Текст книги "Чердак дядюшки Франсуа"

Автор книги: Евгения Яхнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Г-н Пьер не очень обрадовался племяннику, но, памятуя о долге гостеприимства, пригласил его к столу.

– А, пожаловал в гости к старику, очень мило! Ты ведь теперь знаменитый поэт и музыкант! А я-то совсем, должно быть, лишился ума и вкуса – не распознал в тебе поэта, не предугадал твоей славы. Садись, садись…

– Что вы, что вы, дядюшка! Я к вам нисколько не в претензии. Я прекрасно понимаю, что мои песенки не могут быть вам по душе.

Слово «мои» покоробило Люсиль. Ещё одно доказательство бестактности Вальдека! «Мои» песенки он произносит как ни в чём не бывало в её присутствии!

– Я остаюсь при своих вкусах, но не могу отказать тебе ни в умении, ни в мастерстве, ни, главное, в музыкальности. Ну, а что касается политики, тут я слаб, сам знаешь, слаб…

Когда Пьер отправился в кухню за третьей чашкой, Вальдек шепнул Люсиль:

– Я пришёл к дяде, чтобы повидать вас. Дело срочное. Нам придётся разорвать наш договор. Не протестуйте, когда я выражу желание вас проводить. Мне необходимо с вами объясниться.

Люсиль понимающе кивнула головой. «Судьба идёт мне навстречу. Расторгнуть договор, освободиться от слова, данного Воклеру! Не бояться больше, что узнают о нашем соглашении». Но тут же сердце Люсиль наполнилось тревогой. «Что ж! Опять петь для дядюшки Франсуа? И даже не для его посетителей! И всё?»

Когда г-н Пьер дрожащей рукой наливал Вальдеку кофе, молодой человек рассказал:

– Вот мы здесь сидим и мирно пьём кофе, а в Париже – смятенье. Вы не слышали, дядюшка, и вы, мадемуазель, что закрыты типографии, запрещены газеты…

Вальдек на минуту приостановился. Лицо г-на Пьера не отражало никаких чувств. Он продолжал смаковать свой кофе. Зато щёки Люсиль горели, когда она произнесла:

– Знаю, маркиз де Бюссон был крайне озабочен происходящим. А своих я ещё не видела. Вот отсюда я забегу к дядюшке Франсуа. Там-то уж, наверное, всё известно. Ведь Клеран наборщик и работает в типографии.

– Как странно, дядюшка, что вы так спокойны. Ведь неизвестно, чем всё это кончится! Иногда для того, чтобы возник пожар, достаточно одной искры. Но вы не слушаете меня… – оборвал он с досадой.

– Для меня теперь уже не может быть ни лучше, ни хуже, – с полным равнодушием ответил г-н Пьер.

Люсиль еле дождалась минуты, когда смогла наконец попрощаться и с достоинством, не выражая нетерпения, согласиться на предложение Вальдека её проводить.

– Мадемуазель, – сказал Вальдек, когда они вышли на лестницу, – катастрофа разразилась. Я уже сказал вам о газетах и типографиях. Но я не сообщил вам главного… – Вальдек незаметно для себя стал делиться с Люсиль не только тем, что было ему на самом деле известно, но и тем, что ему только мерещилось со страха. – Авторов несомненно начнут привлекать к суду, на них и владельцев типографий – налагать непомерные штрафы, сами песни конфисковать. Считайте, что с сегодняшнего дня песни Вальдека де Воклера кончили своё существование, вы свободны, мадемуазель. Я счастлив, что, быть может, указал вам правильную дорогу в жизни. Продолжайте подвизаться на поприще поэзии, у вас для этого имеются все данные. А имя ваше, благодаря моей предусмотрительности, осталось незапятнанным. Я рекомендовал бы вам избрать для сочинения модные романсы о любви и разлуке, о верности и измене. Поверьте мне, они сейчас пойдут в ход. А вы так одарены музыкально, что я не сомневаюсь в вашем успехе.

