Текст книги "Чердак дядюшки Франсуа"

Автор книги: Евгения Яхнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

«Ага! Ей не понравилось, что я беседую с Люсиль. И она сразу поняла, что Люсиль – не нашего круга. Что ж, для начала это неплохо! Это заставит её быть внимательней ко мне!» – подумал Вальдек с торжеством. Но торжество его было недолгим.

– Кстати, – вдруг добавила Жанна, – где ваши лавры? Когда я смогу увенчать ими вашу буйную голову?

Это было настолько неожиданно для Вальдека, что он не сразу нашёл ответ.

– Лавры будут, теперь я в этом уверен, как никогда прежде.

– На каком поприще, могу я узнать? – лукаво спросила Жанна.

– Пока это секрет…

– Ну что ж, я не тороплюсь… Я могу подождать и до тех пор, пока тайное станет явным.

Оборвав беседу с Вальдеком, Жанна направилась к хозяйке дома.

– Ты как будто кончил ворковать с Жанной. Не будешь возражать, если мы займём подле неё твоё место?

С этими словами к Вальдеку подлетели трое молодых людей. Известные светские повесы Грегуар Тари, Леон Виранду и Филипп Труа числились среди друзей Вальдека, но при случае были не прочь его поддеть и даже стать ему поперёк дороги.

За Грегуаром и Леоном, одетыми столь же безукоризненно, как и Вальдек, в обществе укрепилось прозвище «близнецы», так они были неразлучны, Грегуар, светлый блондин с водянисто-голубыми глазами, худощавый и стройный, слыл за богатого наследника. Леон Виранду, розовощёкий, коренастый, с тёмными волосами, отличался аппетитом здорового человека, и то, что он нервно заикался, не соответствовало его общему облику. Филипп Труа казался значительно старше своих приятелей, такой немолодой вид придавали ему дряблая кожа и мешки под глазами от бессонных ночей, проведённых за карточным столом.

– Я отнюдь не претендую на то, чтобы госпожа д’Эрикур вела беседу только со мной. К тому же, как видите, она занята разговором с госпожой де Мурье, – холодно ответил Вальдек, а сам подумал при этом: «Хитрите со мной! Но Жанна проговорилась, что Виранду сватается к ней. Так что я понимаю, кого мне надо опасаться!»

– В таком случае, если ты не против, – сказал, усмехаясь, Филипп, – мы вместо тебя постараемся развлечь Жанну.

И с лёгким поклоном в сторону Воклера трое друзей направились туда, где слышался звонкий голос Жанны д’Эрикур и приглушённый – хозяйки дома. А вскоре из этого уголка до Вальдека донеслись всплески весёлого смеха и громкие возгласы.

Жанна своим вопросом разбередила рану, которая не заживала в сердце Вальдека. Почему он ей не сказал, что знает, на каком пути его ждут лавры? Ведь мысленно он уже решил, что ему принесёт их Люсиль. Надо скорей договориться с этой простушкой, пообещать ей деньги, успех. «Впрочем, об успехе не надо», – остановил сам себя Вальдек.

Между тем начались приготовления к танцам. И теперь Люсиль осаждали молодые щёголи. В начале вечера они не обращали на неё никакого внимания, а теперь, очарованные её пением, вдруг заметили, что она и изящна, и хороша собой, и пленительно улыбается.

Как же остаться с Люсиль наедине? Как объясниться? Если до сих пор Вальдек колебался, кому отдать предпочтение для первого танца: хозяйке дома или Жанне, теперь он решился на отчаянный шаг. Он пригласит Люсиль, пусть это даже вызовет недовольство г-жи де Мурье и Жанны. С ними он как-нибудь объяснится, а потом… победителей не судят.

– Мадемуазель Люсиль, первый танец мой! На правах старого знакомства! – К удивлению молодых людей, окруживших Люсиль, он раздвинул их ряды и, не дав им опомниться, увёл её в танце.

Танцевала Люсиль очень хорошо, но Вальдек даже не заметил, как она танцует. Едва они закружились по залу, как он заговорил:

– За вами маленький долг, мадемуазель Люсиль… Помните, вы ведь не пришли тогда на свидание… А меж тем свидание, которое я вам назначил, было исключительно деловое. Да, да, вполне деловое. Ну что же, лучше поздно, чем никогда. Я хочу вам предложить – только не пугайтесь и не спешите говорить: «Нет!» Это вы всегда успеете. Я хочу предложить вам писать вместе со мной песни. Не отрицайте, я сразу понял, что ваш друг – это вы, да и для вас, вероятно, не составило труда угадать, что мой друг – это я. Итак, не будем терять времени на недомолвки. Мои условия, с какой стороны их ни рассматривать, блестящие. Вы будете получать гонорар – это большие деньги! Никаких забот вы не будете знать: издание песен, их продажу, все хлопоты по их выпуску я возьму на себя. Вам останется только дать полную свободу своему вдохновению и писать, писать…

Музыка контрданса прервалась, как будто только и ждала окончания монолога Вальдека.

