а туда же, князева борона, княгини борода…

– Чего не знает? – спросила девушка, но Мол только руками развёл.

Его сейчас иное тревожило.

– Или кажется мне, или в лесу светлее делается?

– Знамо дело, что светлее, – отмахнулся мормагон, а Вьга нехотя пояснил.

– Лес кочует. Избирательно. Встаёт там, где кости лежат. Их силу вбирает, от того питается, светом запасается. Видите?

Чем глубже они заходили, тем светлее кругом. Теплились стволы, ветви, мох. Воздух становился другим, будто после дождя с молниями. У Мола даже волосы на затылке зашевелились.

Мормагон потянул носом, привстал на цыпочки, натянув цепь.

– Идёт Погоня, близится, – сказал, оглядываясь. – Медленные вы, борона. По лесу плохо ходите.

– Не болтай. Путь показывай, – оборвал его Вьга.

Скорше зашагали. Справа отступил лес, обвалился берег, открылась река подо льдом. Собой что бабочка яркая, лазурная, не шумная. Горица восторженно ахнула, глянув сверху. Река та была как стрела.

– Становая жила леса, – сказал мормагон и коренник кивнул, точно знал, – к ней спустимся, да по свету и выйдем.

Прекословить не стали. Кто за ними шёл, что стелилось в беге – Мол гадать не желал. Чувствовал только – Погоня – от того чаще оборачивался.

– Не вертись, берег крутёхонек, шею свернёшь, – насмешливо бросил мормагон, поймав его взгляд.

– За своей следи, – отрезал коренник.

Спускались медленно, цепляясь за торчащие из земли корни и кости. Уже под самый конец Мол не удержался. Выскочил корень вместе с земельным прахом, запорошил глаза. Мол прокатился, плашмя упал да прямо на реку.

На карачки приподнялся. Лёд не обжигал. Прозрачный, гладкий, не теплый и не холодный, а под ним будто и не вода вовсе, а огонь бирюзовый течёт-вьётся. Так Мол засмотрелся, что про всё забыл. Очнулся только когда окликнули его в несколько голосов. Мигнул, шмыгнул, роняя кровь из-под носа. Капли на льду сначала яркими были, как рябина, но почти сразу выцвели и исчезли. Ладони обдало холодом, кольнуло, а нутро на мгновение скрутило судорогой. Мол тихо охнул.

– Ушибся? – подлетевшая Горица взяла его за плечо, помогла встать.

– Да нет, так… Дух отшибло, – пробормотал растерянно, вставая.

Внутри еще крутило, как будто тряпку выжимали. Мормагон смотрел пристально, не мигая. Словно знал про него что‒то, о чем сам Мол не догадывался.

А ещё он слышал цокот. Цокот когтей, шумное дыхание бегущей своры.

– Погоня, – просипел, глядя на мормагона.

– Она самая, – подтвердил тот. Выждал ещё и ровно продолжил.– Бежим.

– Что? – не поняла Горица и Мол, молча схватив её за руку, буквально потащил за собой.

Вьга сорвался следом.

– Освободи меня, – прорычал мормагон на бегу, когда цепь в очередной раз дёрнулась.

– Чтобы ты утёк? Держи карман, – огрызнулся Вьга.

– А тебе так жжётся сдать меня головокрутам?

– А как будто облыжно. Не я мертвецов резал. Непотребство на могилах чинил.

– Так не от пустого же безделья! Хоть раз меня выслушай, колода! Один только раз, я о большем уже не прошу!

– Ребята! – воскликнул Мол, потому что жила повела влево.

Они свернули дружно и резко осадили. С высокого берега, точно снег с веток, просыпалась Погоня, обернувшаяся земляными псами. Встали, роняя с ржавых шкур жуков и сухую траву, выщерились пастями, набитыми камнем и старой костью.

– А вот это ваших мудрых вежд измысление, – немедленно высказался мормагон.

Вьга не ответил. Ударил сильно, с двух рук, разбивая в пыль псов.

– Дальше! Не останавливаться!

Мол мельком глянул через плечо, ужаснулся. С берега сыпались новые и новые псы, вставали на след, гасили туловами самородный огнь жилы. Горица, поскользнувшись, упала. Не вскрикнула даже, и Мол не сразу заметил, запоздало метнулся обратно.