Советы Вальдека возмутили Люсиль. Вся затея с песнями была для этого повесы лишь коммерческим делом: нанять, уволить за ненадобностью, снова нанять! Впрочем, к чему эти упрёки? Разве она не рада своей свободе? К тому же глупо объясняться с Воклером и торчать здесь на лестнице, подвергая себя опасности второй раз быть настигнутой Катрин.

– Что же вы молчите, мадемуазель?

– А что я должна вам сказать?

– Что вы согласны… И ещё, не забудьте о главном условии. Сотрудничество Люсиль Менье и Вальдека де Воклер должно остаться тайной…

– Хорошо! – только и ответила Люсиль.

– Мадемуазель, вы так скромны, что и не напоминаете мне о деньгах, но я… я помню об этом. Ваша доля в последнем, я повторяю, в последнем издании – триста франков. Они в этом конверте. Пожалуйста, возьмите их.

В руках у Люсиль оказался запечатанный конверт.

– Спасибо!

Церемонно раскланявшись, Вальдек спустился по лестнице вниз… В воздухе после него ещё долго оставался запах дорогих духов.

Люсиль сжимала в руке конверт, не решаясь сунуть его в свой ридикюль.

«Что же делать дальше? Если начались волнения, неизвестно, во что они выльются. Что будет с отцом, Клераном, Ксавье?» Она хорошо понимала, что эти трое и их друзья непременно станут их участниками. А она? Какова будет её доля участия в том, что грядёт? Не настаёт ли минута, когда она сможет полным голосом выразить то, что волнует Париж?.. Ведь даже когда между нею и её слушателями стоял Вальдек – она смогла донести до сердец парижан свои песни. Она слышит их на улице, они доносятся до неё из дверей кафе и магазинов. Их поют на чердаке дядюшки Франсуа; Ксавье и Мишель мурлычут их себе под нос. Стоя на плоту, и колотя вальками по белью, их поют прачки. Каждый раз, проходя мимо них по набережным Сены, Люсиль с замиранием сердца прислушивается к написанным ею словам, которые поют чужие голоса. Пусть сегодня она должна сказать: «Прощай, песня!» Но перестать писать она не может. Кто знает, может быть, произойдут большие перемены. И она, Люсиль, станет другой. В ней проснётся та сила, какую она ощущала в себе, когда хотела стать актрисой, та сила, которую сдерживал Воклер… И она сможет петь открыто, писать открыто, не пряча головы под крыло… И доказать Ксавье…

Глава двадцать первая
Человек будущего

Сжимая в руках ридикюль, на дне которого лежал конверт с тремястами франками, Люсиль быстро взбежала по лестнице и постучалась к дядюшке Франсуа.

Потом, когда она мысленно восстановила события этого дня, она вспомнила, что дверь отворилась не на её стук, а потому, что навстречу из двери выбежал Морис в треуголке и форменной куртке. Одетый в такую же куртку Ксавье стоял в нерешительности посреди комнаты.

– А, мадемуазель Люсиль! – сказал Морис, уступая ей дорогу.

А Ксавье встретил её молчаливым наклоном головы.

– Ксавье!.. – только и сказала она.

На выразительном лице Ксавье можно было прочесть без труда тревогу за отца и радость от того, что он именно в эту минуту видит Люсиль.

И всё же он опять не нашёл для неё ни одного тёплого слова. Только медленно произнёс:

– Мы уходим на улицу, мадемуазель Люсиль… И когда вернёмся, не знаем. Во всяком случае, пока это неизвестно. Но вот отец… – Ксавье кивнул в сторону отца, а затем повернулся, заметил что-то неладное во всём его облике и бросился к нему.

Франсуа сидел как раз под своим портретом, написанным Люсиль совсем не так давно. Но в эту минуту он мало походил на своё изображение. Там, на холсте, был изображён жизнерадостный человек, полный сил. Не только потому, что портрет был поясной – ни в выражении лица, ни в осанке не чувствовалось, что это инвалид, человек без ноги. А сейчас в глаза бросалась именно его увечная правая нога, и от этого вся фигура казалась беспомощной, а выражение лица чуть-чуть испуганным.

