Текст книги "Сирингарий (СИ)"

Автор книги: Евгения Ульяничева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Переглотнула Амуланга, так молвила:

– Вот и представление…. Потеха огневая на тяге хваленой. Как обещал – так и исполнил. Не хуже, чем в “Мари-Яне-красавице да Горь-кровяннице” сложилось…

Помолчала и со вздохом заключила:

– А синь-порох, выходит, дорабатывать надо.

Постучался Сумарок наперед.

– Отворено, – молвил слабый голос.

Сумарок дверь толкнул, вступил в горенку дома гостиного.

Пахло травой запаренной да теплом.

Красноперка улыбнулась ему бледно: на постели сидела, в одной рубашке. Подле застыл Слуда, за руку держал, да так смотрел на хозяйку свою, что чаруша глаза отвел.

– Ты прости, что я такая, разобранная, – с тихим смехом молвила Красноперка. – Лекарка сказывала, еще с недельку мне валяться, но, думаю, дня через два уже встану. Вот и Слуда мне помощник.

Взглянула на парня, улыбнулась светло.

– Сделай милость, дай мне с Сумароком наедине потолковать.

– Долго не продержу, не утомлю, – пообещал Слуде чаруша.

Тот поклонился, вышел. Сумарок проводил его взглядом: от хромоты ни следа не осталось.

Вздохнула Красноперка, на подушки откинулась. Бледна еще была, что первый снег. Волосы и те, кажется, поблекли.

– Никогда такую слабость не ведала, не чуяла, – поморщилась девушка. – Спать все время тянет, до нужника дойти уже за подвиг. Мальханка вон снадобья оставила… Горькие – страсть!

– Рад, что жива ты осталась, Красноперка. Поправишься, благо, есть теперь о тебе попечитель заботный.

– То правда, – смущенно улыбнулась Красноперка, глазами вскинула. – Я тут думала… Много думала… Всю жизнь гналась-гналась, скакала-скакала, а чудом не померла. Что нажила? С чем осталась?

Вздохнула, отвернулась к стене. Помолчала и наново заговорила.

– За девчоночкой-от я присмотрю, пусть твое сердце не тревожится. Ты ведь за нее хотел просить?

Сумарок молча голову нагнул.

– Знаю тебя. – Слабо улыбнулась Красноперка. – Думала я и раньше большой дом собрать, под сирот-бродяжек, чтобы мастерству их обучить, чтобы к труду честному приохотить, да чтобы в тепле были, в сытости, в призоре… Много ли радости скитаться, что пес подзаборный?

– Доброе дело затеяла, – поддержал Сумарок.

– Все откладывала да откладывала, какой мне припен с этого доброго дела, думала? А тут, кажется, и пора бы. Слуда сказывал, ты меня откачал?

Сумарок плечами повел:

– Вместе с ним бились, он первый тебя на руках из лукошка вынес.

– Благодарю, Сумарок, что в стороне не остался. От слов своих не отказчица: надумаешь дом брать, так вот она я, на какой покажешь, тот твой.

Поклонился Сумарок, за доброту благодаря.

Красноперка губу закусила, молвила горько:

– Знаю, что подарка ты такого от меня в жизни не примешь, упрям больно. Но так и я упертая. Дай только повод, тогда уж не отвертишься!

Улыбнулись друг другу, обнялись на прощание.

За дверью Слуда поджидал, тихо с Олешкой беседовал. Девочка ему вверилась, ласкалась, как к брату. Махнул им Сумарок, да пошел вниз по лестнице – пора было и к ужину торопиться.

А как вернулся в их с Амулангой горенку, как дверь распахнул – ахнул от радости.

– Варда!

Старший кнут навстречу шагнул, обнял приветно, по спине погладил.

– Вот так встреча!

– Задержался в пути, Амуланга мне уж насказала, что у вас тут содеялось. Завтра же возьмусь те ходы смотреть, лукошки под печать, чтобы не случилось больше лиха…

Амуланга, непривычно смирная да румяная, с волосами влажными, на стол собирала, как добрая хозяюшка. Синяка на щеке будто и не бывало.

Позвала.

– Кончай лизаться! Садись, пока горячее.

– Сама стряпала?

– Не бойся, у хозяев доняла, – фыркнула мастерица.

Затихла, когда Варда ласково по плечам провел. Потерлась о ладонь кнута, точно кошка.

