Текст книги "Сирингарий (СИ)"

Автор книги: Евгения Ульяничева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Долго прислушивался, но стукан неведомый затих, угомонился.

…С утра вышли, после завтрака. Амуланга хмуро глядела, как ворона нахохленная с забора.

– Ты мало что костлив, ровно лещ, так еще и всю меня испинал, – говорила, – знала бы, что такой беспокойный ночью, на полу бы постелила. Как с тобой люди спят?

– Не жалуются, – вздыхал в ответ Сумарок. – Прости, в следующий раз розно ляжем, не хотел тебя тревожить.

Уснул чаруша только под утро, но выспался – привык мало дремать. Амуланга же зевала до слез, ворчала. Сумарок ее пожалел, в стряпущей упросил горьких зерен столочь да сварить, тем напитком со сливками да медом потчевал мастерицу.

Амуланга, морщясь с непривычки, подношение выпила, а спустя малое время приободрилась да раздобрилась.

К удивлению Сумарока, не они одни чуть свет поднялись: уже толпился народ на взгорочке, на крутом бережочке, ровно ждал чего-то.

– Утром ветер вверх, с земли идет, – коротко, сухо проронила Амуланга в ответ.

Сказала и скрылась.

Вздохнул Сумарок. Стал вместе со всеми глазеть.

– Начали! Начали! Эх, братцы!

Охнул чаруша, попятился, когда начал горбыней вздыматься, воздвигаться из-под берега пузырь хрустальный.

– Что за штука такая? – справился у ближнего розмысла.

Тот бороду огладил, прищурился, следя за пузырем.

– А новину пытает наш брат. На какую вот высоту шар взберется…

Сумарок со всеми вместе голову задрал. Солнце уже лучи палючие по воде кинуло, а шар все парил, не торопился гибнуть.

Тут и Амуланга вернулась, светилась довольством.

– Вот ты, Сумарок, под какую бы надобность эту штуку приохотил? – спросила, в бок толкнув.

Сумарок задумался.

– Ну, вот если заплутает кто в лесу, например, а его ищут, так он мог бы шарик такой вверх отпустить, чтобы по нему опознали… Или, или если помощь кому нужна, еда там, вода али снадобье – так к шарику малый кулек или корзиночку подвязать, и так отправить. Можно еще наделать таких целый веник, чтобы пестрые да мелкие, детям раздать, вот им радостно будет!

Амуланга прихватила себя за подбородок.

– Неплохо, – признала, – люба мне мысль твоя про корзинку. Ежели шар поболее сыскать, то и человека, поди, поднимет? Чем не Качели Высоты?

Засмеялась коротко.

– А я вообще мыслила начинять шарики эти порохом злым да отправлять на стан вражеский. Там шарики лопались бы, а зелье…

Осеклась, увидев, как смотрит на нее Сумарок. Крякнула, да рукой махнула, не договорив.

После спытаний вновь своим чередом ярмарка пошла. Сумарок с мастерицей погуливал, оглядывался с интересом, присматривался к оружейному промыслу. Кладенец свой он бы ни на что не променял, но к новшествам любопытен был.

Амуланга речи мудреные с розмыслами вела, а Сумарок, до того праздно глазеющий, вновь уши навострил.

Стук-стук-стук. Скрип-скрип-скрип. Будто ногтем вели…

Огляделся украдкой, однако же никто больше не встревожился, не вскинулся..

Неужель и правда, в одной моей голове стучит, подумал смятенно.

А тут стук будто начал отдаляться неспешно. Сумарок осторожно за ним пошел. Так, мало-помалу, добрался до лабазов. Там уже – замки, не всякий возьмет. Приметил тут Сумарок – на лабазах красны перышки намалеваны. Попомнил слова купцовой дочки: отыщи меня, мол, как к Лукошкам пристанешь.

– Ты чего, парень, здесь шатаешься, а?

Подступил к нему коряжистый молодец: справно одетый, лицом строгий, но чистый, телом крепкий да ладный, только в ноге изьян, не гнулась, ровно патанка…

Сумарок поглядел на смурного сторожа, но не сробел, шагом не попятился.

Так молвил:

– Знакомую ищу.

– Какову эту? – усмехнулся сторож. – А ну-ка, ступай отседова, или я тебя со своей знакомой сведу, Дубинушкой прозывают…

Сумарок руки поднял.

Снова в насмешку, простучало – кажется, из-за самых дверей.

– Чьи лабазы хоть?