Франсуа сидел неподвижно, устремив глаза на дверь, в которую уходил сын. Тяжёлые, рабочие руки бессильно опустились и висели вдоль тела. Растерянность, которую выражали лицо и вся фигура Франсуа, так не вязалась с представлением о нём как о неизменно весёлом, бодром, неунывающем человеке, что это потрясло и Ксавье, и Люсиль.

Что же так взволновало Франсуа? С улицы на чердак доносился издалека гул толпы, звуки единичных выстрелов. Они говорили о том, что общее недовольство не утихнет само собой, что грядут большие события. Его единственный сын уходил для того, чтобы принять в них участие. Франсуа хорошо знал, что, если дело дойдёт до стычки, Ксавье будет всегда в первых рядах. Не сам ли он его этому учил? Клеран и Жак тоже не останутся дома. И хоть Франсуа храбрился в разговоре с Клераном, в глубине души он понимал, что сам он инвалид, не может пойти вместе с сыном и биться с ним бок о бок. Сидеть и ждать – вот его доля! А вернётся ли Ксавье?

Ксавье обнял отца, расцеловал его и, стараясь не выказывать волнения, бодро сказал:

– Отец, радуйся за нас, что мы идём отстаивать наши права. Ты свою лепту в это дело вложил. Не горюй же от того, что не можешь идти с нами, и радуйся, что твой сын унаследовал от тебя право на борьбу.

– Ну что ж, – после короткой паузы произнёс Франсуа. – Я знаю, что ты должен идти. И знаю, что ты не отступишь. Я сказал бы, что благословляю тебя. Но мне такие слова не подходят: я оставляю их священникам и монахам. Иди и не отступай!

Ксавье наклонился, неуклюже схватил обеими руками руку отца и прижался к ней губами.

Люсиль еле удержалась от того, чтобы не сказать Ксавье, как она волнуется за него, как верит ему, как всей душой, всем сердцем желает ему удачи. Но гордость удержала её, и вместо горячих слов она ответила кивком головы на его прощальный жест.

– Я посижу с дядюшкой Франсуа, пока не придёт Катрин! – крикнула Люсиль ему вслед. Она развязала свою кружевную косынку, небрежно бросила её на один табурет, сама села на другой подле дядюшки Франсуа. На Ксавье она больше не взглянула, хотя сердце её стучало так сильно, что она боялась, как бы не услышал Франсуа. «Мадемуазель!» Ксавье впервые прибавил к её имени это церемонное слово. В этом обращении Люсиль прочитала невысказанный упрёк. За что? За её знакомство с Воклером? Может быть, она и заслужила его удивление своими недомолвками, но что бы ни случилось, как бы ни сложились обстоятельства, как бы они ни говорили против Ксавье, она не потеряет веры в него! И Ксавье должен ей верить так, как верит ему она.

– Плохо моё дело, ведь я ещё силён, бодр, голова крепко держится на плечах, – продолжая вслух свои мысли, сказал Франсуа и тяжело вздохнул. – Ну, а на что я годен? Куда могу пойти? А если и пойду, доплетусь как-нибудь, буду только всем в тягость… Ты ведь, наверное, уже слыхала, что закрыты газеты, типографии.

И Франсуа повторил то, что было уже известно Люсиль от маркиза и Вальдека. Только в устах Франсуа это звучало по-иному.

– Нет, просто не верится, до чего унизилась власть! На что только она не идёт! Морис рассказал, что полиция позвала слесарей в типографию, чтобы заклепать печатные машины. Но слесари не захотели участвовать в таком позорном деле. «Про машины забудут, а наши имена впишут на страницы истории, как имена предателей», – сказали они. И что ты думаешь: полиция отступила? Как бы не так! Полицейские велели заковать машины в цепи, предназначенные для каторжников!..

Люсиль, потрясённая, молчала. В голове её завертелись строки стихов о машинах, людях и каторжных цепях, в которые их хотят заковать. В ушах даже зазвучал мотив новой песни, нет – припева: «Можно машины в цепи заковать!» Нет, иначе: «Разве возможно…»

– Люсиль, да ты не слушаешь меня! О чём ты думаешь?

– Да о том, что вы рассказываете, – опомнившись, ответила Люсиль.