Сумарок голову к чашке опустил: на чужую любовь глядеть всегда смущался, как и свою на люди выставлять. Непривычен был к ласке семейной, а тут кольнуло так, что дыхание перехватило. Ровно домой пришел, подумалось. Амуланга по возрасту матерью могла быть ему, а Варда – тот всегда ровно отец наставлял-вразумлял, утешал да советовал…

Зажмурился, щеку укусил, чтобы с лицом совладать.

– Чего ты?

– Или невкусно? Так я пойду, на голову стряпухе вывалю…

– Нет, что ты, что ты! Очень вкусно. Так… мысли глупые.

– Ну тогда ничего нового, как обычно.

Сумарок, чтобы сердце успокоить, так заговорил:

– Мне вот что непонятно осталось: кто же стучал-настукивал, кто вестил? Не Олешка, не Красноперка…

– Как стучали хоть? – спросил Варда.

Сумарок прикрыл глаза и отбил ногтями: три быстрых, три долгих.

Варда удивленно головой вскинул.

– Не путаешь ли?

– Еще бы мне путать,если этот стук меня всюду преследовал. Уж думал, головой повредился.

– Сигнал то бедствия, – медленно, вдумчиво произнес Варда.

Опустил подбородок на переплетенные пальцы, прикрыл глаза.

– Отчего же я его слышал, а прочие – нет? Кто же сигнал тот мне настукивал? – пытал Сумарок кнута.

– Так сразу не отвечу, Сумарок, – откликнулся Варда. – Задачка со звездочкой. Сам не ведаю.

Сумарок искоса на браслет поглядел. Хотел и на его предмет полюбопытничать, но сдержался.

Не дело закидывать приятеля загадками, будь он трижды тебя умнее, а думать да решать за тебя все одно не должен.

За беседой быстро время пролетело. После ужина Сумарок поднялся, засобирался.

– Ты куда это на ночь глядя? – справилась Амуланга.

– Вниз сойду, там нынче скрипочку играют, послушать охота.

Прищурилась Амуланга, быстро поглядела на Варду, поняла, смутилась на миг, вспыхнула благодарностью, потупилась.

– Что же, раз так решил, то дело твое, долго не гуляй, всего хорошего, – напутствовала, до двери провожая.

Внизу в самом деле на скрипке играли: худенький мальчонка, сам что смычок льняной. Нежно скрипка звучала, светло, тепло да печально; ровно песнь журавлиная прощальная. Инда компании веселые поутихли, заслушались, головы удалые склонив. Сумарок постоял немного, оставил малую денежку, во двор выбрался.

Вдохнул воздух чистый, первым морозцем прокаленный.

За ухом пса потрепал, угостил косточками, что со стола припас.

Прислушался: скрипка плакала, лаяла в чужом дворе собака, нестройно пели на другой улице. Стука не было.

Оглядевшись, белкой забрался по столбу на крышу навеса, с него сиганул на маковку стога: утром хозяин воз пригнал, да покамест не разобрал.

Там устроился на спине, под голову куртку сунул.

Низкие, крупные звезды висели, точно яблоки зимние; которые цветастые-мохнатые, которые бледные да строгие; вот тень проползла – Качели Высоты отметились.

Ни кола ни двора, вспомнились Сумароку слова Красноперки.

– Ну, кол-то у меня, положим, есть, – сказал шепотом и сам себе посмеялся.

Вытянул руку, ловя браслетом звездные лучи.

Провел пальцами по гладким пластинам, задумался и еле слышно проговорил:

– А двор… Можно попробовать.

Зимний жемчуг

Во все лопатки несся, земли под ногами не чуя. Мало – смерть затылок холодила, по пятам следила, ломала с хрустом подлесье да чапыжник… Сумарока то выручало, что ноги длинные, что молодой-удатный, да что сноровку имел по лесу, по бездорожью во весь опор мчаться, ровно лось сохатый.

Одним дыханием летел, а все же не поспел самое малое – выскочил к берегу, а реки-то и нет.

Лишь след от тулова змеиного, листом мерзлым да первым снегом забросанный. Не сумел задержаться, так и сверзился с наскоку, клубом покатился, благо, не попала в бок ветка-рогатина али камень под голову. Поверху выломалось с ревом, с тяжким, хрипатым дыханием…

Сумарок вскинулся – и столкнулся глазами с кнутом. Коза ведала, как тот у водороины оказался.

Смотрел сверху, щурился насмешливо.

– Привет, – сказал.

– Привет, – просипел Сумарок, против воли чуя нахлынувшее облегчение.

Кнут же выпрямился, поглядел на суща: оный и замер на склоне, зачуяв перемену.

Подался назад, а кнут вперед шагнул.

