Текст книги "Чердак дядюшки Франсуа"
Автор книги: Евгения Яхнина
Жанры:
Историческая проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Глава восемнадцатая
Так всё началось…
Двадцать шестого июля ордонансы были опубликованы в официальной газете «Ле Монитер».
Уже к пяти часам утра префект полиции Манжен отправил в редакции газет приказ о том, что до поры до времени они объявляются закрытыми. Такой же приказ был направлен и во многие типографии. Об этом же расклеены объявления по городу и предместьям.
В кабинете для чтения Жака Менье, в Пале-Рояле, никогда не бывало столько народа, сколько в этот день.
На столиках, как всегда, лежали газеты: политические, биржевые, театральные. В то время их в Париже выходило немало. На полках были разложены в строгом порядке календари, справочники и альманахи.
Но не на них был сегодня спрос в читальном зале. Абоненты рвали друг у друга свежий номер газеты «Ле Монитер». Хотя это был сегодняшний утренний выпуск, он уже имел вид прошлогодней газеты, побывавшей в руках у сотен читателей. И неудивительно: ведь он открывал секрет сегодняшнего возбуждения на парижских улицах. В нём были напечатаны ордонансы. Не меньшим спросом пользовался и номер газеты «Ле Насиональ», вышедший хоть и с опозданием, но без разрешения цензуры и протестовавший против ордонансов.
Клеран вбежал растерянный, взволнованный, бледный.
– Началось! – только и мог он произнести и опустился в кресло, позабыв снять шляпу.
Сидевшие за столиками абоненты кабинета вскочили со своих мест и бросились к Клерану.
– Рассказывай толком, что случилось? – сказал Жак и сел рядом со своим другом.
Клеран, немного успокоившись, начал:
– Прихожу я, как всегда, утром в типографию, а работаю я в типографии газеты «Ле Тан», – пояснил он посетителям кабинета, – вижу, все мои товарищи толпятся во дворе, перед закрытыми дверями. «Что такое?» – спрашиваю и слышу в ответ, что типография закрыта. И не одна только наша, прихлопнули и другие тоже. А газеты запрещены, понимаете, запрещены!..
– Мы только что прочли об этом в «Ле Монитере», – перебил один из читателей кабинета.
– Дайте мне, старому наборщику, рассказать, как всё было. Слишком это важно…
– Слушаем! Слушаем! – воскликнули посетители кабинета и окружили Клерана кольцом.
– Все наши рабочие были во дворе, – продолжал свой рассказ Клеран, – словно караулили типографию. И с ними наш управляющий, господин Бод. Видим, к закрытым дверям подходит комиссар полиции с несколькими агентами. Он требует, чтобы ему открыли двери, он пришёл, чтобы опечатать типографские станки. Господин Бод, не двигаясь с места, заявляет, что не откроет. Тогда комиссар опоясывает себя шарфом, чтобы подчеркнуть, что он лицо должностное, и начинает читать вслух ордонанс о цензуре. Наш управляющий отвечает так же громко: «По вашему шарфу я было принял вас за комиссара полиции, но, коль скоро мне стали ясны ваши намерения, я вижу в вас не комиссара полиции, а взломщика. Предупреждаю, что, если вы не удалитесь, я обращусь в суд. Наши станки находятся под защитой закона, и во имя этого закона я запрещаю вам их касаться». – «Берегитесь! – ответил комиссар. – Ваши поступки означают мятеж против властей». – «Закон выше властей, – ответил невозмутимо Бод, – и не я, а вы ему противостоите. Разве вам не известно, что влечёт за собой взлом помещения – он карается каторжными работами!» – «Хватит разговоров! Допустите меня к станкам!» – рявкнул комиссар.
Пока господин Бод и комиссар препирались, двор наполнился прохожими. Они стали поневоле свидетелями их перепалки. «А знаете ли вы, что я могу приказать вас арестовать?» – пригрозил комиссар господину Боду. «Этого только недоставало! – ответил Бод. – Как вам должно быть известно, Уголовный кодекс предусматривает наказание каторжными работами, но именно для тех, кто допускает произвол в отношении свободных граждан». – «Соблюдайте закон! Соблюдайте закон! Закон превыше всего!» – закричали рабочие, и их слова подхватила собравшаяся во дворе публика. Не встречая ни в ком сочувствия, комиссар послал за слесарем. Когда тот явился, Бод сказал ему, ткнув пальцем в комиссара: «Этот человек – самозванец! Какой он комиссар, он – взломщик, и, выполнив его просьбу, вы, как и он, заслужите каторжные работы!»