Она хотела посидеть с дядюшкой Франсуа, пока не придёт кто-нибудь ей на смену. Но, видимо, завсегдатаи чердака все остались на улице, и время, казалось Люсиль, тянется нескончаемо долго.

Наконец вернулась домой запыхавшаяся от быстрой ходьбы Катрин.

– А где Ксавье? Как ты сюда прошла, Люсиль? Ведь на улице сейчас не протолкнёшься. Кажется, весь Париж на ногах, все гудят, кричат. Неизвестно, что будет. Я видела, как к Ратуше прошли отряды солдат. А народа, народа!.. Как ты доберёшься домой? Останься ночевать у нас…

– Доберусь, пройду переулками! – Люсиль вскочила с места, крепко поцеловала Катрин и дядюшку Франсуа и отправилась к своим.

* * *

Рассчитавшись с Люсиль, Вальдек почувствовал облегчение. Трудно сейчас предсказать, чем кончатся «беспорядки», как называл про себя Вальдек возникшую волну негодования и протеста, кто окажется победителем? Но если верх возьмёт Полиньяк и его сторонники и начнутся репрессии, он сможет доказать, что своевременно прекратил свою литературную деятельность, не желая никого ни к чему подстрекать. В случае же успеха восставших – он может доказать свои вольнолюбивые взгляды песнями, на которых стоит его имя. Так или иначе песни принесли ему известность, даже славу. Условие, которое поставила ему Жанна, выполнено. И надо потребовать, чтобы она отдала ему руку и сердце.

Выбирая маленькие переулки, где по контрасту с необычно оживлёнными сегодня улицами, казалось, вовсе замерла жизнь, Вальдек подбадривал себя тем, что положение не столь уже критическое.

«Надо только благоразумно выждать. Что может произойти? Закроют три-четыре газеты, и без них останется достаточно печатных органов. С ордонансами примирятся. А когда всё встанет на место и Париж опять потребует песен, можно будет вновь обратиться к Люсиль. Вкусив однажды прелесть денег, она не станет строить из себя обиженную. Тем более, что наш разрыв она приняла как нечто законное».

И, продолжая ещё жить в привычном мире, среди привычных ему обычаев, Вальдек направился к цветочнице, мадам Приу, но, к его удивлению, магазин оказался заперт. Это его не смутило: он нашёл другой цветочный магазин в менее оживлённом квартале. Здесь он нашёл такие розы, какие предпочитала Жанна.

Цветочница, заворачивая цветы, причитала:.

– Мосье, не ходите по улицам… Там неспокойно. Сегодня все словно с ума сошли. И всё потому, что закрыты газеты. Как будто без них нельзя обойтись.

На какие-то минуты Вальдек снова испытал страх: что, если эти беспорядки превратятся в нечто серьёзное? Может быть, он слишком поторопился порвать с Люсиль? Но кто знает, если разразится революция, песенки – это его лицо, его паспорт… Впрочем, посмотрим, что скажет Жанна?

Жанна удобно расположилась в своей гостиной на кушетке, держа в руках какой-то модный роман. Направляясь к ней по мягкому, пушистому ковру, Вальдек с неудовольствием заметил, что комната Жанны благоухает розами именно такими, какие он ей принёс. Куда ни глянь, они стояли в вазах на камине, на консоли, на столике, на специальной тумбочке перед диваном. Значит, кто-то уже был здесь; кто-то, знающий её вкусы, его опередил.

– Вальдек! Какой сюрприз! Вы меня совсем забыли! Как дела?

– Когда я вижу вас, мне всегда кажется, что они идут плохо. Но, если судить беспристрастно, мне не на что жаловаться. Разве только на то, что без вас дни тянутся нескончаемо долго.

– Вот как! – иронически протянула Жанна.

– Вы сомневаетесь?!

– Нет, почему? Расскажите, что нового вы написали. Какова тема той песни, которая зреет сейчас в вашей голове, но ещё не нашла своего выражения?

– Жестокая! Я добился того, чего вы от меня требовали. И жду награды.

– Награды! О какой награде идёт речь?

