Текст книги "Любовь и невроз. Путеводитель по вашей истории любви"

Автор книги: Евгения Карлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5. Потерянные части «Я»

В процессе социализации мы приспосабливаемся к другим людям и внешнему миру. По мере того как ребенок растет рядом со значимыми взрослыми, какое-то его поведение находит их одобрение, а какое-то – нет. Дети рождаются с определенными потребностями и качествами. В зависимости от социальной ситуации, особенностей внутриутробного развития, протекания родов и своего темперамента, они более или менее активны, спокойны, чувствительны и эмоционально стабильны. Ребенок – не плохой и не хороший, как и его потребности и поведение. На любое поведение или реакцию есть свои причины, о которых родителям необходимо знать. Например, младенец голоден – он заявляет об этой потребности плачем, но разные родители реагируют на такой плач по-разному. Или ребенок побаивается незнакомых людей (родная бабушка мо-жет быть для него незнакомой, и малыш может плакать при ее попытке взять его на руки), но и в этом случае реакция родителей бывает очень разной: от понимания и предоставления времени привыкнуть к новому человеку до обвинений и попыток пристыдить.

В зависимости от картины мира, от представлений о задачах воспитания и том, что «нормально», а что нет, от собственного эмоционального состояния, взрослые, принимающие участие в воспитании ребенка, какое-то поведение ребенка поощряют, а какое-то – запрещают. Постепенно у ребенка формируется понимание того, «что такое хорошо и что такое плохо». «Хорошее», одобряемое родителями, он развивает сильнее, тогда как «плохое», неодобряемое конкретно этими родителями, может пытаться гасить в себе, осуждать, вытеснять.

Примечательно, что иногда «плохим» в одной семье становится какое-то качество или поведение, которое в другой семье поощряется. Например, в своей работе мне неоднократно приходилось встречаться с тем, что «плохой» оказывалась интроверсия ребенка (бо́льшая ориентация на свой внутренний мир, чем на внешний, стеснительность, некоторая замкнутость). Наибольшим нападкам она подвергалась в семьях родителей-экстравертов или перевоспитанных интровертов, также когда-то пострадавших от непринятия своей природы.

Так, отец тринадцатилетней Ани очень переживал из-за необщительности дочери: обучал ее, как нужно вести себя со сверстниками, как вызвать их расположение, как хитрить, как «подкупать». При этом самой Ане для общения вполне было достаточно од-ной близкой приятельницы и круга семьи. Школу она не любила, зато обожала после школы рисовать и писать рассказы, чему посвящала бóльшую часть своего времени. Однако из-за постоянных нападок отца и критики матери, также «натаскивающей» Аню на светское общение, девочка становилась все менее уверенной в себе, утверждаясь в мысли, что с ней точно что-то не так: что все нормальные люди общительны, что в рисование она «сбегает», а если бы научилась общаться, то все бы встало на свои места и в жизни ей было бы намного легче.

Разговаривая с Аниным папой, я узнала, что в детстве он тоже был замкнутым ребенком, что, погружаясь в свои мысли, становился рассеянным, из-за этого одноклассники часто посмеивались над ним. Его отношения со сверстниками складывались плохо. Сначала он приспосабливался тем, что замалчивал обиду, потом «нарастил кожу», научился быть хитрее. Когда стал зарабатывать, начал располагать к себе за счет денег. Через жесткую самодрессировку он преодолел стеснение и, на контрасте с внутренним состоянием, научился держаться дерзко, что вначале давалось ему с огромным трудом. Он делал все то, чему сейчас из собственной детской боли и страха за ребенка пытается обучить Аню. Он продолжает верить, что многие врожденные качества Ани плохи, обесценивает и не принимает в ней то, что не принимает в себе. Ее замкнутость и погруженность в свой мир болезненно напоминают ему о его собственных вытесненных качествах и переживаниях. Таким образом, чтобы выжить в этой конкретной семье, чтобы получить одобрение именно этих родителей, Ане приходится многое в себе подавлять.

Если бы Аня родилась в творческой семье, где родители реализовали себя, принимая собственную интроверсию, где ориентация на внутренний мир не обесценивалась бы, а рассматривалась бы как важный ресурс, то отношение Ани к самой себе было бы иным, с бо́льшим принятием и уважением к себе.

Кроме личностных особенностей, каждый человек обладает множеством потребностей. Выделим несколько наиболее важных потребностей ребенка.

 Безопасная, надежная привязанность: потребность в безопасности и стабильности, возможности доверять родителю, чувстве принадлежности.