«Вон! Вон отсюда!» – закричали присутствующие, и слесарь волей-неволей убрался восвояси.
Но комиссар не сдался. Он послал за кузнецом, которому поручали надевать кандалы на каторжников. Этот не оробел, взломал двери, вошёл в типографию и привёл в негодность наши станки, да так, что на них долгое время нельзя будет печатать, и прости-прощай наша работа! Рабочие из типографии ушли, но никому и в голову не пришло отправиться домой. Все, как один, остались на улице. К ним присоединились рабочие из других опечатанных типографий. Со страха многие хозяева закрыли магазины, и их приказчики толпятся на мостовых. На улицах сразу стало шумно, как в праздничный день. Я прибежал сюда, только чтобы всё тебе рассказать, и мигом бегу обратно… – закончил свой рассказ Клеран.
Но уйти он не успел.
– Но городу расклеен приказ о запрещении газет. Типография «Насиональ» опечатана! – с этим известием в кабинет вбежал друг Ксавье – Жером. Он был без шляпы, возбуждённый, раскрасневшийся от быстрой ходьбы и едва переводил дыхание.
– Знаем! Уже знаем! – ответили хором многочисленные абоненты кабинета, но обсудить сообщение Жерома им не удалось.
В дверях кабинета появился агент полиции Кассиду, хорошо известный Жаку, так как деятельность агента протекала в районе Пале-Рояля.
– Господин Менье, я пришёл вас предупредить, что газеты… запрещены.
– Принимаю к сведению, господин Кассиду. Но неужто, распоряжение касается всех газет? И бедным парижанам даже неоткуда будет узнать, какая предстоит погода, какие увеселения их ждут… – Несмотря на волнение, Жак говорил с плохо скрытой насмешкой. – Кстати, господин Кассиду, я ведь не газетчик и не типограф.
– Да, но предупреждаю вас, что если, против ожидания и вопреки приказу, газеты эти всё-таки появятся, вы не имеете права их покупать, ни тем более давать их читать своим абонентам.
– Принимаю к сведению, – коротко повторил Жак.
– Какие газеты вы получали до сих пор?
– «Ле Насиональ», «Ле Конститюсионель», «Ле петит зафиш», «Ля газет де трибюно»… «Ле Глоб»…
– Не затрудняйте себя перечнем того, что было возможно до сегодняшнего дня. Вот список газет, которые одни только будут впредь разрешены: «Ля Котидьен», «Ле Монитер», «Ля газет де ля Франс», «Ле Драпо Блан». Если в вашем кабинете окажется какая-либо газета, не упомянутая в этом списке, кабинет будет закрыт.
– Принимаю к сведению, – всё тем же бесстрастным тоном повторил Жак.
Едва успела захлопнуться дверь за Кассиду, как Клеран, не решавшийся ни уйти, ни остаться, обратился к Жаку:
– Что надо предпринять?
– Сейчас решим, – сказал Жак, быстро встал со стула и обратился к посетителям: – Надеюсь, вы на меня не посетуете, если мне придётся закрыть кабинет… впредь до выяснения некоторых обстоятельств.
Абоненты кабинета не возражали, понимая всю важность происходящего, и тотчас покинули зал.
– Что мы предпримем? – снова спросил Клеран.
– Пойдём в Латинский квартал, – сказал Жером с такой убеждённостью, будто иного решения вопроса и быть не могло.
Латинский квартал – район Парижа, где издавна сосредоточились высшие учебные заведения, библиотеки, музеи, и для студента Жерома было ясно, что там соберутся все его товарищи из разных институтов и школ.
– Что ж, это дело! Ты студент, тебе надо туда, где твои товарищи. А ты, – Жак посмотрел на Клерана, – со мной, в Сент-Антуанское предместье. Не возражаешь?
