Текст книги "Чердак дядюшки Франсуа"

Автор книги: Евгения Яхнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

– Песню о ткачах. Её сочинила моя сестра.

– Какая сестра?

В голосе Ксавье слышалось неподдельное удивление.

– Моя парижская сестра… Люсиль Менье. Она и слова сочинила сама, и мотив. Хотите, я вам спою ещё раз?

– Конечно! – воскликнул Ксавье. И так как мальчик запел не сразу, повторил настойчиво и возбуждённо: – Пой же! Пой!

 
С утра до ночи
Твоя работа!
С утра до ночи
Твоя забота!
 

– Теофиль, ведь я же тебя просила!

Люсиль услышала громкий голос Теофиля, ещё подходя к дому. Она надеялась, что Теофиль один и потому так распелся, а вдруг с ним оказывается Ксавье.

Ксавье бросился к Люсиль, схватил обе её руки и скороговоркой выпалил:

– Люсиль! Я всё понял! Всё знаю и верю в тебя! – Обернувшись к мальчику, от удивления раскрывшему рот, он спросил: – Ты видал когда-нибудь глупого-преглупого человека?.. Нет?.. Так вот погляди на меня. Правда, сразу видно, какой я глупый?

– Да… нет… не сразу, – смущённо промямлил Теофиль.

– Я глупый, совсем глупый и не боюсь в этом признаться. – Ксавье так заразительно рассмеялся, что и Люсиль, не удержавшись, стала ему вторить.

А Теофиль во все глаза глядел на них обоих, не зная, что и подумать.

– Но я не только глупый, Теофиль, я ещё и самый счастливый человек на свете… хотя господин Куантро высказал наконец своё мнение. Я уволен. – Ксавье как будто обращался к Теофилю, но было очевидно, что, кроме Люсиль, он никого и ничего не видит. – Об этом-то я и пришёл рассказать. Я возвращаюсь в Париж вместе с вами… вместе с тобой, Люсиль!

Спохватившись, что они не одни, он снова обратился к Теофилю:

– Песня Люсиль хороша! Правда? Но она говорит о том, что было. А мы надеемся, что всё будет иначе. Люсиль написала о беспросветной жизни ткачей. А теперь напишет о восставших ткачах. О ткачах, добившихся победы. Ты, может быть, не знаешь, Теофиль, но песня «Марсельеза» прославила город Марсель. Её сочинил офицер Руже де Лиль. Я верю, что Лионезу – песню, посвящённую Лиону, – напишет твоя сестра Люсиль. Ей это по силам. Ты, Ив и Гектор, вы будете её петь и многие другие тоже. Её будут петь даже тогда, когда мы с Люсиль состаримся… Как ты думаешь, она напишет?

И Теофиль без раздумья ответил:

– Напишет!

Эпилог

Вечерело. Франсуа сложил свой инструмент. Катрин тихохонько подмела пол под верстаком, стараясь не мешать беседе отца с Жаком и Клераном. Она прислушивалась к тому, что они говорили, но не подавала и вида, что их разговор её интересует.

– Что поделаешь! – говорил спокойно Франсуа. – Не в том беда, что господин Куантро просто-напросто выгнал Ксавье, а в том, что прошло уже четыре месяца, а с работой у него ни туда ни сюда. Куда он ни обращается – всюду отказ.

– Да, – веско сказал Жак. – Надо набраться терпения. Пока мы, старики, ещё способны работать, нашим детям нечего бояться нужды. К тому же Клеран всё время достаёт для Ксавье переписку ролей, да и чертежами Ксавье обеспечен.

– Я совсем не хочу сказать, что мне нужен заработок Ксавье, – упрямо твердил своё Франсуа. – Но ведь не зря же он учился в своей школе. Он инженер, и ему бы надо работать, как инженеру, а не роли переписывать. Это годилось, когда он был студентом…

– Что вы тут толкуете о Ксавье, – вмешался Клеран, – с ним теперь Люсиль, и ему никакие бури не страшны, не то что безработица. С такой женой можно ничего не бояться в жизни…

– Что верно, то верно, с Люсиль не пропадёшь, – сказал Франсуа с таким же пылом, с каким только что выражал своё разочарование.

Разговор незаметно перешёл к обсуждению очередных политических дел.