Девушка сумела обернуться на спину, подняла руку, отбрасывая от себя первых трёх псов. Вскрикнула, когда её дернули за ногу, закричала, когда впились в живот.

Смолкла, когда взялись за горло.

Мол остановился в шаге и поднял руку.

Когда опустил, на льду остались девушка и земляная пыль. Лёд, где стоял Мол, будто протаял, пошёл обугленными чёрными кольцами. Из-под его корки сочилась бирюзовая вода. Мол на негнущихся ногах подступил к девушке, наклонился, касаясь левой рукой бледного лица. Правая висела без движения, черная от крови.

– Мол, – его за плечо тронул Вьга, мрачный, как никогда прежде. – Пойдём. Это предвестники. Погоня придёт ещё.

Мол кивнул.

Поправил девушке косу, выдохнул, смежив глаза.

Стараясь не глядеть на живот и горло, расстегнул на тонком, скользком запястье браслет.

– Да. Идём.

Мол шел, оглушённо понурив голову, но всё равно разбирал беседу мормагона и коренника.

Пленник горячился.

– Сними ты с меня ошейник, не случилось бы беды! Уберёг бы девчонку, не пошла бы псам на зубы.

– Как я могу тебе верить. После всего, – устало отвечал Вьга. – Ты меня в растение обратил.

– Ты и прежде был дуб дубом, я лишь добавил красок. И потом, что мне было делать? Тебя порубили, как капусту, даром что теплился ещё. Дыхания нет, кости, кровь вёдрами… Что мне было делать, а? Рыдать над твоим телом?

Помолчали. Мормагон тяжело дышал. Выругался негромко.

Вьга сказал:

– Вежды правы. Ты многое открыл. Пока искал. Но эти знания не несут блага. И цель твоих поисков изначально ложь.

– Метизы не ложь. Они существуют, ходят среди нас, и веждам про то известно! Думаешь, меня за волховство гоняли? Ха, да они боятся, что я скорее них метиза отыщу и власть их покачнется!

– Пошатнется, – хмуро исправил Мол. – Правильно говорить ‒ пошатнется.

Встретился взглядом с мормагоном.

– Кто такие метизы?

– Доказательство, – криво усмехнулся тот.

– Чего доказательство? – упрямо дознавался Мол.

– Того, что всё учение вежд, вся Князева власть лживы.

Коренник только головой покачал, а отвечать не стал. Лес кончился. Ночь кончалась, сползала, точно одеяло. Мокрый серый туман цеплялся за траву, пеленал вяло текущую реку, точно хворого младенца.

– До вертиго теперь два дня пути, – сказал Вьга.

– Значит, не раздумал меня сдавать? – в голосе мормагона опасно скользнуло разочарование, точно лезвие в молоке.

– Ты заслужил.

– Смерти, друг мой, редко кто по-настоящему заслуживает, – вздохнул на это мормагон.

Запели птицы. Дружно, разом. Туман потянулся вверх, закрутился столбом, плотнея, отращивая длинные руки-ноги. Один столб встал, второй, третий за ним потянулся... Заплескала вода, словно рыба билась или что крупнее на берег выползало.

– Погоня, – Мол догадался, попытался шевельнуть кистью, но та не слушалась.

Перетрудил. Зато получилось у коренника. Вскинул руку ‒ не стало у туманища башки. Уклонился Вьга, нырнул в другой столб, изнутри взрезал костяным жалом, разваливая на два пласта.

На Мола же навалилось мокрой простыней, облепило голову, глаза, отсекло дыхание. Кое-как пробился, проморгался, потеряв из виду и Вьга, и мормагона.

– Эй, – окликнул неуверенно, разобрав в водяном паре силуэт.

Тот качнулся в его сторону. Зацепил рогами, поднял и бросил через себя.

Мельком разглядел Мол матовую блестящую спину. Смутно, как во сне, признал.

Оглушенно дернулся, уватился за живот, но попал рукой в месиво. Расползалось всё, как из прохудившегося мешка.

– Эй, – ласково откликнулись ему.

Выступил из тумана мормагон, опустился на колени рядом. Не было на нём ошейника с цепью, зато крепко сжимал он костяное жало.

Смотрел сверху без злой радости.