– Тебе какое дело? Давай, уходи добром, иначе, видит Коза…

Драки затевать Сумарок не собирался, поспешил досказать:

– Я Красноперке давний приятель, велела отыскать, как до лугара доберусь. Скажи, где пристала она? А то, может, знаешь, через кого весточку передать…

Лицо у парня на те слова прояснилось, брови черные разошлись.

– Ааа, так ты, что ли, тот самый удалец, что от лихих людей барышню нашу выручил?

Хмыкнул Сумарок.

– Уж и выручил. Сама бы всех порешила, и без моей послуги, нешто не знаешь ее.

– А то! – захохотал сторож, дубинушку опустил. – Уж она крутехонька, наша Красноперка! Мала птичка, да коготок востер! Семь шкур спустит. Добро, дам тебе провожатого, вживе сыщешь… А то – погодь маленько. Сама должна явиться.

– И то верно, что не обождать, – подумав, кивнул Сумарок.

Так рассудил: Амуланга, поди, наново лясы-балясы с Кулебякой точит, ей с ним куда поваднее, что ж ему при тех беседах репьем болтаться?

И часу не миновало, явилась хозяйка: верхом, как мужичка простая. Увидала Сумарока, закричала радостно:

– А, сыскал-таки! Добро! Вот, Слуда, гляди, этот молодец от смерти меня упас!

Поспешил Слуда навстречу, коника доброезжего за уздцы споймал. Хозяйку легко за стройный стан прихватил, помог спешиться. Красноперка улыбнулась благодарно. Подначальный побелел, глаза отвел.

– Пойдем, Сумарок, теперь покажу тебе, каков мой замысел о холодненьком…

Отомкнул Слуда с поклоном замки тяжелые, отворил двери дубовые: открылся лабаз, пуст-пустехонек.

Сумарок моргнул. Одна солома пол укрывала, житнички весело шебуршали, да всякий хлам по углам лежал…

Красноперка с усмешкой покосилась на Сумароково вытянутое лицо, повела за собой. Там соломку сапожками раскидала, кивнула на кольцо.

– Подсобишь?

Сумарок ухватил железную баранку, потянул. Открылся лаз. И странное дело: не пахнуло землей глубокой, утробной, миром бессолнечным. Чистый, сухой запах вышел, как из горницы, льдом убранной да ветром морозным выметенной.

– Нешто, те самые ходы?

– Они, они… Чуешь, знобко? В таком вот подземье вину и доспевать следует. Ну-ка, посторонись, я первая сойду, тут лестничка, ты за мной ступай…

Друг за другом спустились. Ждал Сумарок темноты, да не случилось.

– Или волоты? – спросил, трогая земляной камень в жилах-полосах самосветных, что ходы те складывал.

– Не ведаю, – шепотом созналась Красноперка. – Я тут мало еще гуляла, одна, слышь-ко, побаиваюсь…Чуешь ли, какая тишина? Ровно в Пустынь, али перед рассветом.

Прошли еще, свернули: показала ему купчиха нору, в рост человеку, просторную да привольную. Сумарок оглядел ее.

– Дивное дело, не казалось мне, что так глубоко под землю мы сошли…

– Я в прошлые разы тоже гадала, как такое может быть. А еще, знаешь, ровно времечко иначе тут бежит. Гуляла, по разумению, мало час, выбралась – а там Слуда мечется. Потерял меня, а день уже и к ночи…

– Сторож у тебя парень хороший. А вроде раньше ты мужской пол к себе не приближала.

– Слуда-от? – Красноперка легким голосом молвила, а скулы тронуло румянцем.– Верно, человек добрый, надежный. Я его на реке встретила, последышек с каравана. Побились, а этот выплыл, на Лбе и засел. С той поры у него в ноге хворь, а сам парень верный, почтительный, разумный.

Промолчал Сумарок, улыбнулся только.

Рассказала Красноперка, как мыслит вино держать, еще одну горенку показала. У Сумарока же, чем дальше шли, тем больше спина зудела. Попомнил он Трехглазку, попомнил Горницу да плетку-говорушку.

Прижал затылок ладонью, вздохнул глубоко, языком тронул десны: вроде как кровью сочились, и в голове гудело.

Красноперка тоже беспокойно озиралась: в испарине лицо стало, а губы полные иссохли, побелели. Переглянулись да обратно повернули.

Только поднялись в лабаз, как схлынуло наваждение.

– Никак не свыкнусь, – с досадой на себя проговорила Красноперка, вытираясь поданным Слудой платком. – Вот что, Сумарок, давай завтра с тобой увидимся? Видал небось качели-карусели? У них в полден повстречаемся?