И конечно, в первую очередь заговорили о лионцах, о предстоящем суде над лионскими рабочими, который должен состояться не в Лионе и не в Париже, а в городе Риоме, относящемся совсем к другому департаменту, чем Лион. Власти не хотели, чтобы судебные заседания происходили вблизи Лиона, ещё меньше, чтобы это происходило в Париже, городе, известном своими революционными настроениями.

– Как это всё нескладно получилось, – произнёс Жак. – Вот в прокламации, которую в памятные дни Лионского восстания разбрасывали на парижских улицах, прямо говорилось: «Дело Лиона – наше дело!» А в чём это выразилось? Париж послал войска в подкрепление лионского гарнизона! Вот, в чём выразилась его помощь! Вот как обернулось для лионцев общее с парижанами дело!

– Что ж! Наш «щедрый» король тоже оказал помощь Лиону, – желчно подхватил Клеран. – Он приказал за свой личный счёт купить в Лионе шёлковых материй на шестьсот сорок тысяч франков, чтобы таким образом дать ткачам работу. «Как щедро! Как великодушно с его стороны!» – повторяют те, кому во что бы то ни стало хочется верить в «благородство» короля. А откуда, спрашивается, у короля этот так называемый «личный» счёт? Всем известно, что на свои личные расходы он получает двести миллионов франков в год. Но ведь это те же народные деньги. А вот стоило ему теперь дать лионцам эту подачку, и все твердят: «Какой добрый у нас король!» Что значит для него, при его доходах, шестьсот сорок тысяч франков! И надолго ли их хватит, чтобы обеспечить работой всех ткачей!

– Посмотрим, как пройдёт процесс лионцев. Если дадут возможность подсудимым и адвокату рассказать на суде правду о том, что произошло, может быть, это будет хорошим уроком для тех, кто ещё не понял или не захотел понять смысла лионских событий, – сказал Жак. – Катрин, никак, там стучат?

Катрин послушно побежала отворять двери.

– Здравствуйте, господин Бланки! – раздался её приветливый голос.

– А ты всё растёшь, Катрин! Настоящей барышней стала!

Бланки приветливо поздоровался с тремя друзьями.

– А где Ксавье? Я надеялся застать его здесь.

– Нет, сегодня он здесь не будет. Но мы очень рады, что вы пришли! – Этими словами встретил гостя хозяин чердака.

– А я зашёл к вам по небольшому делу. Думаю, оно будет для вас приятно. Мне удалось заручиться согласием хозяина одной маленькой механической мастерской. Он готов принять Ксавье. Заработок там, правда, невелик, но работа, наверное, придётся Ксавье по душе. Пусть зайдёт по этому адресу от моего имени.

И Бланки вынул записную книжку, вырвал из неё листок и, написав на нём несколько слов, протянул Франсуа.

– Ну вот, – сказал Франсуа довольным голосом, и лицо его осветилось радостью, – я же верил, что Ксавье в конце концов станет инженером!

– Постойте! Я ещё не покончил с делами. Передайте Ксавье, чтобы во вторник он пришёл на собрание общества «Друзей народа», членом которого он имеет честь состоять.

– Он об этом собрании не знает? – спросил Франсуа.

– Вот то-то, что не знает! С тех пор как приспешники Луи-Филиппа разгромили помещение общества, оно хоть и не стало тайным, но не может больше давать в газетах объявления, расклеивать афиши о дне собраний, как это бывало прежде. Собрания стали закрытыми, вот и приходится самим оповещать друг друга.

Бланки собрался уходить, но его остановил Клеран:

– Погодите, Огюст… Хоть два слова скажите нам, что вы думаете о суде над лионцами?

– Что ж тут думать?! Я так же, как и мои друзья, рассчитываю, что, боясь общественного мнения, суд сурового приговора не вынесет. Может статься, подсудимых даже оправдают. Ведь если в Лионе вспыхнуло восстание, так это потому, что именно там интересы рабочего и хозяина столкнулись так резко, что не осталось места никаким иллюзиям. С этим не могут не считаться.

Жак и Франсуа внимательно слушали Бланки, а Клеран не утерпел и вставил своё слово:

– Вы, конечно, будете надо мной смеяться, если я приведу выдержку из газеты крупных дельцов «Журналь де Деба». Но там есть статья со знаменательными словами, которые заслуживают внимания.