– В этой самой комнате полгода тому назад вы сказали: станьте знаменитым, прославьтесь в какой угодно области. Станьте хотя бы поваром, но знаменитым, и Жанна д’Эрикур станет Жанной де Воклер.

– Дорогой Вальдек, – ледяным тоном произнесла Жанна, – боюсь, что вы приняли за чистую монету то, что я говорила просто в светском разговоре… И чтобы больше не поддерживать в вас напрасных иллюзий, скажу вам прямо. Я выхожу замуж… – здесь Жанна сделала маленькую паузу… – за Жоржа Горана.

– За Горана?! Может ли быть?!

– Да, за Жоржа Горана, человека будущего.

– Жоржа Горана? Человека будущего? – машинально повторил Вальдек. Слова Жанны его огорошили. Он не сразу понял, что это – крушение всех его честолюбивых планов. Ведь только что он собственными руками разрушил своё материальное благополучие, распрощавшись с Люсиль. «Что будет с ним теперь?!»

Он так легко отказался от услуг Люсиль, рассчитывая на приданое Жанны… И вот перед лицом назревающих событий он остался без обеспечивавшего его заработка, без положения в свете. И, наконец, он ещё не перестал верить, что не на шутку влюблён в Жанну!

– Вы любите Горана! Не может этого быть! – Вальдеку едва удалось выдавить из себя эти слова.

– Любовь? А зачем в браке нужна любовь? – Жанна пожала плечами и, увидев, какое впечатление произвели её слова на Вальдека, сочла нужным пояснить: – Я сказала: человек будущего, и не зря так сказала. Поймите, мой друг, что значим сейчас мы, аристократы, люди, привыкшие к праздности. Ведь вы, как и я, умеете только тратить деньги. Ваш сегодняшний успех, увы, не может обеспечить вам будущее. Поэты зависят от прихоти моды, от политики. Деньги! Сейчас самое важное деньги, но и деньги надо уметь приобретать.

Сама того не замечая, Жанна повторяла слово в слово то, что ей внушал Горан. Она говорила с Вальдеком так, будто не знала, что город растревожен как улей, либо не придавала никакого значения происходящим волнениям. Но она сочла за благо не раскрывать Вальдеку всех своих карт и не рассказала ему, что на брак с Гораном её толкнули прежде всего запутавшиеся денежные дела.

Вальдек не помнил, как ушёл от Жанны, что она говорила ему на прощание.

Ещё долго его преследовал на улице терпкий запах роз, а в ушах неумолкаемо звенели слова: «Жорж Горан – человек будущего!»

Выйдя на улицу и оказавшись снова в людском водовороте, который относил его то в одну, то в другую сторону, Вальдек всё же пытался сосредоточить свои мысли на том, что его ждёт.

«Не такой уж я незадачливый! – думал он. – Ведь как ловко я нашёл Люсиль, и работа наша шла как нельзя лучше. Не случись этих “беспорядков”, я процветал бы и не женясь на Жанне, капризной Жанне. Конечно, хорошо бы найти вторую Жанну, богатую, независимую, красивую, знатную. Впрочем, нужна ли мне сейчас знатность! Как бы она не оказалась помехой! Видимо, сейчас наступают такие времена, когда и в самом деле хозяевами жизни становятся гораны. Ну что ж, значит, и моя задача найти жену, которая прочно стоит на земле и цепко держится за жизнь. И я найду её… Жанна ещё пожалеет, что меня отвергла!..»

Глава двадцать вторая
На улицах Парижа

На улице Жаку и Клерану пришлось пробиваться сквозь густую, беспорядочную толпу.

Испуганные надвигающимися событиями владельцы некоторых мастерских поспешили их закрыть, а рабочим дать расчёт. Хозяева прямо заявили рабочим: «Мы не знаем, что будет дальше. Но сейчас мы вас больше не можем держать!» Возмущённые, взволнованные рабочие высыпали на улицу. К ним присоединились наборщики закрытых типографий, служащие редакций тех газет, которые вошли в список запрещённых.

По мере того как толпа растекалась по улицам и переулкам, стремясь к центру города, к ней присоединялись студенты, ремесленники, мелкие лавочники, журналисты, литераторы.