 Свобода в проявлении своих чувств: возможность делиться своими самыми разными эмоциональными состояниями без угрозы отвержения, наказания, порицания. В данном случае важно именно выражение (хотя и не в любой форме) – без ожидания, что другие люди обязательно будут менять свое поведение из-за предъявленных эмоций.

 Реалистичные ограничения: потребность в определенных границах, что обеспечивает чувство безопасности и предсказуемости. Эту потребность можно удовлетворить через обучение самоконтролю, соответствующему возрасту ребенка.

 Автономия и компетентность: потребность в свободе и возможности самому выполнять подходящие по возрасту задачи.

 Спонтанность и игра: возможность быть творческим, вести себя спонтанно, свободно проявлять себя без риска отвержения, критики или наказания.

В ходе развития ребенка даже хорошим родителям не всегда удается удовлетворить все его потребности (впрочем, такая задача перед ними и не ставится). А потому, в той или иной мере, большинство выросших мальчиков и девочек выходят во взрослую жизнь с определенным «голодом» – потребностями, которые остались неудовлетворенными. Острый голод часто проявляет себя как психологическая незрелость и попытки дополучить свое во взрослом возрасте за счет другого человека, который назначается на роль папы или мамы. Умеренный же голод мотивирует к активности, самостоятельному поиску «пищи», вступлению в отношения с другими людьми, расширению своего мира – без жажды быть «усыновленным» или «удочеренной».

Но ничто не умирает в нас до конца. Наши потерянные части и «неудобные» потребности продолжают жить в нас, будучи глубоко вытесненными. Они дают о себе знать, проявляясь соматически (через тело, его зажимы, болезни, навязчивые действия) и психологически (в виде, казалось бы, беспричинных чувств: необъяснимой тоски, зависти, злости, блуждающего чувства вины и тревоги). И порой случается так, что мы неожиданно обретаем контакт с вытесненными частями. Подобные встречи могут возникнуть при чтении особенной книги, просмотре фильма, в неожиданно пробудившихся воспоминаниях, которые навеяли музыка или запах… А иногда мы встречаемся со своими потерянными частями через других людей.

Такие люди вызывают сильные чувства. Мы можем восхищаться ими или завидовать, беспричинно злиться на них или обожать. Часто в их присутствии возникает целая гамма противоречивых эмоций: от восторга до бешенства. Они будоражат и поднимают то, что было давно забыто: неиспользованные возможности, забытые мечты; они – те, кем мы не рискнули стать.

В обществе осуждается зависть. Это то чувство, в котором мы не любим себе признаваться, пытаясь скрасить его и оправдать – например, добавляя слово «белая». Но белой зависти нет, есть просто человеческая зависть. Она метко попадает в наши неудовлетворенные потребности и способна рассказать о сокровенном: тайных желаниях и несбывшихся мечтах, о том, в чем мы не были достаточно настойчивы, что обесценили, назвали незначимым и неважным. Снова и снова зависть напоминает о потерянном и нереализованном, поднимает тоску по несбыточному.

Люди, вызывающие в нас сильные чувства, чаще всего неосознанно позволяют проявиться забытому, невостребованному в нас. Рядом с ними мы «оживаем», или в нас «оживает» когда-то брошенный Внутренний Ребенок, чьи мечты и стремления были преданы в угоду социальной адаптации.

Бывает, что в будоражащем нас человеке есть то, что когда-то было и в нас, но он, в отличие от нас, сумел сохранить это и развить. Мы обнаруживаем, что он разрешает себе то, что мы не позволяем себе. И часто именно это злит и возмущает. «Да как он смеет?! Ведь я себе этого не позволяю!»

Бывает, что этот человек дает возможность забытому проявиться. Своим поведением, своим способом жить он словно говорит: «Послушай, с тобой все в порядке! Проявляйся! Будь смелее! Я не осуждаю тебя. Ты мне нравишься разным».

Он может восхищаться тем, что другим было безразлично. Замечать то, что другие не замечали. Или своей собственной беззащитностью и уязвимостью может способствовать раскрытию в нас силы и смелости.

Он не морализирует, а слушает и слышит, понимает, удивляется. Или просто любит, интересуется, умеет быть гибким, отказавшись от шаблонов, от «правильного» и «неправильного». В нем нет категоричности и осуждения. С такими людьми легко и нестыдно быть рядом. Часто в таких людей мы влюбляемся (и/или потихонечку влюбляемся в себя рядом с ними).