Сент-Антуанское предместье – центр рабочего населения Парижа – первое подняло знамя революции в 1789 году и двинулось в бой, чтобы взять Бастилию. Не мудрено, что Жак, участник боёв 1789 года, прежде всего подумал об этом районе. И Клеран немедленно с ним согласился.
– Меня, правда, ждут наши наборщики… Но я пойду с тобой, чтобы выяснить обстановку.
Жак открыл ящик, чтобы достать ключи, а Жером в это время забормотал что-то себе под нос.
– Что ты говоришь, я не слышу, – с нетерпением спросил Жак.
– Я могу и погромче. Но слова, что я скажу, не мои, их придумал Беранже.
– Метко сказано! Но теперь, пожалуй, не долго ему командовать!..
– До свидания, друзья! – бросил на лету Жером, покидая кабинет.
– За дело!
Жак вытащил из ящика два листа плотной бумаги, протянул один лист Клерану, другой пододвинул к себе.
– Пиши то, что я буду диктовать, и сам я буду записывать тот же текст на втором листе.
Клеран послушно взял перо.
Не прошло и нескольких минут, как на двух окнах кабинета, выходивших на разные стороны галереи, появилось объявление:
Дорогие читатели!
Кабинет для чтения закрыт, потому что закрыты типографии. А если нет типографий, то нет и газет. Воля господина Манжена такова, чтобы парижане не знали, что происходит. А происходит то, что типографские машины закованы в кандалы…
Парижане! Если прессы больше не существует, откуда же мы узнаем, что происходит во Франции… Все на улицы! Иного способа нет! Если не там, где же ещё мы узнаем правду?
Под объявлением красовалась крупная размашистая подпись:
Владелец кабинета для чтения
Жак Менье
Положив ключи в карман, Жак довольно оглядел окна кабинета и вместе с Клераном покинул Пале-Рояль.
По дороге они узнали, что весь Париж взбудоражен ордонансами.
Клеран взглянул на товарища и не узнал его. Жак как будто помолодел на двадцать лет: воспоминание о годах борьбы, мысль о том, что вот сейчас он сможет опять принять участие в событиях, которые непременно должны произойти, придали ему энергию, влили в него поток новых сил.
– А всё-таки когда-нибудь ещё вспомнят, что первыми начали мы, типографские рабочие, – отвечая на свои мысли, сказал вслух Клеран.
Жак только кивнул ему в ответ. Положив ключи в карман, он окинул взглядом кабинет и вместе с Клераном покинул Пале-Рояль.
Глава девятнадцатая
Слава пришла не вовремя
«Вальдек де Воклер!.. Вальдек де Воклер!» Это имя в последние три месяца не сходило с уст парижан, заполнявших великосветские салоны.
Наконец-то Вальдек мог насладиться плодами своего изобретательного плана.
Успех песен превзошёл все его самые смелые ожидания. И странное дело, они теперь не только нравились ему самому, но он чувствовал, что, как это ни странно, подпадает под влияние вольнолюбивых чувств, которыми они наполнены. Похвалы светских знакомых льстили ему, и очень скоро он стал принимать их как должное. И настолько осмелел, что совершенно позабыл о роли, которую играла Люсиль в его успехе. Привыкнув к мысли, что именно он автор песен, он стал пренебрегать всякой осторожностью и разговаривал с Люсиль, как будто она выполняет его заказ. Осмелев, он даже несколько раз просил её побывать вместо него в типографии. Когда же владелец типографии Делорм заинтересовался, что за красивая девушка приходит как уполномоченная Вальдека, он не на шутку струсил: а вдруг обнаружится, кто настоящий автор песен? Пришлось Вальдеку преодолеть свою лень, и он вновь начал ездить сам в типографию.