Коснулся прохладной ладонью лба и шум в ушах затих, отступил.

– Погоня, – протянул мормагон, – она тем хороша, что порой не поймёшь, кто за кем гонится.

Погрузил обе длани в нутро.

Мол тонко, горлом, застонал-закричал.

– Самое лучшее в тебя родители вложили... Что есть, то есть, – бормотал мормагон, ковыряясь у него в животе, – родители-производители... Да.

Вытянул из чрева блестящую пластинку и что‒то холодно мерцающее, тонкое. От этого шли внутрь паутинные нити. Мол заплакал.

–Фу, не дуркуй, – фыркнул мормагон, – сейчас переберу, подошью… Краше прежнего будешь. Ты нам на своих ногах нужен.

Щелкнул ногтем по пластинке и значительно нагнул голову.

– Металлическое изделие.

Стерга

– Сказывай теперь, как было. Не бойся.

– Как було? Чиво долгунец тянуть, так и скажу-расскажу. Ввечор пошла-от на-поле, ну как – шерсть чесать. На-под лунышко, она завсегда краше да крепче выходит. Вот. Вышла, иду себе. Никого не встретила, токмо собаки брёхали. Как оглашенные голосят, мы уж гадали – зверь рыщет, а нет никого...А, вот. В поле не темно ишо, а уже и не свит, так, знашь, колда как мрево какое. Я иду, иду, не боюсь. А! Вперед гляжу – катится, валко так, ровно клубочек махонький. Дивуюсь я, думаю себе: ишь, чего это такое? Будто зверик какой. Встала, а то летит себе. Так и фукнуло на другой конец. Вот так вот, вот так фррр – обернулась, и нет его...Ну я далее пошла.

Замолчала баба, почесала щечку свернувшемуся под боком коту. Вздохнула, затуманилась.

Варда поторопил:

– Дальше-то что вышло?

– Х*й в дышло, – сказал на то прискучавший Сивый, качая ногой в сапожке.

Рассказчица так и прыснула – смешной ей показалась кнутова присказка. Варда свел темные брови. Поглядел на раскисшую от тихого смеха бабу, головой покачал.

Сивый, ащеулка, только зубы скалил. Так и ушли: солнце на вечер повернуло, пора и честь знать.

На улице кнут-железный лоб потянулся, звонко щелкнул костяными каблуками.

– Пустяшное дельце, любовь моя, – сказал небрежно, – оморок какой гуляет-погуливает, людву попугивает. Сам слышал – вреда не чинит. Чисто тут. Скучно, разве что кралечку-дролечку из местных спробовать?

Варда молчал, перебирал завязанные на алом кушаке узелки да подвески. Сеть, плетеная из женского и конского волоса, обнимала бедра; в косицах взблескивала проволочная закрутень с безъязыкими колокольцами. Стеклянные запястья прижимали темные рукава.

Лугар замирал. Пахло печным печёным дымом, холодной водой да близким морозом.

– Откуда бы ему тут взяться, омороку, если в поле соль впахана? – возразил Варда неспешно.

Сивый только отмахнулся.

– Значит, сбитень какой из собачьей кудельки. Сам видел, в каждом дворе по хвосту... А то и более. Что значит, без мужика лугар стоит, сразу кобелей набежало.

Зевнул протяжно, зубами железными клацнул.

Давно не отдыхал как следует – в колоде, давно в Тлом не ложился.

Кнуты свои владения обходили заведенным порядком, хлебный скот проверяли, по головам считали. Самое то время наступило – замирье перед долгим снегом. Листва слиняла, токмо темная шерсть ельников мхом зеленела. Реки притихли, заленились, сальцем подернулись, ко сну готовились. Дён сделался на птичий скок – прыток да короток.

Лугар звался Решетом. Мостился над смирной речицей Волокитой, от дорог хожих далече, леском с двух сторон подпертый. С третьей стороны ростошь тянулась – Собачий Пуп. Раньше и там, сказывали, лес стоял, а потом вдарила ахава – с комлем вывернула. Так с тех пор и не заросло, зато другое поперло: дикая шерсть.