Сумарок закрыл глаза, на спину откинулся. Теперь и дух перевести можно было.

–... кафтану-то, мясопустому, уже и в спячке бы зимовать, а вишь, шатался… Его я срубил, да не дотумкал, что шуба рядом бродит. От нее к реке бросился, помню, река тут была, Уклейка. Вот что она змеиная, того не знал – перекинулась, сволочь, переползла, куда как не вовремя.

– Шуба с кафтаном завсегда по осени да весне вместе охотятся, летом и зимой розно: один в спячке лежит, второй округ кружит. – Молвил Сивый задумчиво. – Мне вот интересно, что ты думал дальше делать, реки-то на месте не оказалось?

Вздохнул Сумарок.

– Что делать, рубиться бы стал.

Сивый фыркнул на то.

– Покажи мне оружие, годное шубу пробить.

– Шубу пробивать на что? – Возразил Сумарок. – Глаза, нос да пасть горячая, туда бы и целил.

– Покуда она бы тебя харчила, ага. Куда как сподручно.

– Сивый, а? Чего ты начинаешь. Обошлось же.

Подставил пальцы бабочке теневой, что из листьев выбралась да на руку села. Щекотно лапками зацепилась, усами закачала.

– Таимный ты человек, Сумарок. Я еще в первую нашу встречу ключ тебе вручил, так хоть бы раз попытал, на выручку позвал.

Сивый потер скулы. Тряхнул головой, убрал ото лба волосы. Сумарок следил краем глаза. Сивый обычаем в одном и том же ходил, но к зиме вздевал куртку с головной накидкой, мехом отороченной. Всегда любопытно было Сумароку, что за мех такой: чудно переливался, шел к серым глазам, к железным волосам.

– А случись на моем месте человек иной, корыстливый?

Сивый хмыкнул.

– Убил бы, да дело с концом.

Сумарок глаза закатил, спросил другое:

– Сам что здесь забыл?

– Охочусь. Кочергу слежу, али талуху-рваное брюхо, следы схожие. А ты?

– Толки дурные про лугар здешний молвятся, про Уточку. Люди пропадают. Отчего, почему – не доискаться. Или сущ новый объявился, или хворь эндемичная, или свои же прибирают.

Сивый бровь поднял.

– За этим и шел?

– Ну.

Сумарок вытянул ноги, откинулся на руках. У огня хорошо было. Ночь ночевать устроились в балке старицы, от ветра защита, да и будто теплее…

Сивый посмотрел на черное от мороза небо, скупо роняющее медленный, холодный снег.

Так сказал:

– Край осени, Сумарок, а ты все по лесам-полям колобродишь. Иной раз глянешь, так юша юшей! Или не сыскал пристанища?

– Не срослось.

– Про зимник думал ли?

– С ума не скидывал, – признался Сумарок. Сел ровно, кашлянул. Подобрал в руки веточку, принялся крутить. – Так… Приглядел один, над рекой, у леса доброго, сосняка. Соседи не близко живут, вроде все люди хорошие. Мимо ни езды, ни ходу, тихо. Думаю, возьму до весны.

– Дело, – кивнул Сивый. – Я спрашивал знатцев-плотников, молвят, лес под сруб загодя готовить надо. Вот зимой, делом не волоча, и возьмемся, если так решил. Место только укажи. Ну то есть… Если ты хочешь, чтобы мы знали, где проживать-хорониться удумал. Твоя воля, можешь втайне оставить, под своз сруб возьмешь.

Сумарок уперся локтями в колени, подбородок на кулаки пристроил.

– На что мне целый дом, Сивый, если я в нем один мыкаться буду?

Сивый головой вскинул, глаза распахнул. То же выражение на лице его было, что Сумарока всегда сбивало: уязвимое, человеческое. Недоверие, с надеждой цепко сплетенное.

– Не боишься, что убьем друг дружку в соседях-то?

Сумарок плечами повел. Держался ровно, а рот от волнения пересох, будто корпией набили.

– Ну вот за зиму и обвыкнемся. Как Степан говорил, реп… репетиция?

– Демо-версия, – фыркнул Сивый.

– Ну так что? По рукам, кнут?

– Идет, чаруша, – оскалился Сивый.

Руку протянул, и Сумарок по раскрытой ладони своей пятерней ударил. Странный обычай, но чаруше он нравился.

***

Ирфа на животе лежала, плямкала в воде пальцами. Студена водица в Утице, густа от мороза, ровно каша масляная… Снежура – зиме с жира, старики говорили.