Эта разношёрстная толпа, к которой примкнули сейчас Жак и Клеран, была объединена одной целью: защитить Хартию и свергнуть ненавистных министров. О свержении Карла X в этот момент на улицах ещё разговора не было. Даже республиканцы, которые быстро сформировались в отряды, в этот день ещё не выдвигали лозунга: «Да здравствует Республика!» Защита Хартии казалась первоочередной и самой важной задачей.

На этот раз уличные события начались не в рабочих кварталах Сент-Антуанского предместья, а в центре. Пале-Рояль, Ратуша, Тюильри, Вандомская площадь – вот где сейчас была арена действий взволнованного парижского населения. Поэтому друзья так и не дошли до Сент-Антуанской улицы. Их увлекла толпа, двигавшаяся в другом направлении.

Из тревожных разговоров прохожих они узнали, что проезжавшего по улице Полиньяка освистали, экипаж его забросали камнями, и долго ещё в воздухе висел крик: «Долой министров!», «Долой Полиньяка!»

Правительство срочно подтягивало войска к Парижу. Повсюду усиленные патрули пытались рассеять собиравшихся кучками людей. Пока ещё солдаты действовали уговорами, не прибегая к оружию. Но было ясно, что такое миролюбивое настроение не протянется долго.

В том, как велика ненависть к Полиньяку, друзья убедились сами, так как увидели чрезвычайное оживление возле его особняка.

Какие-то смельчаки ворвались в особняк, но, узнав, что Полиньяка в нём нет, вернулись обратно и всей гурьбой бросились к министерству иностранных дел, где Полиньяка также не оказалось.

Звон разбиваемых стёкол, треск ломавшихся рам красноречиво говорили, что самое имя любимца короля – Полиньяка – вызывает неудержимый гнев толпы.

– Смотри! Смотри! – вдруг восторженно воскликнул Клеран. – Национальный гвардеец! В полной форме! А мы уже три года как не видели этой формы! И вот, несмотря ни на что, она уцелела! Ура национальным гвардейцам!

И Клеран бросился наперерез толпе; обняв увиденного им гвардейца, он троекратно его расцеловал. Все смотрели на него с одобрением.

Тут же друзья увидели ещё одного, потом другого человека в такой же форме. «Откуда они взялись?» – Этот вопрос возник не только у Клерана и Жака.

Дело объяснялось очень просто.

Владельцы лавок, расположенных в центре, поспешили их запереть. Многие из них в прошлом состояли в Национальной гвардии. Увидев, что происходит на улице, они рассудили, что не плохо вытащить из сундуков старые форменные мундиры. И бывшие национальные гвардейцы, ставшие теперь почтенными отцами семейств, вспомнили молодые годы и решили тряхнуть стариной. Они покинули домашние очаги и присоединились к тем, кто защищал права народа, попранные Карлом.

– Все на защиту Хартии! – повторяли они общий клич.

Жак неотрывно смотрел на национальных гвардейцев, как бы вновь вернувшихся к жизни. Его рука легла на плечо друга.

– Слушай, Клеран! А ведь у меня от старых времён сохранилось кое-какое оружие. Как видно, пришёл час его вытащить… Вернёмся домой, у меня хватит и на твою долю…

Как бы в ответ на его слова перестрелка с каждой минутой усиливалась, становилась всё ближе.

По дороге к дому Жака они узнали из разговора прохожих, что члены распущенной палаты назначили на завтра, двадцать седьмого июля, сбор у депутата, принадлежащего к либеральной партии. Значит, завтра предстоит решительный день. Что-то он принесёт?

* * *

И решительный день наступил. Но решили его не депутаты распущенной палаты. Решил народ.

День двадцать седьмого июля начался в Париже рано. Едва успело подняться солнце, обещая жаркий, знойный день, как многие центральные улицы окружили войсковые части.

Жак и Клеран вышли спозаранку. Перед глазами Жака стояло взволнованное лицо Бабетты, когда она его провожала, необычно возбуждённый Мишель, помогавший Жаку прочищать карабин. Бабетта понимала, что выступление на улицах влечёт за собой противодействие полиции, войска, знала… но глаза её были сухи.