Кажный год шла, самосевом, а уж местные наловчились её резать-чесать, и пряжу крутить, и ткать, и на сторону сбывать. Тем промыслом и кормились. Аще к тому, девкино рукоделье: выбирали по ростоши просо, малые бусины из сильно блестящего цветного камня. Сверлили, низки мастерили алибо платья заткевали – и себя радость, и добрым людям.

Решетом же лугар прозвали за тын – небывало высокой, собранный-сплетенный из дудок-трубок. От кого боронились-хоронились, никто в памяти не сберег. По времени тын износился, кой-где прорехи зияли, но по сю пору стоял. Люди не единожды пробовали скопать, да не сложилось – дудки те держались крепко, уходили далеко, глубоко. Бросили, отступились.

Попривыкли. Сказывали, правда, что скаженным от того тына смятение, смущение происходит: мол, когда ветер с Луны находит, слышат оне звон да стон, да будто самоцветами-огнивом дудки играют. Ну то надвое сказано, много ли веры похабам.

Набольший Тихон, круглый мужик в летах да сединах, докладывался кнутам: покойно-де у нас. Никто не балует, зла не чинит. Своим порядком жизнь катит. К зиме почти все мужички откочевывали на отхожий промысел, лугар за бабами остался. Одним словом, мирное место, бабья воля.

По всему выходило, что дальше кнутам идти, службу нести, а здесь – и делать нечего.

***

Маря глаза в темноту распахнула. От чего встала-пробудилася, сама не поняла. Навроде все знакомое, домашнее: бабка храпит с пересвистом, жонка батина посапывает, младенчик в зыбке кряхтит. Вздохнула, смежила веки – чу! Опять! Звон переливчатый, заманчивый.

Не иначе, Бессонница играть удумала.

А вот не дамся, подумала Маря. Подушкой ухо придавила, зажмурилась. Все одно – слышалось. Звон сменился вдруг дальней песней без слов, да такой расчудесной, что Марька будто промерзла, вся мурашами покрылась.

Села, а там и ноги свесила, спрыгнула с полатей на тканую дорожку. Натяула портки, кафтанчик, в сенях отцову шапку прихватила – студено было обритой, по ученическому обряду, голове. В ботки пятки сунула. На цыпках – шасть из дому.

За ворота вымелась, а там – ахнула только. Виделось над крышами: играл тын заревом нарядным, светился весь, переливался…

И песнь прямо оттуда в уши лилась.

Коленки подтаяли, как восковые сделались. Спохватилась, бегом в дом вернулась, цопнула торбочку с плашкой ученической да рамкой восковой с красками-сотами. Все мастер-Молот горошинке выговаривал, побранивал, что глаз у ней скушный, ленивый. Обидно то Марьке было: уж она и сметлива, и догада, и на выдумку хитрую горазда... Самая-пресамая из всего стручка! А вот малевание никак не давалось. Ну, сейчас и подглядим, каковой пестрядью можно самоделки изукрашивать...

Пусто было на улице, токмо собаки шумели. Рыжик вовсе из конуры крапчатый нос не высунул, трусишка.

Добежала одним духом. Даже попрыгала от радости, в ладоши побила – до того чудесно!

Только достала из увязки планшетку, как что-то метнулось навстречу, схватило когтями вострыми. Марька лишь вскрикнуть успела – тонко, по-заячьи.

***

Сивого-от людва страшилась, стороной сторонилась. И то сказать – волос железный, зубы-ножи, нрав лихой, глаз злой. Варда – четырехрукий, жаровый, собой темный – плоди человековой люб был. Подход знал. Как с равными говорил. Лаской брал, участием, словом добрым. Людва от него не шарахалась.

Сивый же хлебный скот не больно жаловал. Яриться-играться не гнушался, то правда. А вот разговоры разговаривать, да в бытование вникать, да учить, как у людвы той всё построено-заведено – еще не хватало.

Разошлись с братом-кнутом; Варда сам-один бродил, обиталищами любуясь. Различались они у людей, у каждого на свой манер жилище обихожено. В Решете домины не шибко большие стояли, на пять стен, зато выкрашены затейно: где птицы на воздусях порхают-играют, где рыбица в волне бьется-плещется, где кони в беге летят-стелются, и почти везде цветы да сонышко. Наличники резные, любовно устроенные. Варде то сильно нравилось, глядеть – сердцу весело.