– В каком номере? – с интересом спросил Жак.

– Номера не помню, но смысл запомнил. Так вот в этой статье говорится: «К чему служат притворство и умолчание? Лионское восстание открыло важную тайну – внутреннюю борьбу, происходящую в обществе между классом имущим и классом, который ничего не имеет… Под средним классом есть население пролетариев, которое волнуется и содрогается… Ему плохо… Оно хочет перемен…»

– Ну что ж, – сказал Бланки, – с этими словами нельзя не согласиться. Иное дело – выводы, которые делают эта газета и стоящая за ней партия. Но сейчас борьба за повышение заработной платы завязалась не на жизнь, а на смерть. Что же касается лионцев, то до сих пор обязанность лионского ткача – этого человека-машины – состояла в том, чтобы день и ночь плакать голодными слезами, создавая для богачей ткани из золота, шёлка и слёз.

– Из золота, шёлка и слёз! – как заворожённая повторила Катрин вполголоса.

– Да, девочка, запомни: из золота, шёлка и слёз. А что тебя так удивило?

– Но ведь и Люсиль говорит в своей песне такие же слова! – с какой-то радостью и удивлением произнесла Катрин.

– Какая Люсиль? Какая песня? – с недоумением переспросил Бланки.

– Люсиль – это моя сестра, то есть жена моего брата, Люсиль Менье.

– Люсиль Гийу, – поправил Франсуа.

– Так что же она написала о золоте, слезах и шёлке?

– А вот что:

 
С тобою рядом
И сыновья.
Их доля та же,
Что и твоя.
 
 
Хоть шёлк и бархат
Их руки ткут,
А пот и слёзы
Ручьём текут…
 

– Продолжай, продолжай дальше! – попросил Бланки.

И Катрин, не отказываясь, с удовольствием пропела всю песню.

– Песня хорошая, – сказал Бланки, после того как выслушал Катрин с большим вниманием. – Я и не подозревал, что жена Ксавье – поэт!

Поблагодарив Катрин, Бланки распрощался с ней и с тремя друзьями.

– Ну и Стрекоза! – сказал Франсуа, но в его голосе не было ни тени упрёка.

– Очень хорошо спела! Молодец! – одобрил Жак.

А Клеран обнял Катрин и поцеловал:

– Ты у нас умница! Но как случилось, что ты спела Бланки песню Люсиль?

– Очень просто, – бойко ответила девочка. – Люсиль и Ксавье оба такие стеснительные… Люсиль написала песню. Ведь не для себя же… Пусть её услышат как можно больше людей. Вот я и пою, где могу. Теперь и господин Бланки узнает про песню о лионских ткачах. А вдруг ему запомнится строка, другая?..

И Катрин снова запела:

 
Ведь мрак не вечен,
Придёт весна.
С собою солнце
Несёт она!
 

Послесловие

Ты полагал

Народ унизить под ярмом.

Но ты французов не узнал!

Есть суд земной и для царей.

Провозгласил он твой конец.…

И загорелся страшный бой;

И знамя вольности, как дух.

Идёт пред гордою толпой.

Так писал об июльских днях 1830 года в Париже М. Ю. Лермонтов. Прекрасное описание этих Трёх Славных Июльских дней – 27, 28, 29 июля – читатель нашёл в прочитанной им только что повести Е. И. Яхниной.

С чердака дядюшки Франсуа в жаркие июльские дни этого года Ксавье Гийу уходит завоёвывать свободу. Вместе с ним на парижские баррикады уходят его друзья – студенты Морис и Жером. Уходят и люди старшего поколения – Жак Менье и Клеран.

У кого же нужно было отвоёвывать свободу?

14 июля 1789 года, за сорок один год до событий, рассказанных в повести Е. И. Яхниной, французский народ уже завоевал свою свободу. В этот день в Париже пала твердыня королевской власти – Бастилия и французской монархии был нанесён смертельный удар. Но король Людовик XVI ещё удержался у власти, установилась конституционная монархия.

Прошло три года. Началась война монархической Европы против революционной Франции. Королевский двор вёл тайные переговоры с её врагами, и тогда новое народное восстание 10 августа 1792 года окончательно низвергло монархию, и Франция стала Республикой. Понадобилось огромное напряжение народных сил, чтобы возглавляемая революционным правительством – Конвентом – Франция вышла победительницей из тяжелейших войн.