Многие рабочие уже успели вооружиться. Кто не сумел раздобыть оружия, тот просто вышел с ломом, дубиной, тяжёлыми щипцами для угольев.

Передавали, что всё Сент-Антуанское предместье покрылось баррикадами. Они возникали и на других узких улицах города. Всё шло в ход для их постройки: бочки, груды наскоро собранных камней, мешки с песком, пустые телеги, опрокинутые омнибусы.

Маршал Мармон, которого Карл X назначил главнокомандующим военными силами Парижа, выставленными против восставших, сосредоточил швейцарские полки с четырьмя пушками на площади Людовика XV, поставил 1-й гвардейский полк у особняка министерства иностранных дел, отряды жандармов на площади Карусели и, наконец, линейные войска на Вандомской площади, на бульварах, на площади Бастилии. Он считал, что таким образом он будет держать в руках узловые пункты и даст двору время, чтобы начать переговоры с восставшими.

Хотя Карл X, прислушиваясь к уверениям своих придворных, считал, что с «бунтующими» парижанами справиться не трудно, он заблаговременно перебрался в загородный дворец Сен-Клу. Свой дворец в Тюильри он предоставил в распоряжение Мармона.

Но вместо уступок восставшим, которые, как ожидал Мармон, последуют со стороны Карла X, он получил от Полиньяка ордонанс о том, чтобы объявить в Париже осадное положение.

Мармон повиновался. Ещё накануне он рапортовал королю, что волнения на улицах – только бунт, который легко усмирить. Теперь он уже начинал опасаться, что не сможет ввести парижскую жизнь в нормальное русло.

Стычки произошли без промедления, хотя большинство парижан к этому времени ещё не были вооружены. Но опыт революции 1789 года подсказывал, что не всё пропало, коль скоро существуют оружейные лавки, а мостовая выложена булыжником, который каждый может пустить в ход.

Правительственные войска не могли удерживаться в узких парижских улицах, преграждённых баррикадами. Они были вынуждены отступать под градом булыжника и всевозможной утвари, сыпавшихся на их головы из окон верхних этажей.

Кое-где солдаты отказывались стрелять, опуская ружья перед стеной из штатских людей разного состояния.

– Мы не будем стрелять в наших братьев! Кто знает: в толпе может оказаться не мало близких нам людей, даже родных! – говорили они.

Жак и Клеран неуклонно продвигались вперёд, пока ещё не прибегая к своему оружию.

Всё чаще им приходилось слышать теперь, как люди, вооружённые и безоружные, негодовали:

– Мы жертвуем здесь своей жизнью, а где же те, кто могли бы повести нас за собой, кто объединил бы наши усилия? Почему нет ни одного из тех, кто известен всей Франции? Почему ни один депутат не встал во главе наших отрядов?

Ни Жак, ни Клеран не могли дать ответа на этот проникавший прямо в сердце вопрос.

И в самом деле, столпившиеся здесь сегодня люди были не искушены в боях и не имели никакой определённой программы действий. Никто ими не руководил, и их естественным желанием было найти кого-нибудь, кто взял бы на себя ответственность и повёл бы их за собой. Их выбор поэтому пал на человека в генеральском мундире. У него оказался зычный голос.

– Ни шага назад! – повелительно крикнул он. – Трусы, которым ненавистны наши порывы к свободе и независимости, вырвали из наших рук оружие. Но тот, в ком горит мужество, добудет его, чтобы завоевать свободу!

Человек, назвавший себя генералом, отнюдь им не был. Дюбур – так звали «генерала» – просто раздобыл себе военную форму. Ему казалось, что такое одеяние больше всего подходит для данной минуты, и, как показали дальнейшие события, он этой формы не посрамил.

Собравшиеся – рабочие, студенты, мелкие служащие и небогатые коммерсанты – потребовали, чтобы генерал повёл их в атаку на Ратушу.