Холода Ирфа не боялась, легко рядилась и зимой, и летечком. Что мороз! Вот от жары поди укройся.

Тихо было. Кто на промысел ушел, жемчуг зимний собирать, кто по хозяйству колотился. Вдруг – голоса чужие. С вязиги доносились, что шнурком землю матерую да Уточку вместе держала. Ирфа голову повернула, вскочила, одежду одернула, расшиперилась. Очелье поправила, рясны – сама мастерила, с пухом лебяжьим, с жемчугом.

Негоже перед чужаками неряхой-распустехой показываться, что о лугаре подумают? Уточка, может, и малое место, но славушка о нем добрая идет. И как не идти, коли здесь жемчуг ловят-сбирают, а кажна жемчужинка ровно вишенка, крупна да наливчата?

Вот, показались пришлые. Было их двое, оба пешие, оба молодцы, один высокий, второй пониже да летами моложе.

Будто жеребенок каурый, солнечный, подумала Ирфа, улыбнулась приветно.

Рыжий улыбкой откликнулся, поклонился.

– Здравствуй, красавица. Верна ли дорога, здесь ли Уточка?

– И тебе путь-дорога, молодец, – Ирфа в ответ поклонилась, ладонь к сердцу прижала. – Здесь она и есть. Али ищешь кого?

Загляделась невольно. В Уточке мужеский пол ровно на одну колодку делан был: и стар и млад белобрысы, с глазами прозрачными. У гостя же волосы в хвост были стянуты, так и сверкали. И глаза горячие, синие, как морозец-цветок, что лугар под конец осени узорчатым полотном покрывал.

На спутника его не осмелилась прямо смотреть, только мельком оглядела. Нешто кнут, подумала испуганно.

Волос пепельный, лицо острое, нелюбое.

Глянул в ответ – точно холодными ножами к коже.

– Нам бы пристать на ночь-вторую к кому. Может, знаешь дом какой гостевой?

– Как не знать, молодец. Пойдем, сведу.

Лугар Уточка всему Сирингарию известен был.

Не как прочие лугары да узлы встал. Сказывали, изначально плыл он привольно, сам по себе, по большой воде, а случалось – нырял. От того Уточкой его люди прозвали, от того стереглись дома ставить, хозяйство заводить. Из чего сотворен был, одна Коза ведала, а не росли поначалу на нем ни травы дикие, ни древа. Потом пришли кнуты на выручку людям, на сворку посадили Уточку, подперли камнем да железом.

Потихоньку обжили Уточку птицы да звери, землицы нанесло, а там и люди поселились. Открылось тут же озерцо, ровно родничок на темени. А в озерце том жемчуг родился, да такой баский, что по всем войдам-дебрям прославился.

Самый лов как раз под конец осени наступал. После уже добычу на ярманки отвозили, а много тут же сбывали: не было нехватки в покупщиках, налетали, что щуки на мотыль.

Дом гостевой под них и состроили. Знатный, поместительный, в два подъема, да с подызбицей, да с просторным двором. Держал дом Гордиян, мужик на возрасте, из пришлых: голову инеем побило, а все осанист, хваток, крепок.

Покуда по улице шли, всякий встречный глаза пялил. Ирфа гордо голову держала. Рыжий оглядывался с интересом; спутник его будто сквозь глядел. У въезда остановились.

– Вот, молодец… прости, не ведаю имени твоего да батюшкиного.

– Сумарок я, – просто сказал парень.

– Сумарок, – Ирфа улыбнулась робко, – я Ирфа.

Сумарок голову склонил.

– Чать, ты не из местных?

– Обмен я, – Ирфа опустила глаза. – Жемчужная невеста.

Кнут фыркнул сильно, точно конь. Ирфа ажно вздрогнула. Голоса его до сих пор не слышала.

– А скажи, Сумарок, по какой надобности ты… вы к нам пожаловали?

– Всякое люди толкуют, проверить надобно.

– Не всякому верь, что плетут, – тихо сказала Ирфа.

Сумарок прищурился. Только сейчас разглядела Ирфа, что один глаз, с солнечной стороны, у него будто не совсем человечий.

– Или ведаешь что?

Ирфа быстро огляделась.

Молвила громко, напоказ.

– Мои работы по всему Сирингарию хвалят, добрый молодец. Из первейших я низальщица-мастерица. Уж коли будет твоя воля, так вечерком снесу к тебе примеры, чтобы не думал, что зря бахвалюсь.

– Приходи, коли так. Приноси работу. Авось, что глянется.