В ходе этих войн революционная энергия постепенно истощалась, и уже в 1804 году Франция вновь превратилась в империю. Французский народ почти полностью потерял политические свободы, отвоёванные в 1789 году. Но новый император Наполеон Бонапарт, сам участвовавший в революции и бывший одно время сторонником крайней революционной партии – якобинцев, сохранил основные социальные завоевания Великой буржуазной революции, которая уничтожила феодальные права французского дворянства, лишила его привилегий. Значительная часть конфискованных в ходе революции церковных и дворянских земель перешла в руки новых владельцев из среды буржуазии и крестьянства.

Завоевательная политика Наполеона привела к крушению империи. 6 апреля 1814 года войска союзников – России, Австрии, Англии, Пруссии – заняли Париж. При содействии союзников во Франции восстановлена была монархия Бурбонов, произошла Реставрация.

3 мая над Францией снова поднялось белое знамя вместо трёхцветного знамени революции.

В этот день в столицу из эмиграции вернулся брат казнённого в 1793 году Людовика XVI. Под именем Людовика XVIII он взошёл на французский престол. Союзники так боялись, однако, Наполеона, что они сохранили за ним титул императора и отвели ему во владение небольшой остров Эльбу на Средиземном море.

Вслед за Бурбонами вернулись и аристократы, эмигрировавшие за границу в годы революции. В стране начался террор. Дворянство рассчитывало на полную реставрацию всех дореволюционных отношений.

В крестьянстве и в армии стало проявляться сильнейшее недовольство. И тогда Наполеон, внимательно следивший за обстановкой во Франции, решился на смелую попытку. С девятьюстами солдатами своей маленькой армии он высадился на французском побережье. Войска, направленные Бурбонами против Наполеона, переходили на его сторону. В три недели Наполеон вновь овладел Францией, 20 марта 1815 года он вернулся в Париж. Людовик XVIII и весь двор вынуждены были бежать в Бельгию.

«На стороне Наполеона низы народа и армии», – писал один из иностранных дипломатов. Как мы видели, в повести Е. И. Яхниной, у Наполеона и в 30-е годы сохранилось много приверженцев. Среди них был дядюшка Франсуа.

Наполеон стоял перед выбором. «Французские крестьяне считают меня спасителем от дворян, – говорил он. – Мне достаточно подать знак или отвернуть глаза, как дворяне будут перебиты во всех департаментах… но я не хочу быть королём жакерии»… (Так называлось крупнейшее крестьянское восстание в средневековой Франции. – В. Д.). Стать «императором революции» Наполеон не захотел, и это определило его судьбу.

Ему вновь пришлось вступить в единоборство с союзниками. На этот раз военная кампания была крайне короткой – она продолжалась всего четыре дня. 18 июня 1815 года наполеоновская армия потерпела поражение под Ватерлоо, 22 июня Наполеон подписал своё отречение. Так завершились знаменитые «сто дней». Наполеон был сослан на остров Святой Елены, в Атлантическом океане, где и умер 5 мая 1821 года.

В 1815 году во Франции вторично произошла Реставрация. 6 июля Париж был снова занят союзниками, а 8 июля в столицу вернулся Людовик XVIII. Однако в стране, как тогда говорили, всё «настолько было пропитано революцией», что Бурбоны были вынуждены пойти на известные уступки. Как и в 1814 году, была снова подтверждена конституционная Хартия. Согласно этой Хартии во Франции восстанавливалась не прежняя, неограниченная, феодально-абсолютистская монархия, а монархия конституционная, с представительными учреждениями. Создавалось две палаты – верхняя, или палата пэров, члены которой назначались королём, и нижняя, палата депутатов, избираемая населением. Правда, избирательное право было до крайности ограничено. На всю 30-миллионную Францию насчитывалось всего 90-100 тысяч избирателей, а право быть избранным депутатом имели всего лишь 18-20 тысяч человек.

Хартия, хотя и с ограничениями, признавала целый ряд свобод, в том числе и свободу печати. По словам В. И. Ленина, Хартия означала шаг вперёд к превращению французской дворянской монархии в монархию буржуазную.

Но останутся ли Бурбоны верны этой Хартии или дворянство и высшее духовенство постепенно её ликвидируют и вернутся к общественным порядкам, существовавшим до 1789 года?