– Добро.

– А теперь, спорь не спорь, со мной поедешь, мне как раз к ярмарке розмысленной. Чую, и тебе туда же.

Так и вернулся Сумарок на ярмарку, важно, в возочке прикатил барином. Чуть распрощались с купчихой, как Амуланга подлетела, накинулась:

– Ты куда запропал?

– Знакомую повстречал, – отмолвил Сумарок.

Амуланга проводила взглядом возок.

Подняла бровь, не смолчала.

– Быстро ты… знакомыми обзаводишься.

Сумарок только вздохнул.

– Пойдем-ка. Обещали ведь представление вечером учинить? “Мари-Яна-красавица да Горь-кровавица”, слышала?

Амуланга глаза возвела.

– Мало тебе, что ли, в жизни каждодневной представлений да удивлений? Все неймется, ровно ребятенку малому. Нешто дитем не нагляделся, не натешился?

Усмехнулся Сумарок, руками развел:

– Не довелось, по правде сказать. Твоя правда, верно: потому и тянет, что не наигрался досыти. Ежели у тебя иные задумки, так ступай, воли с тебя не снимаю.

Амуланга засопела, поглядела искоса, нос почесала.

– Коза с тобой, Сумарок. Айда в ристалище твое. Ты ж наши с Кулебякой болтанья терпел, так теперь мой черед компанию составлять.

Так и пошли, под ручку.

Амуланга без стыда лучшие места заняла, еще и орехов прихватила каленых. Сначала фыркала, затем, мало-помалу, втянулась, увлеклась не на шутку.

Историю играли любовную, да с кудесами, да с приключениями всякими. Затаили дыхание зрители, глазами следили за героями… Сумарок слышал, что без Перги представление не обошлось, будто сочинил он забаву эту нарочно, чтобы потом добрым людям ее на ярмарках потешники ставили.

На славу удалось зрелище! И музыканты старались, и плясуны, и со светом да тенями играли, и помост убирали под каждый случай отдельно: то сад с деревами, и птахи в купах живыми голосами кричат; то у ручья герои речь ведут, и шумит-звенит та река, и ветер гудит-гуляет, листами перебирает; то в горенке девичьей, и постель там богато убранная, и свечки трещат, и шепот прерывистый, жаркий, любовный…

А уж что под конец удумали, когда молодец-удалец Алисеюшка с Горью-кровянницей бился-бранился! Ровно в самом деле, огни кругом горели, да железо звенело, да кровь лилась! Ахнул народ одним голосом, когда одолело было чудище, поник герой русой головой…

Да тут налетела на злодейку-богатырку птица чудесная, не дозволила меч обрушить!

Собрался герой с силами, да взметнулся, последним ударом в самое сердце поверг Горь под бой барабанный, под волыночки! А птица, рукой черной отброшенная, обернулась Мари-Яной, прекрасной девой-волхуньей! Обнялись герои крепко, а солнышко рассветное лучами ясными тьму повергло. Тем кончилась история, и много хлопали потешникам, много кричали слов добрых!

Амуланга и та в ладоши била.

– Уж повеселил, Сумарок, уважил! – говорила после. – Знать не знала, что нонича такие представления дают! Как в жизни, только лучше!

И глаза терла, будто щипало их дымом с огней ярмарочных.

Навстречу же Кулебяка попался: шел неспешно, усталый, но собой довольный.

– Вот досада какая, опоздал я к началу, а после не пустили, коби эдакие, – молвил, Амулангу выслушав, – ну теперь уж завтра, завтра у них как раз последнее представление… А потом – мой черед!

Подмигнул загадочно. Встрепенулась Амуланга.

– Что, неужель тоже будешь на помосте скакать, мечом потрясать?

– Куда мне, в мои годы, – посмеялся Кулебяка. – Вам, так и быть, доложу. Пойдемте-ка, только вот покончил приготовления.

Лавки к ночи позакрылись, огни горели, сторожевые да темные. Народ кто спать убрался, кто гулять-бражничать отправился. Привел их Кулебяка к некоему сооружению, шатровой накидкой скрытому. Полог отвел, за собой поманил.

Амуланга первой гибко нырнула, за ней Сумарок последовал.

Птичий глазок тут же темноту прозрел, покуда человечий привыкал: стояли рядком из дерева человечки, друг против друга, в доспешье, со оружием. Тесно, а иные и на лошадях с хвостами мочальными. С молчаливым любопытством Амуланга оглядывалась.