Однако недаром Вальдек любил говорить, что самые красивые розы не растут без шипов. Теперь он мог убедиться, что и на его осыпанном розами пути шипы кололи, и кололи очень больно. На фоне всеобщего успеха, признания, славы его особенно донимало недоверие приятелей: Грегуара, Филиппа и Леона. Он понимал, что им никогда не догадаться об истине: слишком хорошо он всё продумал и предусмотрел, чтобы кто-нибудь мог заподозрить участие Люсиль в создании принёсших ему славу песен. Но изобретать хитроумные ответы, изворачиваться и не попадать впросак, когда друзья задают ему нескромные вопросы, становилось всё труднее. Вдобавок в лице Леона Виранду он имел ещё и соперника. Правда, по слухам, Жанна дважды отказала и этому претенденту. Но, может, и от него она ждала громкой известности?
А сама Жанна, ради которой он всё это затеял, вела себя странно. Она открыто хвалила песни Вальдека, но ему чудилось за её похвалами полное отсутствие интереса к нему. Уж она-то ничего не могла угадать, и всё же… Кто знает? Не проговорилась ли кому-нибудь Люсиль? Нет, это невозможно. Почему-то Вальдек был совершенно уверен, что «простушка», как он про себя называл Люсиль, не откроет никому их общей тайны. В то же время Жанна ничем не показывала ему, что он вправе добиваться законной награды, поскольку выполнил своё обещание – стал известным лицом в Париже.
Прочитав двадцать шестого июля в «Ле Монитер» ордонансы, Вальдек струхнул: уже давно в воздухе носилась тревога, казалось, вот-вот грянет гроза, но с какой стороны её ждать? У Вальдека как раз дело с песнями шло как нельзя лучше. Не только с Гораном, а ещё и с другим издателем, который взял у него даже больше песен, чем Вальдек мог рассчитывать. В Париже, во всяком случае, он стал известен. Все удивлялись неистощимости его фантазии: политические злободневные песни перемежались с лирическими. Они подкупающе просто рассказывали о буднях и радостях простых людей, об их насущных тревогах и заботах, и это нравилось не только тем, кто узнавал себя в этих песнях, но и пресыщенным светским людям.
Увлечённый новым занятием, Воклер совсем забросил свою журналистскую деятельность, преуспеть в которой ему так и не удалось.
Но что будет теперь, если восстановят цензуру? Страшно подумать…
Получив двадцать шестого июля две очередные песни от Люсиль, Вальдек вышел на улицу, ведущую к бирже, и только тут обратил внимание на какую-то необычайную уличную суету. Наверное, карета знатной дамы, мчавшаяся во весь опор по узким парижским улицам, задавила какого-нибудь простолюдина, что было не редкостью в то время. Но теперь такого рода событие, решил про себя Вальдек, вполне может вызвать беспокойство и смуту.
– Что произошло? – С этим вопросом Вальдек обратился к модистке, перебегавшей дорогу с огромной картонкой в руках.
– Как, мосье, вы ничего не знаете! Ведь закрыты типографии, запрещены газеты… Говорят, будто распущена палата.
– Вот оно что! – протянул Вальдек.
Девушка между тем всматривалась в его лицо, приглядываясь к нему, будто что-то вспоминала. И вспомнила: ведь на этого господина в изысканном синем сюртуке ей указали в кафе дю Руа, как на автора песенки «Вся компания», «Жирафа» и других.
Голосом, который перехватывало от волнения, она добавила:
– Извините меня, мосье де Воклер. Я болтаю без умолку, а вам всё и без меня хорошо известно. Ведь для вас всё доступно!..
– Откуда вы меня знаете? – перебил её Воклер.
– О мосье, вас все знают в Париже, – и, смущённая, одарив Вальдека сияющей улыбкой, девушка упорхнула.
«Вот когда ко мне наконец пришла слава! Но как не вовремя! – подумал с горечью Вальдек. – Столько трудов я потратил, чтобы найти нужный путь, приноровиться ко вкусам публики. И вот теперь, когда я взобрался на вершину, подо мной открылась пропасть. Ведь ещё немного, и моя слава станет для меня опасной!..»
Машинально Вальдек направил свои шаги к кафе дю Руа, и пока он шёл, мысль его непрерывно работала:
«Надо попридержать новые песни, пока не станет ясным, Что можно печатать, а что нельзя. Люсиль торопить не будет. Но, пожалуй, первым делом следует пойти к Горану и выведать у него, каково положение. Такие дельцы, как он, всё знают… Нет, сперва повидаться с Люсиль… Это важнее. Как честный человек, я должен предупредить её, чтобы она пока больше ничего не писала и не рассчитывала на деньги. Хотя бедняжка так скромна… Но надо кончить эту дурацкую затею: раз закрываются типографии и газеты – отсюда один шаг до того, чтобы полиция заинтересовалась автором песен. Да нет, прежде всего надо повидаться с Жанной и поставить вопрос ребром: сейчас или никогда!»