Возможность вернуть рядом с другим человеком потерянные части «Я» является одним из механизмов влюбленности и любви. В этом смысле мы выбираем не только и не столько конкретного мужчину или женщину, но то, какими мы можем быть сами рядом с этим человеком. Мы выбираем себя рядом с ним.

Глава 6. Потребность во внимании, эмоциональный голод и манипуляции

Потребность во внимании является одной из базовых: как наше тело нуждается в пище, так нашей душе необходимо внимание других людей. Это заложено в человеческой природе, ведь до определенного возраста для ребенка остаться без внимания – значит погибнуть. Человеческий детеныш крайне уязвим, и чувство беспомощности – для него основное. Младенец требует постоянного внимания взрослого, от которого зависит его жизнь. И для того, чтобы взрослый откликался, природа наделила младенца умилительной внешностью, особенным запахом и пронзительным криком – одним из самых трудновыносимых звуков. Любой психически здоровый взрослый инстинктивно хочет откликнуться на крик младенца, даже если плачет чужой ребенок. Природа вынуждает нас заботиться. Так работает биологическая программа.

Дети, которым не хватает позитивного внимания, готовы согласиться и на негативное, но только не на равнодушие. Это относится и к «детям» постарше, особенно психологически не повзрослевшим «мальчикам» и «девочкам». Ребенок, которому не хватает внимания, добьется его любыми способами. Более того, на подсознательном уровне он точно знает, на какое его поведение родители, а впоследствии и другие люди, реагируют сильнее. Его и использует.

Родители всегда хвалили Соню за послушание и считали ее хорошей девочкой. В стремлении соответствовать она, и будучи взрослой, старается всем понравиться. Но ее новый друг не ценит этого: не понимает, почему Соня не говорит о своих желаниях, почему не проявляет себя. Ему Соня кажется скучной и зажатой.

* * *

Маше нравилось жить в своей семье, хотя во время работы с психологом она поняла, что во многом ее идеализировала. Она была младшей дочерью и чувствовала теплую заботу матери. Бóльшая часть этой заботы проявлялась через кормление. Если Маше становилось грустно, то мама очень беспокоилась и всегда старалась побаловать ее чем-то вкусненьким. «Пойдем я налью тебе чайку» или «на тебе пирожное» – обычно так отвлекала ее мама от невзгод. Мама готовила прекрасно и много, и с раннего детства Маша привыкла переедать, но в этом семья не видела никакой проблемы. Сама мама никогда не была стройной и говорила, что и у нее, и у дочерей просто широкая кость.

Когда Маша выросла, она стала переживать из-за лишнего веса, однако, когда ей становилось тяжело на душе или просто грустно, продолжала баловать себя пирожным или другим «вкусненьким», которое успокаивало. Она привыкла «заедать» эмоции. И когда встретила Мишу, то, выражая свою любовь, стала и его закармливать. Но оказалось, что Миша вегетарианец, а кроме того, старается не есть сладкое. Маша растерялась: как же его тогда любить? А еще более сложным оказалось то, что Миша не становился более внимательным оттого, что Маше грустно. Напротив – он был безучастен в такие минуты. Оставалось менять либо паттерны поведения, либо – Мишу, который, в общем-то, был неплохим парнем.

Мы взрослеем, но опыт первых лет жизни прочно закрепился в нас, об этом мы подробно говорили ранее. Сейчас же я хочу сделать акцент на внимании: на способах его привлечения и на ответных реакциях взрослых. Ребенок ищет способы, при которых внимания со стороны взрослого становится больше: больше внимания – больше безопасности. Если мальчик или девочка не получает позитивного внимания, то требует хоть какого-то. Замечания, крик, скандал – все это формы негативного внимания. И они лучше, чем полное его отсутствие. Это правило работает для каждого ребенка.

Фактически дефицит внимания вынуждает ребенка придумать тот способ, при котором он все же сможет получить его чуть больше. Дефицит внимания – повод для манипуляций. Сейчас довольно часто демонизируют манипуляторов, например, появляется много популярных статей и заметок с заголовками а-ля «Осторожно! Манипулятор», «Выявить манипулятора и уничтожить!», «Распознать и бежать!». Но давайте взглянем на манипуляцию не как на историю про злодея, а как на психологический процесс.