– Что же ты удумал, друг любезный? Признаю, не вижу я тут ни приводов, ни рычагов. На какой тяге жить будут?

– А вот то, сестрица, тайна моя! – поднял палец Кулебяка, засмеялся, довольный. – Завтра под закрытие, под спуск флагов, сойдутся мои ребята рубиться, а после – из этих вот пушечек ударят, да огнем потешным, да шутихами!

Качала головой Амуланга.

– Мастер-розмысл, – молвила почтительно. – Не выпить ли нам за эдакое сочинение?

– Можно, сестрица! Уж за такую работу сама Коза велела.

Засиделись, сумерничая. Амуланга крепка была на питье, умела наравне с мужиками держаться. Сумарок же старался вовсе не баловаться таким.

Вот и в этот раз первым из-за стола ушел. Умылся, да на опочив завалился.

Амуланга осталась с Кулебякой куликать.

Закуски горячие-холодные подъели, мастеровой орешки медовые щелкал, кукольница – семечки соленые.

Завлекал Кулебяка кукольницу новую затею проверять:

– Кору из Пустынь, сестрица, надумал вот как пристроить: срезать цельным полотнищем, накроить лоскутками, да спытать. Разным людям раздать, да разнести в разны стороны. Поглядеть хочу, коли на одном лоскутке будут что корябать, как по бересте писалом, откликнется ли на другом кусочке? Можно ли таким вот манером на стрелище вестями меняться, али не пойдет?

Амуланга слушала, терла узкий подбородок, глаза щурила, кивала вдумчиво.

Зашел разговор про источники силы, про жилы, про тягу, про угольный жар. Про ветер говорили, про воду, про ворот…

– А много я испытал, много перебрал, – говорил Кулебяка, вина себе подливая, – и скажу тебе как на духу, сестрица: нашел. Сто лошадей – куда там!

Амуланга прищурилась с усмехом:

– Механику какую подсобрал?

Рассмеялся мастер.

– Лучше! В жизни не угадаешь, в жизни не узнаешь! Вот завтра и покажу всем, на что моя сила сподобна!

– Я знаю! Знаю! – вдруг подскочил Сумарок.

Амуланга аж поперхнулась, Кулебяка и то вздрогнул, обернулся круто, чуть вино из чарки не выплеснул.

– Итить твою, Сумарок, – вымолвила кукольница, кашляя в кулак. – Чего вопишь, что знаешь-то, окаянный?!

– Что на годовщину подарю! – ответствовал чаруша радостно.

И обратно спать, ровно и не просыпался.

– Вот молодежь пошла, – посетовала Амуланга, – в мое время какие годовщины, кажду годину друга новина, ни на ком не засиживалась, а эти скучные стали, что волки – который год с одним и тем же…

– Не говори, – поддержал Кулебяка, орешки катая, – умели раньше отцы жить на широкую ногу.

Зевнул, вздохнул, подмигнул.

– Пойду я, подруженька. Спать пора, сил набираться, чтобы завтра со всем управиться… И тебе бы прилечь.

– Верно говоришь. Давай, провожу, и – спать, спать… Уж, верю, эта ночка хоть покойно пройдет. Спутник мой, слышь, все тревожится, все марится ему стук какой из-под половиц, того гляди, под землю полезет.

Поднял палец Кулебяка, отмолвил важно:

– Не хули его, сестрица. У рыжих завсегда кровь горяча, а у молодых так вовсе ходит-бродит, ровно вино играет. Дай срок, угомонится.

– Да кабы прежде самого не угомонили, – цыкнула Амуланга.

Засмеялся Кулебяка негромко. На том и распрощались.

Ночью наново застучало – Сумарока ин подкинуло.

Забарабанило неумолчно, будто над самым ухом.

Чаруша полежал, слушая, затем осторожно под кровать заглянул, под стол, под лавку. Призадумался.

Может, опризорили? Так вроде не брал его глаз дурной, кнутова метка отворачивала. Или кикичку подселили?

Амуланга в этот раз не проснулась: видать, крепко ее ярмарочное гуляние, представление да тары-бары с Кулебякой утомили.

Сумарок не поленился за дверь выйти. Спустился, во двор выглянул – никого, только пес дворовый подбежал, пальцы понюхал, ткнулся в ладонь мокрым носом, чего не спишь, мол?

Вернулся, крепко озадаченный.

А тут и стук прекратился, будто вовсе не было.

В смущении Сумарок остался.

Видать, совсем я плох головой сделался, решил.