Улыбнулась Ирфа, поклонилась еще да прочь зашагала.

От сердца отлегло, на душе ровно пташки запели. Неужели привела Коза избавителей?

Комнатку хозяин отдал добрую, опрятную. Сторговались быстро. Хозяин все на кнута косился, и, думалось Сумароку, вовсе без платы готов был и кров, и харч поставить, но тут уж чаруша решал.

– Что значит “обмен, жемчужная невеста”? – справился Сумарок первым делом, как скинул пестерь да куртку.

Кнут к окну отошел, зачем-то откосы потрогал, на потолок взглянул задумчиво.

– Ты зимний жемчуг видал?

– Слова знакомые, а видел ли…

– Да у каждой девицы при богатых родителях али муже-толстосуме венец тем жемчугом расшит, или ошейник заткан. – За горло себя прихватил. – Ну, ожерелок. У Калины нашего тоже порядком навешано, как клещей на собаке…

Сумарок лоб потер, нахмурился.

– Это который с вишню, что ли?

– Он и есть. Здесь родится, после по всему Сирингарию расходится.

– А зимний отчего? Знаю я его и красным, и зеленым…

– Зимой урожай снимают.

И, видя Сумароково недоумение, растолковал:

– Озеро тут лежит, Утица, по лугару прозвали. Глубокое, холодное, питают его ключи подводные. Сказывают, вовсе дна в иных местах нет, то памятка от Колец Высоты. И давным-давно от тех Колец пакость какая начала местную рыбу губить. Та в смертной муке аж на берег выбрасывалась, ловцы смотрят – вся в наростах-бубенцах… Как есть, чешуя сплошняком жемчугом усыпана. Ну, что, срезали да продали. Так всю рыбу извели, а после смекнули, что дряни этой без разницы, на чем жить, лишь бы живое…

Сумарок брови свел, догадываясь, к чему кнут ведет.

– Коров загоняли, овец… А оно, видать, с разбором оказалось, больше к иной органике пристрастилось.

– Дай угадаю, – кисло вздохнул Сумарок. – Людей топить начали?

Сивый зубы железные показал, будто угадал Сумарок шутку веселую.

– Поначалу. Сетями опутывали, камнями набивали, да в воду с лодок. А потом уже приметили, что более всего кости ей по нраву. Тут проще стало, костей-то много по Сирингарию лежит. Жемчуг сей органогенный как есть…

Сумарок промолчал.

– А жемчужная невеста, значит, сбыли девку в оплату за бусинки перламутровые, чтобы натурой отработала, а после смерти костями послужила.

– Люди, что жемчуг торгуют, знают ли про кости?!

Кнут легко плечами повел.

– Даже если знают, их ли печаль? Золото тоже в крови купается, а все же не медью пахнет, рук не марает.

Вздохнул чаруша. От еды отвернуло, хмуро пальцами постучал.

– Значит, нынче озеру людей не жертвуют. Отчего же пропадают?

Кнут подпер кулаком острый подбородок, глянул из-под ресниц.

– Вот явится девчонка твоя, ясочка, у ней и пытай.

– А ты что?

– А я, Сумарок, свою добычу веду.

Озеро как озеро, думал Сумарок.

И правда, ровно уточка: круглое, серое с пестринкой, да ровно с жирным блеском.

Дивно, правда, что волна в нем больно густа плескалась, ровно со снегом круто замешана. Ранехонько бы, кажется, для ледостава.

Чахлый перелесок поодаль тянулся. Плохо здесь живая трава росла, будто не кормила ее земля, а последнее дыхание пиявила.

Смотрел чаруша, как ловцы жемчуг добывают. Тянут сети, а в сетях тех – кости. На берег свозят, на берегу уже бабы да девки скребцами те кости шоркают, на холстины жемчуг срезают да прочий сор наросший. Ребятня летами пожиже перебирают соскребки, дрянь в огонь кидают, жемчуг – в корзины. Рядом мастерицы с иглами, те жемчужинки сразу же колют, покуда мясо каменное мягко.

Сумарок, испросив дозволения, покрутил в пальцах добычу. Обыкновенные вроде бусинки. Холодные, гладкие, все круглые… Которые белы, которые – с мерцанием золотым али багряным, а иные и ссиза-черные…

Окинул взором берег. Видать, весь лугар тем промыслом кормился.

На него, чужанина, косились, но не гнали. Попривыкли к праздному любознательству.

Кости пустые чаруша тоже оглядел: человечьих среди них не было, все коровьи, лошадиные да дикие, крупные мослы. Иные вовсе не признал.