Даже Коза тут не просто из соломы золотистой скручена, а с закавыками: и бубенчики на ней цветные, и ширинки, яркими порохом вышитые, и прочий убор затейливый.

Остановился Варда у сруба-колодезя, ухватил колесо, закрутил ворот. Помог девице ведро цепкой выбрать, а девица за это ему попить поднесла.

Поглядели друг на дружку поверх воды. Хороша, подумал кнут смятенно: темные волосы в два рога надо лбом закручены, лентами да деревянными болтышами перевиты, брови вразлет, глаза не робкие. Плечи под синим сукном круглые, крепкие, юбка шерстяная прихотливо расшита, душегрея богатая.

– Нешто про странное ищешь-пытаешь? Про Акулину нашу знаш, кнут? – Первой заговорила, пристроила ведра на коромысло. – Как припало ей счастье за горюшком, да все боком вышло...

– А что приключилось? – Варда легко подхватил расписной водонос, без труда кинул на плечи.

Девица улыбнулась, поглядела по сторонам. Решилась.

– Айда со мной, дорогой обскажу...

Так и пошли. Девушка легко ступала, играла бедрами. Говорила, как песню горлила.

– Акулина-от бобылкой осталась. Мужа ейного плетень прибрал, не уберегся под вечер. А бабешка она молодая, собой ладная, не зазорная, не распустеха. Но несчастливая. Бьется-вьется – а как в прорубь сцать… Мы уж миром подмогали, как исхарчится, хлебом да кормом… Да вот, Акулина-то. Как раз на осень повернуло, а она сидит у себя, носу не кажет: на посидухи и то бросила ходить. А Доля мне шепчет – совсем наша бабонька плохая, в самый куром у себя на задах лопатой ковыряет, ровно сажает что…Мы уж думкали, с умом смешалась.

Вздохнула томно. Варда и слушал, и видел: лукавые завитки волос на висках, над стройной крепкой шеей.

– А одним днем в узел уехала, вернулась – не узнать. Всё обновы, доцке подарунков навезла… Да недолго счастье было. Одна радость-памятка от мужа ей осталась, дочурка. Уж така была ласковая, да красавица, да рукодельница…

– Была? – нахмурился Варда.

Встали у забора, перевитого сохлым вьюном. Коромысло Варда отдавать не спешил, а девица не торопила. Пришагнула ближе, голову подняла, глаза у ней горели, как у кошки. Щеки, губы потемнели. Пахло от неё сладко, дурманно: яблоками медовыми да душистой, душной травой.

– Ох, была… Лишенько приключилось: пошла девчурка по грибы-ягоды, да и сгинула. Только обрывочки сарафана да лапоточек погрызенный нашли.

– А что Акулина?

Девушка опустила голову, за локти себя обхватила.

– Сперва выла что волчица, по земле каталась, волосы рвала. Потом угомонилась вроде, люди и отступили. А она, сердешная, печь истопила, в самый жар залезла и заслонку за собой… Ох, злая смерть. – Поежилась, вздохнула жалостливо. – Люди говорят, непокойно с той поры в дому том. Будто в полночь огнь вспыхивает, и голос из того огня плачется да жабтится: ой люди, дурно мне, томно мне, горю-не сгораю… А думаю, что летывал к ней змий – хучь и не было тому видоков. Иначе с чего вдруг богачество припало? Сама, правда, балакала – муж при жизни схоронок устроил, а она уж докумекала, отрыла..

Варда помолчал.

Насчет летуна сомнения бороли – мало тех змиев-прелестников осталось, и про всех он знал. В эти края оне не забирались, другие твари отшибли. А вот про голос могли и не врать люди – из горелой горькой плоти многое нарождалось. Многое, да недоброе.

Что же, подумал, набольший про такое злосчастие не сказал, утаил? Или забоялся, что узнает начальство – шапку долой?

– Проведешь к дому Акулины? Проверить надобно.

– Провести дело не хитрое, ништо там не тронуто, ни щепочки, люди стороной обходят. – Девушка опустила ресницы, повела плечами. – А только как обратно мне по темноте идти? Страшно, после таких-то страстей.

– Не бойся, – Варда поглядел ласково. – Провожу.

***

Проскребло по стене, будто кто удержаться пытался, да сверзился. Стукнуло в оконце.