Вальдек круто остановился. Погружённый в свои мысли, он и не заметил, как очутился на улице Риволи. Здесь он попал в водоворот людей, куда-то спешивших, возбуждённых, что-то кричавших.
Он не сразу сообразил, что идёт по направлению к бирже, куда и устремляется вся эта толпа. По мере приближения к бирже она становилась всё гуще, а возгласы всё возбуждённее.
Вальдек хотел повернуть назад, но не смог, – слишком напирали люди, шедшие позади сплошной стеной.
– Что за чёрт! – выругался Вальдек. – Пропустите! Дайте мне пройти! – Но на его слова никто не обратил внимания.
Вдруг кто-то слегка тронул его за локоть. Вальдек, обернувшись, увидел Горана. Как всегда безукоризненно одетый, с непроницаемо спокойным выражением лица, Горан, видимо, чувствовал себя в этой толпе как рыба в воде.
– Господин де Воклер, вы, наверное, оказались здесь случайно и дорого бы дали, чтобы отсюда выбраться. Какими судьбами вас занесло сюда?
– Что здесь происходит? – с ужасом спросил Вальдек, напирая на слово «здесь». Но само присутствие знакомого человека, Горана, в этой толпе несказанно обрадовало и ободрило его.
– Волнуются те, кто связан с биржей, – невозмутимо ответил Горан. – Ведь первым следствием ордонансов было то, что акции упали на пять процентов.
Горан, конечно, не счёл нужным сообщить Воклеру, что третий ордонанс ударял непосредственно и по нему. Он закрывал для него возможность если и не быть избранным самому в палату, то хотя бы иметь право выбирать депутатов, которые наиболее полно представляли бы его интересы. Горан был человеком действия и отлично понимал, что Воклер ничем не может быть ему полезен. А раз так, к чему вступать с ним в лишние разговоры?
– Ну, что теперь можно сделать? Ведь всё кончено! – безнадёжно унылым голосом не то спросил, не то подтвердил Вальдек.
– Люди рассудительные находят выход из любого положения, – улыбнувшись краешком губ, ответил Горан. – Вот я и спешу, чтобы точно узнать, что происходит… Но вам не стоит оставаться здесь, вас могут и задавить. Пройдите вот сюда… – Уверенным жестом Горан раздвинул толпящихся людей, открыл дверь ближайшего подъезда. – Эта дверь выходит в проходной двор, через него вы попадёте прямо на улицу Реомюр… Желаю удачи…
Слегка прикоснувшись к шляпе, Горан скрылся в толпе, или, вернее, она его поглотила. А Воклер с удовольствием воспользовался практическим советом Горана и через несколько минут оказался, как тот и говорил, на улице Реомюр. Здесь было относительно тихо, и Вальдек облегчённо вздохнул. «Скорей, скорей к Жанне! А потом отсидеться в тишине, пока не успокоится “улица”!»
Глава двадцатая
Прощай, песня!
Люсиль сидела в гостиной г-жи де Мурье и терпеливо показывала ей сложный узор модного в то время вышивания бисером. Конечно, г-жа де Мурье не затрудняла свои глаза и руки какой-либо работой. Как все светские дамы, она предпочитала иметь целый штат вязальщиц, белошвеек, модисток, домашних портних. Но иногда она не знала, куда себя девать – так докучало ей безделье. И в выдумках, умении её занять не было равной Люсиль. Много раз, с тех пор как Люсиль стала получать «тайные» конверты со своей долей гонорара от Вальдека, она предупреждала г-жу де Мурье, что собирается её покинуть. Но г-жа де Мурье ни за что не хотела расстаться со столь изобретательной компаньонкой. Она каждый раз щедро увеличивала ей жалованье, забрасывала дорогими подарками, пускала в ход всё, чтобы только сохранить Люсиль, которая становилась ей всё необходимее с каждым днём.