Кости те в отдельную кучу стаскивали.

Вернулся ни с чем: замолаживало, наново снег повалил, муравьиный, мелкий да колкий. Солнце так и не проглянуло; будто рядно небо затянуло.

Кнут как ушел, так не показывался.

А к сумеркам и впрямь Ирфа заглянула.

С поклоном подступила: Сумарок как раз в общей горенке сидел, над взварцем куриным размышлял. Завидел гостью, встрепенулся.

– Хлеб-соль, – молвила Ирфа, улыбаясь легко, – как уговорено, на погляд свое поделье принесла. Угодно ли взглянуть?

– Давай наверх? Ты, чай, голодна? Я горячего спрошу, чтобы поставили.

Ирфа поклонилась с благодарностью молчаливой.

Сумарок вздохнул про себя. Знал эту голодную тень под скулами, особый блеск глаз. Сам порой досыта не ел, но то он, чаруша, а тут девчонка совсем молоденькая, тощая, ровно стень…

– Молви прямо, добрый молодец, ты мормагон? – шепнула Ирфа, когда в комнату зашли.

– Чаруша я, рангом пониже, – улыбнулся Сумарок.

Девушка смутилась.

– Прости. Не хотела уязвить. А спутник твой, он, верно, из кнутов?

– Здесь угадала.

Ирфа поставила на лавку малый сундучок, увязанный в платки. Сама озиралась, не знала, видно, куда приткнуться. Одета навроде справно, да больно легко: кафтанец короткий, сапожки тонкие.

Сумарок за стол позвал. Наперед испросил у хозяюшки снедь горячую да чай свежий.

Поглядывал на гостью вечернюю. Ирфа, хоть и дичилась, хороша была непривычной, странной красотой. Волосы густые, гладкие, жемчужные, в частые косы заплетенные; а кожа при том – смугла, точно орехом натертая. И глаза зеленые, словно тень ракитовая, к вискам вытянуты, как у важенки. Голова не покрыта; очелье ловко высокий лоб охватывало, а к самым плечам рясны спускались-лились, искрили, звенели приманчиво.

Стройна девушка, в движениях проста и порывиста…

– Откуда ты тут такая, Ирфа? Птица залетная?

Рассмеялась Ирфа смущенно:

– Мать моя плясовицей была, из страны солнечной, морской. В нее я темная. Отец торги завел, зимний жемчуг в далях наших в большой цене, а тут – ровно бросовый… В уплату лугару меня и оставил. Я тут сыздетства, попривыкла.

– Своим коштом живешь?

– Тетка младешенькой к себе взяла. Добрая, только хворая. Я ей по хозяйству помогала, ходила за ней, она меня как дочку полюбила, в обиду не давала, весь живот свой мне отписала.

– Жених есть?

Потупилась девушка, головой покачала.

– Я тогда не слукавила. Мастерицей слыву не из последних. Низаю, шью-вышиваю. Хорошо мое изделие расходится. Вот, думаю скопить поболее да в узел податься, там ремеслу своему прилежно выучиться.

– Дело доброе.

За такими разговорами поснедали. Ирфа постепенно робость преодолела, заговорила громче.

– О чем поведать тебе хотела, Сумарок. Люди тут разные проживают, скрывать не буду, но все больше не злые, к труду усердные, покойные. Никогда не попрекали меня чернотой, слова злого не молвилсь в спину… А только в последнее время ровно хворь какая нашла: зачали иные, едва солнце, к берегу приходить. Встанут и смотрят. Сами едва одеты, но у каждого ровно шорки-наглазники. Постоят так, уходят, а кости пустые куда-то в лесок тащат… Я пробовала спрашивать, так дивятся, смеются, ровно и не помнят ничего. В лесок ходила, не нашла ничего. А еще седмицу назад люди с узла приезжали, перекупы, загодя хотели приглядеть товар. Так и пропали. Ах, Сумарок, не важивалось прежде такого!

Сумарок слушал со всем прилежанием.

– А люди что на такое молвят?

– Ровно и не случилось ничего. – Вздохнула Ирфа.– Как первый снег с крыш долой. Не знала кому сказать. Чует мое сердце, Сумарок, злое дело затевается, непокойно мне за соседушек.

– Благодарю, Ирфа, что до тонкости все обсказала. Теперь хоть ведомо мне, за какую ниточку прежде тянуть…

Задумчиво браслет погладил.

Ирфа на него взгляд обратила.

– Чудесное у тебя украшение. Не видала прежде такого. Разрешишь ближе глянуть?