Взобравшись на ступеньки лестницы, ведущей к бирже, генерал обратился оттуда к парижанам с речью:

– Граждане! Вы избрали меня, и я не оставлю вас, пока смерть не застигнет меня на моём посту. Вас призывают пушки! Да здравствует свобода! Вперёд!

С этими словами генерал, обнажив саблю, двинулся к Ратуше. За ним сотни три человек, среди которых были Жак и Клеран. По дороге к ним примыкали всё новые и новые отряды парижан, добровольно ставших солдатами. Мало-помалу к ним стали присоединяться отдельные национальные гвардейцы, иногда целые отряды.

Продолжая атаковать Ратушу, которая окончательно сдалась только на другой день, Дюбур направил солидную группу добровольцев к улице Монмартр и Центральному рынку. Жак вызвался идти туда во главе отряда. Клеран остался у Дюбура.

Здесь друзья расстались. На прощание, пожимая руку Клерану, Жак только сказал:

– Передашь Бабетте… – не докончил и двинулся со своим отрядом.

У Центрального рынка шла оживлённая перестрелка. Жак и его отряд подоспели к фонтану Инносан, когда студент Политехнической школы Фернан пытался водрузить на нём трёхцветное знамя.[26]26
  Трёхцветное знамя, ставшее в революцию 1789 года официальным национальным знаменем, сохранилось при Наполеоне и только после Реставрации сменилось белым флагом с эмблемой Бурбонов – лилиями.


[Закрыть]«А наши знамёна всё-таки сохранились, – подумал Жак, – как ни старались Бурбоны стереть самую память о них».

Но Фернану не удалось осуществить своё намерение. Его настигла пуля, и с перебитыми ногами юноша упал, стукнувшись головой о каменную обшивку фонтана. Жак бросился к Фернану, перехватил знамя и подвесил его к фигуре, украшавшей фонтан. Минуту спустя оно свободно развевалось на ветру.

Вдруг внимание сражающихся привлёк дым, поднимавшийся столбом из разных мест суконных рядов, лавки которых протянулись на многие метры. Агенты полиции подожгли ряды для того, чтобы, воспользовавшись переполохом, порождённым пожаром, вызвать панику и таким образом помешать защите восставших в этом районе. Но как уже не в первый раз случалось в истории французских революций, мужество и находчивость проявил скромный человек – аптекарь Дюплесси, чью аптеку на площади Инносан знали все обитатели квартала. Трижды в разных местах суконных рядов возникал пожар, и трижды его тушил Дюплесси, зорко следивший за рядами и бесстрашно рисковавший своей жизнью.

С улицы то и дело доносился звон разбивающихся фонарей. Париж погрузился во мрак. Восставшие сознательно разбивали уличные фонари, чтобы таким образом помешать правительственным солдатам свободно передвигаться по улицам. Но чтобы предотвратить мародёрство, всегда возможное во время уличных событий, созданная наспех муниципальная комиссия обратилась к гражданам Парижа с просьбой освещать фасады домов изнутри.

Хотя шёл уже второй день уличных демонстраций, а кое-где и настоящих стычек, некоторые театры продолжали свою деятельность как ни в чём не бывало. В театре «Нувотэ» шло представление водевиля «Белая кошечка».

Известный общественный деятель Этьен Араго, во главе небольшого отряда, ворвался в зал театра «Нувотэ».

– Немедленно оставьте помещение театра! – крикнул он, обращаясь к публике. – Сегодня не до спектаклей! На улице стреляют! Ваши братья и отцы в опасности!

Спектакль прервался. Публика, сидевшая в зале, высыпала на улицы.

А Араго со своим отрядом двинулся дальше.

В театре «Водевиль», директором которого был Араго, кассир обомлел, увидев своего директора вооружённым.

Спектакль ещё не успел начаться, и публика торопилась войти в зал, чтобы не опоздать.

– Когда на улицах борются – не до спектаклей! – крикнул Араго. И, обращаясь к испуганному кассиру, вылезшему из своей будки навстречу директору, добавил: – Верните деньги за билеты!

Кое-кто из публики попробовал протестовать.

– В «Водевиле» не будут смеяться в то время, как другие плачут в Париже! – решительно заявил Араго.