Именно этот вопрос решался на протяжении пятнадцати лет, с 1815 до 1830 года. Он-то и волнует постоянно героев повести, собирающихся на чердаке дядюшки Франсуа.

В 1815 году во Франции прошли выборы. Они происходили под впечатлением «ста дней», поражения под Ватерлоо и принесли с собой крайне реакционный сдвиг в политике. В числе 388 депутатов так называемой «бесподобной палаты» было 225 дворян, и притом наиболее консервативно настроенных. Они требовали решительной расправы с деятелями революции. И действительно, в стране шли преследования и судебные процессы.

Палата приняла закон, по которому все «мятежные» призывы, выступления в печати, а также вывешивание трёхцветного знамени карались смертью. Депутаты отстаивали совершенно определённую социальную программу: вернуть все классы общества в то положение, в котором они находились до революции.

Но такой крутой, открытый контрреволюционный курс угрожал новым взрывом в стране. По настоянию союзников решено было придерживаться более умеренной политики, и «бесподобная палата» 5 сентября 1816 года была распущена.

Но крайние монархисты – так называемые ультрароялисты (о них говорили, что они более крайние монархисты, чем сам король) – были недовольны этой умеренной политикой. Они добились смещения правительства, пытавшегося заручиться поддержкой буржуазных либералов – сторонников Хартии.

В стране сложилась в это время тайная организация так называемых карбонариев, которую возглавляли видные буржуазные деятели, в том числе Лафайет, в 1789-1791 годах командовавший парижской Национальной гвардией. Но карбонарии были слишком замкнутой организацией, не связанной с народными массами, и правительству удалось подавить все их вооружённые выступления.

Тогда буржуазно-либеральная оппозиция отказалась от попыток революционного свержения монархии. Её лозунгом стала: «Хартия, только Хартия, вся Хартия». Но Хартия вскоре оказалась в чрезвычайной опасности.

16 сентября 1824 года скончался Людовик XVIII, и на престол вступил его младший брат, граф д’Артуа, принявший имя Карла X.

Карлу было уже 67 лет. По своим взглядам он был наиболее решительный реакционер. Уже на второй день после взятия Бастилии он эмигрировал из Франции и всеми средствами боролся против революции.

Сторонник неограниченной королевской власти, он был явным противником Хартии и конституционной монархии. «Я предпочту, – говорил он, – быть дровосеком, чем оказаться на положении английского короля» – то есть на положении конституционного монарха, который «царствует, но не управляет». На первых порах, правда, Карлу X приходилось мириться с Хартией, но всей Франции было очевидно, что он является её непримиримым врагом. Такими же твердолобыми реакционерами были ближайшие друзья короля, все сплошь бывшие эмигранты, о которых даже царский посол писал, что «невозможно терпеть их высокомерие и глупость».

В 1825 году Карл торжественно короновался в Реймсе, как это делали все французские короли до революции. Важнейшим его мероприятием сразу же был закон о миллиардном вознаграждении дворян, у которых в годы революции были конфискованы поместья. 29 апреля 1827 года Карл распустил парижскую Национальную гвардию, которая была очень популярна в столице. В том же 1827 году Карл распустил палату депутатов, но выборы не дали ему законопослушного большинства, на что он рассчитывал.

Стало всё больше возрастать недовольство населения Карлом X. Временно королю пришлось с этим считаться. Назначенное им новое министерство постаралось вести более сдержанную политику. Но оно просуществовало немногим больше полутора лет. А в августе 1829 года Карл X назначил наконец «свой» кабинет, которому предстояло в дальнейшем стать кабинетом государственного переворота. Его возглавил личный друг короля, князь Жюль Полиньяк, бывший эмигрант, активнейший участник контрреволюционных заговоров и восстаний в годы революции и при Наполеоне.

В течение семи месяцев новое правительство избегало встречи с палатой депутатов. Только 2 марта 1830 года открылась её сессия. На тронную речь от имени короля палата ответила адресом, в котором недвусмысленно заявила о своём недоверии кабинету Полиньяка. Этот адрес был принят большинством депутатов – 221 против 181.

В ответ Карл X распустил палату и на июнь – июль 1830 года назначены были новые выборы. Вопреки ожиданиям Карла X, они принесли полную победу либерально-буржуазной оппозиции. В новой палате ей принадлежало уже 274 места против 143 сторонников правительства.