Утром хоть и вышли вместе, дальше каждый сам по себе отправился: Амуланга к оружейникам вогненным да градодельцам, а Сумарок, как с Красноперкой условились, ждал-поджидал ее у карусели потешной.

Долго так стоял, калач горячий со скуки сжевал, а так и не появилась девица. Или заботы нежданные увлекли? Позабыть не могла, не такого порядку была купчиха.

Делать нечего, повернул Сумарок обратно, несолоно хлебавши.

Глядь, навстречу ему Слуда поспешает.

– Насилу сыскал тебя, чаруша, – выдохнул молодец. – Молви, не было ли у тебя встречи с барышней нашей?

– Должны были свидеться, а не случилось, – нахмурился Сумарок, чуя беду.

– И мы с ног сбились, разыскивая, – закивал Слуда, – ровно в землю ушла… Уж я и в ходы спускался, хоть и на замках лабаз, нигде нет! Не водится за ней эдаких обычаев, знать, приключилось что!

Поговорив мало, решили до вечерней зари прождать: вдруг страсть какая припала ретивому, вскружила голову молодую.

Глядел Слуда отчаянно:

– Уж коли так, пусть! Лишь бы беды не случилось, не уберегу – хоть в воду, так в пору.

Эге, подумал себе Сумарок, да ты, молодец, неспроста о хозяйке так круто тужишь.

Спрашивать не стал, пожалел.

А тут наново застучало.

Поотстал Сумарок на тот стук, заоглядывался, да приметил, как клубится народ, шумит беспокойно.

Нагнал, пристал к толпе: волоком тащили на рогожке сундук, в сундуку же том что-то выло да скреблось. Толпа из одних бабенок, почитай, да мальчишки, что воробьи-гуменники, округ вились.

Нахмурился Сумарок.

– Кого казните, люди добрые?

– Чапуху-объедуху споймали, молодец! К реке теперь, в омут!

– Дело ладное, а только быть того не может, чтобы чапуху, – твердо произнес Сумарок, заступая дорогу бабенкам.

– Это с чегой?

– Чапухи по осени все в поле убегают, по стерне катаются, стару шкуру снимают, в землю зарываются, там и зимуют. Шалашики видали небось?

– Видали! Как же, видали! – закричали мальчишки.

– Так что не оглодка у вас там. А…

– Много ты знаешь! – накинулась на него высокая бабенка. Тощая, в темном платье, сама черная, на грача похожая. – Шалила у нас в дому! Что еду воровала, что вещи кидала! А ночью гремела! Вон, попалась, окаянная! Ужо теперь не уйдет, ужо теперь в воду, в огонь!

– Да погоди тарантить! – цыкнул Сумарок, отчаявшись слово вставить. – Дай-ко сперва гляну на эту вашу… чапуху.

– Да что его слушать, люди?! Парень с чужа пришлый, с обонпола! Шалыган, ветрогон! Гляди, отведет, заморочит, выпустит эту пакость дальше непотреб творить!

Сумарок не успел рта раскрыть, вступился за него подоспевший Слуда:

– Ах ты, Лукерья, дурова голова! Да знаешь хоть, кто перед тобой?! Да то чаруша, многой славой известный!

Зашептались.

Разобрал Сумарок:

– И впрямь… Волос каурый… Молодехонек… Как сказывали, один глаз птичий костяной, второй – человечий живой. А говорят еще, он с кнутами, с мормагонами водится… А еще…

К счастью, не дослушал Сумарок молвы народной: в сундуке зашумело, люд попятился, заволновался.

Слуда и тот дубинушку верную на плечо вскинул:

– Давай, паренек, погляди. Может, кто по глупости дуркует, чего ж сразу звериться, в реку живьем?

Подошел Сумарок, прислушался, ухом приникнув: ровно плач тонкий, кошачий. Отпахнул крышку – кинулось в лицо, завизжало, забилось.

Сумарок еле-еле совладал, перехватил, заломил руки тонкие.

Билась девчурка, точно птица в силках.

– Уймись! Уймись, дура! Не обижу!

Замерла девчонка, глаза тараща.

Слуда охнул.

– Ишь, живая душа! А вы – в воду, в огонь, эх! Уксусники!

Бабы заахали, головами в платках закачали.

– Ты чьих хоть?

– Как зовут тебя?

– Олешка, – всхлипнула девчурка, глядя наплаканными глазами.

– Откуда же ты здесь взялась, Олешка?

– От дядьки сбежала…

– От какого еще дядьки? Родного, что ли? Ищут тебя?

– Миленькие, не выдавайте! Лучше тут убейте. не вернусь я туда, не вернусь!