Люсиль согласилась остаться, потому что служба у г-жи де Мурье давала ей относительную свободу распоряжаться своим временем. К тому же её удерживала возможность посещать театры, быть всегда в курсе театральных новостей… От работы с Воклером у неё тоже не хватило решимости отказаться, Слишком уж привлекательно было писать песни, хотя и приходилось выслушивать его глупые замечания. Радость творческого успеха была, правда, омрачена той тайной, которая его сопровождала, и зависимостью от Воклера. Заработанные песнями деньги она откладывала, не позволяя себе тратить из них ни на свои мелкие прихоти, ни на подарки родным. Только для г-на Пьера она делала исключение.
Г-жа де Мурье охотно согласилась на новые условия, поставленные Люсиль: девушке было разрешено располагать двумя свободными днями в неделю. При этом, когда Люсиль было нужно, она оставалась дома ещё и в другие дни.
– Какая вы искусница! – сказала со вздохом г-жа де Мурье. – Вот уже третий раз бисеринка у меня ложится набок и путает весь узор. А вы едва коснётесь пальцем иголки, и всё само собой укладывается как задумано. Счастливица!.
Люсиль поняла намёк хозяйки и, взяв из её рук иглу, начала распутывать нитку, образовавшую на узоре цветной комочек.
– Мадам, – доложил, входя, лакей, – к вам пожаловал маркиз Обри де Бюссон и просит вас его принять…
– Маркиз? Проси, конечно. Люсиль, взгляните, могу ли я в таком виде принять маркиза?
– Вы можете принять даже короля, если он изъявит желание вас посетить, – улыбнулась Люсиль, оглядев свою хозяйку с головы до ног.
Когда вошёл маркиз, обе женщины сидели в самых, непринуждённых позах, а г-жа де Мурье оставила как бы невзначай неубранным на кресле своё вышивание. Это тонкое изделие могло несомненно послужить ей только украшением.
– Простите, мадам де Мурье, что я предстаю перед вами незваным гостем. Только особенные причины побудили меня к этому. Но мне необходимо посоветоваться с вашим мужем. – Тут маркиз склонился в почтительном поклоне и приложился к руке г-жи де Мурье. – Мадемуазель! – И он официально поклонился Люсиль. – Каково же было моё огорчение, когда мне сказали, что господина Октава нет дома. Тогда я решился обеспокоить вас. Извините меня, повторяю, я страшно взволнован. В Париже происходят какие-то события, я не могу понять – какие, а управляющий моими домами, как на грех, отсутствует. Я даже готов заподозрить, что он отсутствует намеренно. Что-то готовится. На бирже паника, процентные бумаги упали в цене. Я понимаю, мадам, что вам всё это не интересно… Но я не знаю решительно, с кем посоветоваться. Я растерян. Как быть?! Если бы вы могли мне сказать, где я могу найти сейчас вашего мужа или хотя бы, когда вы его ждёте?
– Мой друг, я в отчаянии, но не могу вам ничем помочь… Мой муж уезжает и не сообщает мне ни куда он едет, ни когда вернётся… Может быть, к обеду. Но и этого я не знаю.
– Я ехал в карете, – продолжал взволнованный маркиз. – Должен тут же сказать, что меня никто не остановил, я не слышал никаких угроз. Но собственными ушами слышал крики в толпе, которая собирается сейчас на каждом углу: «Да здравствует Хартия!», «Долой министров!» И всё будто бы из-за того, что закрыты типографии и газеты.
– Закрыты типографии и газеты?! – вырвалось у Люсиль.
– Да, мадемуазель! Но я не обратил бы на это большого внимания, если бы не слова пожилого человека, судя по одежде, рабочего, – быть может, он даже наборщик из той типографии, которую закрыли. Знаете ли вы, что он прокричал? «Началось!» Верите ли, так и крикнул: «Началось!» И в его голосе послышались такие зловещие ноты, что мне стало страшно.
– Началось! – машинально повторила Люсиль.