Что такое манипуляция? Мы говорим о манипулятивном поведении, когда человек не просит напрямую о том, что хочет (о своих потребностях и нуждах), а пытается получить необходимое через определенную скрытую схему. То есть по какой-то причине предъявить свою потребность открыто он не может, а потому вместо того, чтобы прямо попросить о чем-то, создает такую ситуацию, в которой другой будет вынужден обеспечить желаемое.

Надо сказать, и на это почему-то редко обращают внимание в заметках по «бытовой» психологии, что психологические манипуляции часто плохо осознаются обеими сторонами. То есть манипулятор не садится и не продумывает «адский план», как он сейчас вынудит вас сделать то, что он хочет. Это некая автоматическая, чаще всего неосознаваемая и давно сформированная линия поведения. Фактически это адаптивная стратегия, при которой человек научился добиваться желаемого от другого из-за невозможности, как ему кажется (или при сильных рисках, издержках), получить это иным путем. Как правило, изначально это история про мальчика или девочку, родители которого или которой были глухи к потребностям своего ребенка. Кроме того, обычно родители манипулятора сами были прекрасными манипуляторами. То есть в семье боялись или не умели открыто говорить о своих нуждах и чувствах.

Рассмотрим «составляющие» манипуляции. Для того чтобы манипуляция свершилась, необходимо:

• наличие потребности у манипулятора;

• внутренний запрет на удовлетворение этой потребности явным способом (например, стыд или чувство вины за эту потребность);

• «приманка» (обещание жертве чего-то хорошего или, напротив, чего-то плохого);

• заглатывание жертвой вместе с приманкой «крючка» (внутренний отклик жертвы).

Три первых шага совершает манипулятор, а четвертый – «заглатывание приманки» как важнейший элемент процесса манипуляции – вторая сторона (объект манипуляции). Закинуть или не закинуть удочку – выбор субъекта манипуляции. Заглотить или не заглотить крючок – выбор объекта манипуляции. Так что у каждого свой вклад в процесс и своя ответственность.

Как правило, приманка – это определенное чувство или какая-то встречная неудовлетворенная потребность. Обычно манипулируют на чувстве страха, стыда или вины, которых второй человек стремится избежать. На этих трех чувствах родители чаще всего манипулируют ребенком (ну и друг другом, конечно, тоже). Манипулировать также легко на неудовлетворенной потребности. Потребности могут быть очень разными, но если вглядеться, то внутри каждой из них почти всегда – потребность в любви. В этом смысле дефицит любви порождает множество возможностей для дальнейших манипуляций. В общем, если любить безусловно, то манипулировать едва ли получится.

Иными словами, чтобы другой дал то, что нам нужно, даже если этого сам не хочет, причем дал с высокой вероятностью, то его можно напугать (манипуляция на страхе, например, «если ты сделаешь по-своему… я тебя накажу, лишу чего-то, мир тебя накажет и пр.»), пристыдить («как не стыдно так разговаривать с мамочкой / обращаться с женщиной?!»), обвинить (по моему опыту, чувство вины – самое труднопрорабатываемое). Можно также пообещать любовь или даже выдать ее кроху (чувство гордости, важности, принятия, одобрения).

Ваня нуждается во внимании и заботе. Когда Ваня рос, он сначала открыто просил внимания от мамы. Говорил «поиграй со мной», «почитай мне» или «хо-чу пирожное». Мама чаще всего отказывала, отвечая «я занята», «поиграй сам», «отстань». Ваня чувствовал себя одиноким и покинутым. Но когда он однажды заболел, то обнаружил, что мама «включилась» – она взяла больничный, читала, пока он лежал в постели, готовила любимые блюда, чтобы он скорее выздоравливал. Ваня выздоравливал медленно, а после болел часто – ведь именно тогда он получал желаемое – внимание и заботу мамы. Ваня сделал вывод: когда ты здоров, радостен и открыто просишь о чем-то – тебе этого не дают, но если быть слабым и больным, то ты получаешь столь нужные внимание и заботу.

Ваня вырос. Когда ему не хватает внимания и заботы от его девушки Вали, он начинает хандрить и жаловаться на здоровье. В ответ Валя злится и называет его ипохондриком. Ваня неприятен ей в таком состоянии, и она равнодушно отвергает его, что делает Ваню еще более несчастным, однако никто на его несчастье не обращает внимания. Манипуляция не срабатывает. То, что когда-то помогло Ване адаптироваться и выжить в родительской семье, теперь мешает ему жить и быть близким с Валей.