Варда вскинулся на шум, но поздно – ушло. Было ли вовсе? Сам не заметил, как задремал – уж больно ласковая девка попалась, полнотелая, горячая. И именем родители одарили-побаловали: Павлина, Павла, Павушка. Не часто Варда с людвой близко сходился, повредить боялся, обидеть силой, потому сторожился. А тут не сдержался.

Давно не случалось.

Под боком завозилась, просыпаясь, Пава; потянулась со вздохом сонным. Вдруг вскрикнула тонко.

– Чего ты? – Варда склонился к ней.

Павла же, онемев, щупала руками голову. Схватила пальцами обрезок волос – запричитала.

– Это она, она! Акулинка, закликуха проклятая, колдовка! Гневается!

Варда только разглядел, в бледном утреннем свете: половина волос у Павушки отхвачена. Кто успел, как? Не входил, не подходил никто – уж он бы зачуял.

Обнял голубушку, погладил по спине, оглядываясь, прислушиваясь. Обиталище стояло вымороченное. Не было никого рядом: ни живого, ни мертвого. Кто бы ни учинил сие злодейство, ушел уже.

А только крепко сомневался кнут, что Акулина той беде виновница.

С улицы долетели отдаленные всполошенные крики, беспокойный брех.

– Да что ж такое, – пробормотал Варда, нашаривая в сумерках порты да прочее снаряжение. – Одевайся, милая, поспешать надо.

Девушка вскинула на кнута заплаканные глаза.

– Не пойду никуда! Как людям-от на глаза казаться! Засмиют!

– Тогда оставайся, меня дожидайся. – Не стал настаивать Варда. – Я быстро обернусь.

Остаться любушка не решилась. Оглядела темные углы. Когда любились, отлетел страх, а сейчас – накатило. В горнице еще ничего, а вот за стеной, где та самая печь жила-поживала... Всхлипывая, поспешила следом за кнутом, прикрыла платком волосы – однако никто из толпы в их сторону и головы не повернул.

Пава и сама, как разглядела, столбом встала, пальцы закусила. Забыла голосить. Платок сполз – и того не заметила.

Было от чего.

***

– Ох, крови-то, крови...Что же такое деется...Крови, крови-то...

Тихон, приговаривая, шапку стянул, качал круглой стриженой головой. Испуганно гомонили подтянувшиеся на всполох люди – сплошь бабы да девки. Близко не подходили – боялись. Варда, ростом выше прочих, осторожно снял с тына примерзшее тело, бережно уложил. Сивый тянул ноздрями воздух, всей пастью прихлебывал.

– Людей придержи, – попросил Варда, а Сивый, не морочясь, обернулся и выщерился, ногой топнул.

Качнулась земля. Люд попятился.

Только Пава вдруг вскрикнула, руку вытянула.

– Куколка у ней, глянь-ко! Куколка!

Сивый первым углядел. Наклонился, ловко выцепил из мерзлой розовой каши куколку. Совсем простую – голова из тряпошного шарика, да ветки крученные.

– Куколка, говоришь...

– Она, она, – вздохнула Пава прерывисто, комкая платок. – Ровно такая же у девчонки Акулининой была при себе... Мы еще гадали – на что. Мать ей навезла всяких, а она с этой косоротиной зубастой таскалась...

Шмыгнула, отвернулась.

– Кто признал? Чья будет?

Бабы шептались, качали головами.

Набольший решительно проговорил:

– Не нашенская. Чужачка. И платье не нашего крою. Как забрела только... И кто поел? – смотрел на кнутов с испугом, с надеждой.

И то верно – ни чаруш, ни мормагонов, ни князевой бороны рядом не было. А были только женщины да старик-набольший. Кто защитит, если не кнуты-пастухи?

– Разберемся, – твердо проговорил Варда, Сивый же прибавил.

– Курятник разгони только свой, нечего квохтать да крыльями хлопать.

– А сам задержись, – попросил Варда тихо, но от тихого этого голоса затрясся набольший, побелел.

...унесли бабочки залетную голубочку. Обмывать, песни петь, баюкать-пеленать, чтобы тихо-мягко спала-почивала, людей не тревожила. Хоть и чужая, а все же – кровь красная, кости белые.