– Ну все, все, успокойся, – Сумарок погладил девочку по голове, по плечам, по спине, невольно подражая Варде.

Помнил, как тот людей умел в чувство приводить, разум возвращать. Вроде помогло. Утихла Олешка, дрожать перестала.

– Вот что, пойдем отсюда. Голодная, поди?

Амуланга на чужое дитя глаза выкатила.

– Или нагулял? – фыркнула.

Схватила за подбородок, повертела голову, щелкнула языком.

– Хотя нет, хорошенькая, ни в мать, ни в отца.

Девочка вырвалась, спряталась за Сумарока.

– Чего ты, – Сумарок укорил взглядом мастерицу, погладил Олешкин затылок теплый, вихрастый. – Олешка это. Голодная она, напугалась сильно. Народ ее прибить хотел, за чапуху принял.

Вздохнула кукольница, глаза закатила.

– Неудивительно. Как белка щипаная, что в углу амбарном ссохлась. Давай ее сюда, пойду мыть-стирать…

После купания не узнать стало Олешку: заблестели волосы златой пшеницей, румянец нежный, что зорюшка летняя, по ланитам разлился. Глазища – васильками, ресницы – что ночь зимняя, темные да длинные… Амуланга ей сарафанец спроворила, ленточку в косу вплела.

А все зверьком глядела, к чаруше жалась. За стол так же сели, все вместе.

Как поела-попила Олешка вволюшку, Амуланга речь завела:

– Ну а теперь сказывай толком, по порядку. Кто такая, откуда, да что стряслось у тебя.

Олешка робко на Сумарока поглядела – тот кивнул, ободряя, пряник вручил – и так заговорила.

Была она наймиткой, страдницей. По всему Сирингарию, сирота, шаталась, от хозяйства к хозяйству пробиралась. Где за кров-хлеб подсобит, где подработает, так и сложилось. Попривыкла к эдакой жизни странной-бродяжной, да и ее за хорошую, честную работницу знали, загодя на помочь звали.

Бывалые присоветовали на ярмарку в Лукошках наведаться, людей посмотреть, себя показать. Встретился там ей добрый дядька, угостил пирогом, чаю с сахаром налил, посулил место хорошее… Так осетил словесами ласковыми, что не не вспомнила Олешка, что дальше содеялось, а очнулась будто в погребе, по рукам-ногам спутанная. Покричала, повыла – никто не откликнулся. Начала она тогда кататься, взад-вперед. Каталась-валялась, и сумела-таки веревки ослабить. Выбилась. На огляд пошла…

– А там, там! – Захлебывалась словами, про пряник сладкий позабыв. – Сперва не поняла, не разобрала, что такое! Думала – кадушки, да больно громадны! И не бочки, и не горшки, а так, ровно лукошки! И все напросвет, как изо льда! Стоят вот эдак вот, будто лепестки у цветика… Я в одно заглянула, а там… Там! Девица лежит, мне ровня, вся как есть голая, и вся в корнях каких-то запаутиненная! Я чуть не сомлела, сразу поняла, что неживая девка…. Дальше пошла. Там еще лукошки были… Еще двух девок увидала, а в четвертом… Ой! Ой!

Заплакала.

Насилу успокоили. Подышала Олешка, высморкалась, да продолжала.

– А как над четвертым лукошком встала, так там ровно загудело. Вода стала ссиня! Вот как энта ленточка! И корешки эти тоже загорелись! А девка… Вдруг таять зачала! Ну как маслице на солнце, как из воска куколка… А тут заскрыпело, ровно дверь отворилась, свет в щель пал…Я без памяти кинулась, шмыгнула, не поспел удержать… Большой, черный! Гнался! Гнался! За косу почти ухватил! Как выскочила, не помню!

И, не сдержавшись, зарыдала в голос.

– Что думаешь, Сумарок?

Сумарок и правда – думал. Лукошки эти по словами чужим вживе напомнили ему те столбы водяные в стекле, которые он в зыбке видел. Но тут вовсе жутко получалось. Кому бы понадобилось девиц вот эдак пакостить?

А еще тревожило Сумарока, что Красноперка не явилась на встречу, а она не из тех жеманниц была, кто словом завлекает. Если сказала, значит, так и сделает… Уж кабы не приключилось с ней подобного несчастья.

– Выпросить бы у местных, не случалось ли девицам пропадать безвестно.

Вздохнула Амуланга, нос длинный почесала.