Валя выросла в другой семье, и у нее иные способы получения желаемого. Вале нужны забота и помощь. Но с детства ей со всем приходилось справляться самостоятельно. Она рано повзрослела, рано начала работать и ушла от родителей. Валя очень гордится тем, что умеет обходиться без чужой помощи. «Не проси!» – вынесла она из детства. Иногда, переоценивая себя, Валя взваливает на свои плечи слишком сложные задачи, доводя себя до выгорания. У нее возникает потребность в помощи, но она привыкла обесценивать эту потребность и даже презирать. У нее есть внутренний запрет на то, чтобы просить помощи. Во-первых, она боится получить отказ (в детстве ей обычно отказывали), а во-вторых, Валя привыкла думать о себе как о самостоятельном и сильном человеке, почти сверхчеловеке, и это вызывает в ней гордость. Поэтому Валя о помощи не просит и вынуждает Ваню броситься на помощь по собственной инициативе, тогда как она, оправдывая себя, от этой помощи будет всячески отказываться: «Я тебя об этом не просила!» Но если бы Ваня не помог, он чувствовал бы себя «равнодушным мерзавцем» (испытывал бы вину).

Почему манипуляции срабатывают не всегда? Потому что одна приманка «про нас», а другая – нет. Для того чтобы быть пойманным на запугивание, нужно иметь много страха внутри (то есть на ранних стадиях развития быть часто запугиваемым своим родителем или другим важным взрослым). Для того чтобы быть пойманным на чувство вины – накопить опыт в роли крайнего, виноватого, «плохого». Иными словами, нужно быть «заточенным» под то, чтобы испытать чувство, на котором строится манипуляция. Если человек плохо осознает свои уязвимые стороны, накопленные чувства и неудовлетворенные потребности, если плохо управляет собой, то этими сторонами и чувствами начинают управлять другие.

Потребности можно удовлетворять через манипуляции. Более того, иногда это удается сделать быстрее и безопаснее (в короткой перспективе), чем через открытое заявление о них, разговор, обсуждение, просьбу. Потребности удовлетворить можно, а достичь близости, увы, нет. Более того, при наличии страха близости манипуляция как раз таки позволяет ее избежать. Манипуляция дает возможность быть связанными, но не близкими. Как говорил Карл Витакер: «У большинства людей потребность в близости, стремление к ней намного превосходят способность ее выносить».

Манипуляция сохраняет себя, пока она работает. Если рыба перестанет клевать, то какое-то время рыбак, конечно, может подождать, закинуть удочку еще сколько-то раз, но потом от рыбалки откажется, во всяком случае, в этом месте.

Оля и Толя хотели научиться лучше манипулировать друг другом, чтобы удовлетворять свои потребности и сохранять связь друг с другом. Им важно было оставаться вместе, каждый из них боялся и не хотел быть один, но их связующим тросом была не любовь, а чувства страха и вины, которые они друг другу внушали. «Как ты можешь так обращаться с женщиной?!», «Кому ты нужна, если уйдешь?!», «Только попробуй – я тебе устрою!», «Только сделай по-своему – попляшешь у меня!».

Оля и Толя неплохо справлялись с манипуляцией раньше, но в последние годы освоенные приемы эмоционального шантажа притупились и действовали плохо. Нужны были новые способы заставить второго делать «по-моему», поэтому они пришли к психологу. И хотя на самом деле Оля нуждалась в том, чтобы ее «взяли на ручки» (причем не Толя, а ее собственная мама), а Толя – в том, чтобы признали его ценность (причем не Оля, а его папа), они очень боялись показать друг другу свою уязвимость (потому что знали по опыту – получишь по самому больному месту) и, выбирая лучший способ защиты – нападение, искали все новые изощренные способы причинить другому боль. Жажда мести обоих была сильнее жажды счастья. Выпить стаканчик крови – привлекательнее, чем испить любовь. На том от психолога и ушли.

Потребность во внимании мы сохраняем на протяжении всей жизни и в случае ее неудовлетворения испытываем голод. Способы, которыми мы получали наибольшее внимание со стороны родителей, вплетаются в наш характер. Так врожденные качества дополняются адаптивными качествами, а сам характер человека во многом становится способом приспособления к миру.

Способ, которым мы раньше привлекали родительское внимание, ложится в основу того, как мы пытаемся привлекать внимание нашего партнера. Но загвоздка в том, что в реальном мире, большом и многообразном, живут несколько миллиардов людей. И то, как и на что они реагируют, в большинстве случаев не совпадает с реакцией наших мамы, папы, бабушки, дедушки или школьного учителя.