Тогда королевский двор нашёл, что пора осуществить давно созревший план государственного переворота.

Не созывая новой палаты, Карл X в воскресенье 25 июля 1830 года подписал ордонансы, которые, по существу, означали ликвидацию конституционной Хартии. Палату распустили, назначили новые выборы, и избирательное право было изменено. Избирателями оказывались почти исключительно крупные землевладельцы. Особым ордонансом чрезвычайно ограничивалась свобода печати. По существу, этими ордонансами хотели вернуть Францию к дореволюционным временам.

Карл X был убеждён, что достаточно проявления твёрдой воли, чтобы заставить народ подчиниться. Подписав ордонансы, он отправился на охоту. Военное министерство даже не поставили в известность обо всём происшедшем, и войска не были приведены в боевую готовность. Префект – глава парижской полиции – уверенно заявил: «Действуйте! За Париж я отвечаю головой!»

26-го утром ордонансы были опубликованы в правительственной газете «Ле Монитер». Либеральную оппозицию они застали врасплох – никто из депутатов не решался даже опубликовать протест против ордонансов. Согласно ордонансу о печати все газеты, кроме правительственных, подлежали закрытию.

Однако редакторы оппозиционных газет призвали не подчиняться ордонансам и продолжать выпуск газет. Тогда правительство решило закрыть типографии; при этом пришлось буквально заковывать в кандалы печатные станки.

Но если либеральные депутаты не отваживались вступать в борьбу и один из участников их совещания сказал даже, что никогда в жизни не видел стольких тру?сов в одной комнате, то парижане действовали иначе. Вот тогда-то Ксавье Гийу и тысячи, десятки тысяч рабочих, ремесленников, студентов, мелких лавочников вышли из своих предместий, спустились со своих чердаков, мансард, и вступили в смертный бой за свободу.

Июльская революция была восторженно встречена во всей Европе. «С материка, – писал знаменитый немецкий поэт Генрих Гейне, – пришел толстый пакет газет с тёплыми, знойно жаркими новостями. То были солнечные лучи, завёрнутые в бумагу, и они произвели в душе моей самый дикий пожар. Мне казалось, что я мог зажечь весь океан до Северного полюса тем огнём вдохновения и безумной радости, который пылал во мне».

Этим радостным ожиданиям не суждено было сбыться.

Народ не сумел использовать свою победу. Рабочие массы, так мужественно сражавшиеся на улицах Парижа, не были организованны. Республиканцы не сумели сплотиться и возложили все свои надежды на Лафайета, командовавшего вновь созданной Национальной гвардией.

Но буржуазия вовсе не хотела республики – она стремилась сохранить монархию. Ее кандидатом стал представитель младшей ветви Бурбонов, герцог Луи-Филипп Орлеанский. Городская ратуша была в руках народа и республиканцев. Но достаточно было 31 июля Луи-Филиппу в сопровождении либеральных депутатов явиться в ратушу и дать несколько неопределенных обещаний, как Лафайет провозгласил: «Луи-Филипп – это лучшая из республик!» Переход Лафайета и Национальной гвардии на сторону Луи-Филиппа заставил республиканцев отказаться от дальнейшей борьбы. Июльская революция привела к созданию во Франции буржуазной, так называемой июльской монархии.

Не прошло и полутора лет после Трёх Славных Июльских дней, как Ксавье и Люсиль стали очевидцами в Лионе жестокой расправы со стороны Луи-Филиппа Орлеанского над десятками тысяч лионских рабочих, выступивших под знаменем, на котором было написано: «Жить, работая, или умереть, сражаясь!»

Мы не знаем, как сложилась дальнейшая судьба Ксавье и Люсиль, главных героев повести «Чердак дядюшки Франсуа», которых мы успели полюбить. Но думается, что, если Ксавье было суждено жить, он был в числе тех, кто вновь сражался в феврале и июне 1848 года на парижских баррикадах за Свободу, за Республику, за Равенство, а Люсиль была его верной помощницей. Сын Ксавье и Люсиль, а может быть, и их внук должны были оказаться в числе парижских коммунаров. Этому их учили прекрасные революционные традиции «чердака дядюшки Франсуа», так правдиво отображённые в повести, которую вы только что прочитали.

Доктор исторических наук В. М. Далин.