– Тут ярмарка страдничья, народу на нее находит тьма. Девкой больше, девкой меньше, думаешь, кто считает?

– Жирное место для ловитвы, – молвил Сумарок.

– Твоя правда.

Олешка крепко заснула: умаялась, бедная, натерпелась.

Кулебяка припожаловал, чтобы на представленьице свое загодя отвести, лучшие места сулил – так вместе сели совет держать.

Сумарок за то был, чтобы в ходы немедля идти, искать логово злодея.

Кулебяка возражал: в вечеру да в одиночку много не навоюешь, скорее сам пропадешь. Амуланга его слово поддержала.

Вздохнул Сумарок, вытянул руки, лег головой на стол, речи друзей слушая. Знала Красноперка про устройство подземное, ходы-рытвины ведала. Мог ли тот злодей ее там прихватить, чтобы тайну не выдала?

И зачем бы ему девицы?

Прижался Сумарок лбом к браслету, перенимая прохладу. И увидел в нем, как в воде гладкой, сумеречно-серой, отражение: кукольницы-мастерицы да…

Замер, сдержав дыхание.

Как же так, подумал смятенно. Как же. За одним столом сидели, один хлеб ели…

Выпрямился, уставился на собеседника Амуланги.

Тот, как почуял, голову повернул.

Один лишь взгляд на браслет бросил – и понял.

– Ах ты, – сказал, улыбаясь, – побродяжка, кнутов подпасок…

И бросил руку к поясу.

Амуланга взвизгнула, когда чаруша лавку опрокинул, в мастерового влетел, с ног сбивая.

Не дал за оружие ухватиться.

А только и Кулебяка не промах оказался – локтем в лицо ударил, извернулся, в живот пнул, отбрасывая, сам дотянулся-таки до пояса…

И замер, глядя снизу на Амулангу.

Держала мастерица неведомое чаруше оружие – тяжело держала, двумя руками. Замер Кулебяка – видать, ему то оружие знакомо было.

Смотрело оно прямо в голову розмыслу.

– Мать твою, Сумарок, что происходит? – сквозь зубы спросила Амуланга.

– С ума твой дружочек скинулся, – просипел мастеровой. – На честных людей кидается, ровно лис бешеный…

Не стал Сумарок лишнего говорить: руку вытянул, поймал отражение Кулебяки, и дал Амуланге то увидеть, что сам разглядел.

Вереницу дев, безгласно, в смертной муке, вопящих.

Амуланга всю дорогу до лабазов ругательствами сыпала, что горохом из мешка худого.

– Так вот про какую-силу тягу ты мне толковал, сукин сын!

– Ни словечком ни солгал, сестрица, – ласково отвечал Кулебяка. – Тут уж так, видать, повелось: кому цветом под косой пасть, кому в огне сгореть, а кому жизнь свою на славу обратить… Тебе ли не знать, скольким поступаться приходится?

Заскрипела мастерица зубами. Видать, не в молоко слова розмысла летели.

Слуда лишнего не спрашивал, одно только сторожа верного занимало:

– Нешто он, злодей, нашу ласовку прихватил?!

– Есть подозрение, – сдержанно отвечал Сумарок.

И едва успел, не дал ретивому молодцу голову повинную пробить.

– Тише ты! А то как узнать, где он ее спрятал-схоронил? Там, может, и другие страдают…

– А ну, дрянцо-человек, веди нас к тайнику, иначе, видит Коза, проломлю тебе башку-то!

– Провести-проведу, не жалко, – смеялся Кулебяка. – Только дальше вам самим разгадывать, подсказа не дам!

Легко держался, точно на прогулочку вышел с дружками.

Слуда сопел, Амуланга зубами скрипела, Сумарок молчал, огоньком своим путь освещал.

Кукольница оружие свое наизготовку держала. Будто бы клюв из железа да дерева, с рукоятью гнутой, со вздутием посередке, ровно нарост на березе.

– Что это такое, скажи хоть? – спросил Сумарок.

– Синь-порох, – буркнула мастерица, носом дернула. – Мы с вогненными знатцами пытаем.

– И как, неужель исправно работает? – с насмешкой обернулся Кулебяка.

– А вот сейчас на тебе, чучело, и проверю! – огрызнулась Амуланга.

Сумарок поспешил речь повернуть.

– Скажи хоть, злодей, хромая твоя душа, зачем девиц безвинных смертью лютой измучивал?

В охотку отвечал Кулебяка:

– А скажу, таиться-запираться не стану. Не всех я виноватее, хватал только тех, в ком жизненного сока много, в ком искра-живулечка. По глазам угадывал. Из таких самые сильные батарейки выходят! На одной-то тяге цельну мельницу-крупчатку можно крутить! Разве ж того не стоит?