– Самое ужасное, – продолжал маркиз, – что мы не знаем ни как это началось, ни когда кончится. Вы, мадемуазель, ещё так юны, вам, должно быть, непонятен мой страх… А мы?.. О, я хорошо помню, как в тысяча семьсот девяносто первом году наш король Людовик Шестнадцатый[25]25
Людо?вик XVI царствовал во Франции с 1774 года. По приговору Конвента гильотинирован в 1793 году.
[Закрыть] вернулся в Париж. Не добровольно, о нет, мадемуазель, он бежал, и в Варенне его узнал сын содержателя почтовой станции… Он поднял тревогу, и короля задержали и доставили в Париж. Здесь он мог собственными глазами увидеть, как на стенах Парижа были намалёваны, простите, мадам, за выражение, – обратился он к г-же де Мурье, – были начертаны надписи: «Кто посмеет приветствовать короля, будет побит. Кто попытается его оскорбить, будет повешен». Так вот я спрашиваю: к чему ведут сегодняшние беспорядки? Как будет сейчас себя вести народ? Неужели опять появятся такие надписи? Неужели возможно, что король станет пленником?
Г-жа де Мурье была недовольна тем, что маркиз позволяет себе говорить так откровенно в присутствии её компаньонки. Люсиль, которой всегда был симпатичен маркиз, несмотря на его ретроградные взгляды, поняла смятение старика. Она слушала его, не перебивая, только время от времени кивала головой. Что могла она ему сказать? А г-жа де Мурье разволновалась, и Люсиль пришлось бежать за целительными нюхательными солями.
Но так как это был день, когда её отпускали на урок к г-ну Пьеру, она еле дождалась часа, когда ей можно было уйти. Не застав дома никого, кроме Мишеля, она направилась прямо на урок.
Вальдек с трудом пробивался по улицам, так как толпа, взявшаяся неизвестно откуда, становилась всё плотнее. «Они пока ещё не опасны», – подумал он, оглядывая напиравших на него людей. Но всё же счёл за благо свернуть с больших улиц, с тем чтобы переулками добраться до дома Жанны. Но по дороге передумал.
Сначала надо договориться с Люсиль. Она порядочная девушка и согласится расторгнуть их договор добровольно. Он, конечно, скупиться не будет и предложит ей приличную сумму, так что её денежные расчёты не пострадают. Можно быть уверенным, что ни к вымогательству, ни к угрозам она не прибегнет. И не станет похваляться своим «участием» в их песенках.
– Э-эй, берегись! – неожиданно закричал кучер фиакра, донельзя забрызганного грязью, и резко повернул лошадь.
Её голова оказалась почти на уровне плеча Вальдека. Он вовремя отскочил в сторону, успев громко выругаться. Но вслед за тем неожиданно рассмеялся, услышав, как, обращаясь к лошади, кучер её усовещивает:
– Ну что ж ты, Полиньяк, не видишь, куда прёшь! Ещё минута, и мы задавили бы человека! Да ещё какого, по всему видать – самого благородного! А ты, Полиньяк, знай своё бежишь, не разбирая дороги.
– Чего это ты, дружище, так разошёлся? Или в обиде на министра?
Недоверчиво оглядев Вальдека с головы до ног, кучер добродушно ответил:
– Да конь у меня, господин, больно норовистый. Не гляди, что такой ласковый! Как его ни обхаживай, как ни уговаривай, нипочём не угадаешь, чем ему угодить. Ни дать ни взять наш председатель совета, который никого слушать не хочет и знай своё дудит… Потому-то и прозван он Полиньяком, не прогневайтесь, ваша милость…
Вальдека позабавило и обрадовало это признание. Если простой кучер осмеливается звать свою лошадь Полиньяком и этим как бы выражает протест против ненавистного министра, значит, не боится кары. Чего же бояться ему, Вальдеку? Он так расхрабрился, что у него мелькнула, мысль: «А что, если предложить Люсиль такую тему: кучер и Полиньяк? Она способна написать злободневный стишок. И впрямь стоит пойти к Люсиль. Но всё же с песенкой о Полиньяке, пожалуй, надо подождать. Кстати, – вспомнил Вальдек, – Люсиль сегодня будет на уроке у дядюшки».