– За погляд денег не берут, – улыбнулся Сумарок, руку вытянул.

Девушка с любопытством перстами тонкими по браслету прошлась.

– Дивно! – воскликнула. – Не вижу смычек-перемычек, швов не вижу. А как снимать его?

– Никак, – рассмеялся Сумарок. – Сколько ношу, ни разу не спадал. Как влитой. А ты свое поделье покажешь, раз принесла?

Ирфа запираться не стала. Открыла сундучок, на поставец складной выложила богатства. Увидел Сумарок, что не пустые слова о мастерстве своем Ирфа роняла: и впрямь, тонкая работа себя обнаружила, красота затейная.

А тут и мысль на ум пала.

Достал из пестеря пучок проволоки цветной, что еще с Грай-Играй припас.

– Вот, гляди. Как думаешь, можно ли из этих заготовок поделку какую собрать?

– Браслетку?

– Мм, допустим.

Ирфа проволоку осмотрела, потянула, на сгиб покрутила, ногтем поскребла. Задумалась.

– Можно. Вот ежели с жемчугом да шнурами кожаными перемешать-заплести, красиво будет. У меня как раз есть свободный, и не из Утицы, речной. Не такой крупный, не такой нарядный, но мне он больше по сердцу.

Так сидели, покуда показывала-рассказывала Ирфа, как плетение творить. Сроду Сумарок эдакой тонкой работы не знал. Но суть верно ухватил, купил у низальщицы жемчужинки да прибор для работы.

– Я так не скоро управлюсь, – сказал, головой качая.

– К сроку поспеть надобно? Могу подсобить.

– Благодарю, а только сам собрать хочу. Ничего, аккурат к Зимнице поспею.

Рассмеялась на то Ирфа:

– Ох, Сумарок, много раньше! Ты прилежный, пожалуй, и за ночь управишься!

Улыбнулся Сумарок девушке. Справился, где живет, обещался заглянуть-проведать, да рассказать, что вызнал…

Уже на пороге, за скобу взявшись, обернулась от двери Ирфа:

– Благодарю, чаруша, что выслушал, смехом не прогнал. Долго я влаялась, долго мыкалась. С тобой поделилась, будто легче стало.

С тем и ушла.

Сумарок же засиделся, увлекла работа непривычная. Трудился, покуда глаза не заломило.

Как лег, сразу уснул – разваляло с дороги. Пробудился же, когда качнулся воздух, когда ощутил подле себя присутствие.

– Тише, это я, – успокоил кнут.

Сумарок выдохнул, обратно вытянулся. Справился сонным голосом:

– Узнал что?

Сивый неопределенно хмыкнул.

– Думал я или талуху повстречать, или ведьму-кочергу, а тут что-то иное рисуется. У тебя как?

– Ирфа приходила…

Кнут фыркнул.

– Кто бы сомневался.

– Приходила, речь говорила. – Не дал себя сбить Сумарок. – Молвила, что иные из лугара странно себя вести зачали. Ровно сами себе не хозяева.

– Ну? – Кнут нетерпеливо щелкнул пальцами. – Детали, напарник?

– Не нукай, не запрягал, – ответил Сумарок, но продолжал.– Сказывала, что к озеру ходят, стоят, смотрят без цели, ровно коровы на лугу… Все в одних рубашках, и не холодно им. Будто шорки на головах, как у лошадей наглазники. Стары кости, оглодки, что после лова остаются, зачем-то сбирают да куда-то в лес тащат дружно, ровно мураши.

Сивый вскинулся.

– Кордицепс?

– Знаешь, что, – обиделся Сумарок. – Сам ты…

– То гриб, что через споры у мураша на голове прорастает да им правит, – терпеливо скрипнув зубами, пояснил Сивый. – Ровно возница.

– Думаешь, людей кто-то… Что-то под свою волю загребло?

– Может статься. – Кнут задумчиво языком щелкнул. – Но лучше бы ты спросил девку, чего она сама по зорьке на берегу холодном забыла. Едва ли рыбку прикармливала… Да куда ты?

– Как куда? Возницу искать!

– Ох, Сумарок, беда мне с тобой. Сказала же твоя мастерица, что утром они все у озера трутся. Значит, утром и пойдем. Проследим, куда кости тащат… А пока отдыхай.

– А ты что?

Кнут переплет показал.

– А я вот, покуда про поляницу прекрасную да князева сына почитаю, Степаново творение. Угар-мужик, понесло его в дебри…

– Добро,– Сумарок зевнул, к стенке отвернулся. – Только, прошу, ногой не стучи и песни свои не пой. А иначе расскажу, кто там главный злодей-чернодей.