– Не стоит, – отрезал Сумарок.

Сердито взглянул на убивца.

Кулебяка хмыкнул, ответно всмотрелся ему в лицо.

Вздохнул.

– Тебя бы, каурый, пожалуй, и спытал бы. Хоть и мужеского ты снаряда, а силы в тебе, тяги, с избытком, что огня в торфянике. Чаю, такова батарейка из тебя бы вышла – горы на лыки драть!

Засмеялся. Амуланга только плюнула, Сумарок отвернулся сумрачно.

Долго ли, коротко ли шли ходами, а вышли в тупичок. Кончался тот тупичок не камнем-волотом, не земляной породой, а дверью, кажется, руками человеческими сотворенной.

Остановились, друг на дружку переглядываясь.

– Вам эту дверь вовек не отпереть! Разгадывайте! – захохотал мастеровой, видя ихнее сомнение.

Сумарок губы сжал. И впрямь, дверь была ровно из цельного массива рублена. Ни замка, ни щелочки.

Только там, где скобе быть полагалось, какая-то пленочка зеркальная. Сумарок ее тронул-мазнул – потянулась следом линия, моргнула красным, исчезла.

Вновь засмеялся мастеровой.

Заругалась Амуланга ругательски на дружка прежнего, с досадой неизбывной.

А ну…

Сумарок взял и – терять нечего – по той пленочке руну свою прочертил.

Вспыхнули линии, да мягко дверь в сторону отвалила.

Завизжал тут Кулебяка, рванулся – Слуда прыгнул на спину, не пустил.

…Даже Амуланга помалкивала. Не соврала Олешка, не напутала: стояли тесно лукошки, а в них – девицы, что рыбки, сетями опутанные. Лежали недвижно, глаза закрыв.

– Так вот откуда силу ты тянуть хотел, – проговорила Амалунга.

В голосе ее странно мешались и восхищение с брезгливостью, и зависть с любопытством.

Сумарок головой вертел, светцом рыскал, искал. Наконец, повезло, в последнем лукошке мелькнули волосы яркие…

– Ты чего это?!

– Там Красноперка, вытащить надо!

– Думаешь, живая еще?!

– Надеюсь….

Слуда же вовсе не сомневался: ахнул, первым кинулся. Куда немочь делась, с головой нырнул, выхватил девушку, на руках вынес.

Лежала та, будто не дышала уже…

– Ты очнись-пробудись, лебедь белая, ты проснись-улыбнись, моя ласовка, – взмолился молодец, на руках девушку качая.

Неизбывное горе лицо его застило.

Сумарок Слуду за локоть потянул, заставил на землю опустить ношу свою. Головку девичью закинул, зубы разомкнул – и зацепил пальцами, вытянул за хвост длинного червя прозрачного…

Только отбросил, как вздрогнула Красноперка, закашлялась, глаза распахнула.

– Стой! Куда! – закричала вдруг Амуланга.

Оплошала, отвлеклась – а Кулебяка, не будь дурак, по скуле сестрицу приласкал, да стрекача задал.

Кинулись в угон, да тут же и встали.

Вспрыгнул Кулебяка на борт лукошка, навел синь-порох, у мастерицы силой выхваченный.

– Вот и все, ребятушки! – сказал, смехом заливаясь.

Прочим не до веселья было: и не потому, что орудие грозное в руках злых оказалось.

А потому, что вставал-поднимался за спиной Кулебяки столб водяной: мелькали в том столбе очи женские да головы, вытянулись из того столбища руки тонкие…

Вот уж подлинно, кулебяка, подумалось Сумароку.

– Тебя, рыжий, как сказывал, под батарейку оставлю, уж на той тяге разгуляюсь! А прочим – смерть. Пользы от вас только землю кормить…

Обернулся мастеровой, недоброе зачуяв, неладное угадав по взглядам, да поздно. Успел только синь-порох наставить, пальцами сжал – фыркнуло в ответ, обдало лицо да шею розмысла огнем горячим.

Обхватили тут его руки белые, уста визг заглушили… Выгнулся да упал столб обратно в чашу, только плеснуло.

– Ох, – Амуланга, не робкого нраву, и то за плечо схватила чарушу.

А вода в лукошках ровно вскипела вся, сделалась синей, точно лед весенний, по неводам побежало-побежало, вздрогнула земля… Послышался далеко гул, рев восторженный.