Люсиль не забыла, сколько добра сделал ей старый учитель. Теперь, когда у неё водились собственные деньги, она под тем или иным предлогом приносила ему то бутылку доброго старого вина, то воздушный пирог с яблоками из дорогой кондитерской, до которого г-н Пьер был очень охоч. И всякий раз она уверяла, что лишь выполняет поручение своей матери и что все эти дары исходят от неё.
Г-н Пьер мало выходил из дома, газет почти не читал, и поэтому воспринял без особого интереса волнующий рассказ Люсиль о том, что она с трудом добралась до своего учителя – так запружены улицы взбудораженным народом.
Как будто в Париже ничего и не происходило – он потребовал от Люсиль, чтобы она начала урок с исполнения какой-нибудь модной песенки. Ведь в салоне г-жи де Мурье, наверное, есть свой любимый репертуар, который ему, Пьеру, неизвестен.
Люсиль отнекивалась. Какой уж там репертуар! Меньше всего у мадам де Мурье занимаются пением: там любят зло: словить, обсуждать туалеты соперниц и пересказывать политические сплетни. Отказываясь исполнить просьбу старого учителя, Люсиль непрерывно краснела: ей не хотелось ему лгать. Но не петь же ему то, что она теперь сочиняла? А в салоне г-жи де Мурье после того памятного вечера, когда она спела «Лизетту» Беранже, по-прежнему пели сентиментальные романсы, и возвращаться к этому салонному репертуару Люсиль не хотела и не могла.
Упрямство Люсиль очень рассердило г-на Пьера, но она так хорошо спела заданные ей упражнения, что старик сменил гнев на милость.
– Вы заслужили награду за то, что доставили мне такое удовольствие. И я надеюсь, что вы не откажетесь выпить со мной чашечку кофе с вашим великолепным тортом… А кофе сервирую я сам…
Люсиль сидела как на иголках, так не терпелось ей скорей пойти к дядюшке Франсуа и узнать у него, что происходит в Париже. Но отказать учителю она не могла и, чтобы ускорить дело, предложила ему помочь. Г-н Пьер категорически отверг все её попытки вмешаться в священнодействие – варку кофе, который он приготовлял по рецепту, известному только ему одному.
Пока он возился в маленькой кухоньке, Люсиль, стоя у фортепьяно, рассеянно перебирала ноты. Она вспоминала, как пять месяцев назад она тщательно разучивала с учителем вот эти самые экзерсисы. Сколько изменилось за это время!
И невольно мыслями она вернулась к тому времени, когда дала согласие работать на Вальдека. Как-то получилось, что, незаметно для себя, она подчинилась ему больше, чем хотела. Сам безвольный, он то остерегал Люсиль, говоря, что предложенная ею тема не годится, что она вызовет нарекания властей, то чуть насмешливо пояснял ей, что она придаёт слишком большое значение событию, которое того не стоит. При этом она всё время ощущала его бездарность, творческое бессилие и дурной вкус, который он ей навязывал. Тем не менее он подчёркивал, что знает больше, чем она, обладает большим литературным, житейским и светским опытом. Иногда он бесцеремонно требовал замены одной строки другой, вмешивался в оттенок трактовки того или иного события. Но перед ней он никогда не раскрывал карты. «Требуют», «Не хотят», «Не принимают», «Предлагают». Какой издатель, цензор, редактор скрывался за этими безличными формулами, Люсиль было неизвестно. Вальдек часто прибегал и к таинственным словам: «От этого могут произойти большие неприятности и для вас, и для меня». А между тем она чувствовала себя бесправной. Вальдек никогда не согласится открыто признать, что она – автор песен, а сам он играет лишь невыгодную роль посредника. А если даже она решилась бы открыть правду, ей никто не поверит. Произойдёт скандал, от которого Вальдек легко оправится, а она останется с запятнанным именем. Подумать только: девушка из третьего сословия вздумала обманывать почтенную публику, выступая под чужим именем – именем аристократа! Пойдут скандальные сплетни, и дорога к песне всё равно будет для неё закрыта…
Вальдек пришёл, когда урок был окончен, и учитель с ученицей мирно беседовали, уютно устроившись за маленьким столиком и попивая сваренный стариком кофе.