– Это низко.

– Довольно высоко, – пробормотал Сумарок, усмехнувшись.

Уснул все же под песню вполголоса, о достославном великомогучем Воеводе Шестопере. Длинная была песня, бойкая, о том, что в какие бы одежды ты ни рядился, под чьими бы знаменами ни бился, не сравниться тебе с самим Шестопером, первейшим да спорым…

Очнулся на спине. Глаза открыл – темно еще. Шевельнуться никак, ровно все тело колодой обратилось.

А на потолке, прямо над ложницей, сидело что-то. Смотрело. Навроде человек, навроде нет. Голова к спине повернута или маска какая на затылок вздета, не мог сообразить-разобрать спросонья. Держался сущ за матицу ногами-руками, приник телом к дереву, ровно жук.

Сумарок все силы напряг, рванулся – только засипеть получилось. Сущ же застучал руками-ногами, споро к нему подбираясь… И тут замер.

Увидел Сумарок, как на потолок легко кнут впрыгнул, как присел, оскалил зубы железные, прянул – и отхватил голову уродливую. Вздрогнул чаруша, закрыл глаза… А открыл – тут и утро.

Потер лицо, глянул на потолок – ровно не было ничего. Вот видение Сонница причалила.

Пока умывался-собирался, дочка хозяйска, озорь-девка, смешливая да рябая, споро завтрак собрала, поставила промеж прочего миску с орехами. Не простыми, а красными, теми, что из-за моря везут.

Только вот чем колоть, Сумарок сообразить не мог: не каблуками же скорлупу гвоздить.

Тут и кнут пожаловал. Сел за стол, поглядел за Сумароковыми метаниями.

– Чего вертишься, что ищешь?

– Да вот, орехов наколоть хотел…

Сивый молча взял в горсть парочку, сжал кулак.

– Ты, верно, помирать будешь, а все ни о чем меня не попросишь.

– А лбом сможешь?

– Кое-чем иным смогу, да ты, пожалуй, на то и глядеть не захочешь, не то что после есть, – оскалился Сивый.

Сумарок фыркнул, не сдержавшись, рассмеялся.

– Ужас какой, но любо. Твоя взяла.

– Рано тебе еще со мной тягаться, – усмехнулся Сивый.

Откинулся на скамью, наблюдая, точно кот. Знал Сумарок, что кнуты могут пищу или воду брать, да нужды телесной в том у них не было. Вот и сейчас кнут орешки колол-катал, развлекал досужим болтаньем: чаруша толком есть не мог, все смеялся.

Амуланга как-то дразнилась, что у них на двоих поровну ума, оттого и сошлись. В точности как орех красный, что будто из двух половинок клееный.

Под конец, Сумарок, решившись, вытащил из кармана поделку.

– Чтобы долго не ходить. Мы навроде не чужие друг другу, а подарок памятный у одного меня. Вот, чтобы уравновесить…

Сивый бросил взгляд на поделку, смех бросил, нахмурился, постучал ногтями.

– Нельзя, – бросил отрывисто, будто сердито, – кнуты человеческие цацки не носят. Все что на мне, на Тломе сработано-спроворено. Не полагается на себе иметь что-то, хлебным скотом деланное. Лучше девчонке придари, не зря ж покупал-тратился…

Сумарок глаза отвел, обратно убрал.

– Добро, – сказал, – благодарю за компанию, а все же, пора мне к берегу идти.

***

– Не соврала твоя девка, и впрямь, стоят…

– С чего бы ей обманывать?

Близко не подступали. Но, кажется, могли вовсе не затаиваться: никто и головы не повернул.

Как Ирфа говорила, стояли люди рядком у самой кромочки. Все – в ночном, спальном. И глаза прикрыты щитками-лопаточками, как у лошадей. Крепились те щитки к венчикам жемчужным.

На лунный бег подумал бы Сумарок, кабы не толпа. Ночами поодиночке все же бродят, а эти дружно притащились.

Постояли так, глаза тараща, затем дружно развернулись, прочь пошли.

Кнут с чарушей – следом.

Уж мог бы Сумарок один обойтись, но Сивому тоже было интересно, да и не спрашивал особо…

– Взгляни-ка! – воскликнул Сумарок, на озеро оглянувшись.

С воды шел-стелился туман, ровно падымок по осени. Жемчужный, переливчатый, плотный – другого берега не разглядеть. О таковом Ирфа не толковала.