Люсиль растерянно оглянулась вокруг. Ни одного дружеского взгляда. После её мимолётного триумфа, когда, казалось, все прониклись к ней симпатией, гости снова потеряли интерес к безвестной компаньонке. Отказаться? Но как заманчиво писать песни, видеть их напечатанными! Может быть, даже услышать, как их поют! Если дорога в театр закрыта и никто из близких не хочет ей помочь стать актрисой, вдруг песня проложит ей путь! Сведёт её лицом к лицу с теми, для кого она будет писать, кто захочет её слушать и повторять сочинённые ею песни. Значит, согласиться? И тогда – стать независимой, помогать родителям, семье Анри… И, может быть, на этом пути она докажет Ксавье, на что способна, и он поймёт…

Отводя Люсиль на место, Вальдек настойчиво сказал:

– Решайте, мадемуазель! Подумайте, успех, деньги – всё, о чём только можно мечтать. Всё зависит от вас!

– Я подумаю, посоветуюсь, – пробормотала Люсиль.

– Тут я решительно должен вас предостеречь, мадемуазель, – вдруг совершенно другим, непреклонным, жёстким тоном возразил Вальдек. – Я не разрешаю вам советоваться ни с кем. Наше соглашение может состояться только в том случае, если будет гарантирована абсолютная тайна нашего содружества. Если никто из ваших близких – ни мать, ни отец, ни жених, если он у вас есть, – не будет об этом знать.

– А как же песни? – волнуясь, спросила Люсиль. – Если на них будет стоять и моё имя, всё равно это станет известным.

Больше всего опасался Вальдек именно этого вопроса. От его разрешения зависело будущее Вальдека-поэта, слава, успех. Ему надо было уговорить Люсиль отказаться от авторства. Как ни доверчива она, вдруг она тоже захочет известности, захочет, чтобы и её имя стояло на их песнях!

Наклонившись к самому уху Люсиль, он прошептал:

– Я и тут пойду вам навстречу. Чтобы не поставить вас в неловкое положение, я сохраню в тайне ваше участие в нашей общей работе, и мы будем повсюду указывать имя только одного автора – моё. Вы же понимаете сами: в наше время автор-женщина – никто этому не поверит, упрекнут, что мы сознательно дурачим публику. Как бы ни были хороши песни, они вызовут только возмущение. Позднее, в случае успеха – в чём я, впрочем, ни минуты не сомневаюсь, – мы раскроем секрет, и это будет нашим триумфом. Женщина – автор уже известных песен – это совсем иное дело! А пока всё неясно: успех, провал, может быть, даже цензурные неприятности. И я как мужчина и как инициатор этого дела приму на себя все удары… Ну, так вы согласны? Скажите только: «Да!» Об остальном мы договоримся потом!

– Да! – чуть слышно произнесла Люсиль. Это слово сорвалось с её губ прежде, чем она успела решить в душе, что готова на сотрудничество с Вальдеком.

Вальдек только и ждал её согласия и тут же заговорил голосом хозяина:

– В таком случае, мадемуазель, имейте в виду, что в следующую субботу у графини Думер состоится приём, на который приглашена ваша хозяйка. После вашего сегодняшнего успеха я не сомневаюсь, что пригласят и вас. Если вы не успеете к этому времени написать что-нибудь новое – а вы должны попытаться написать, – принесите всё, что у вас есть: разрозненные строфы, отдельные строчки… Я посмотрю, скажу, как и что надо будет исправить…

Взгляд Вальдека упал на серебряную вазу, стоявшую на изящной колонке мозаичного дерева. В вазу цветов не ставили. В ней лежали две-три программки балетных спектаклей-гала?.

– Впрочем, нам нет нужды ждать приёма у графини, положите то, что напишете, сюда. Я буду в четверг в пять часов на чае у вашей хозяйки. Но помните о вашем обещании… Никому ни слова!..

Глава тринадцатая
Неужели Люсиль лжёт?

После того как Люсиль договорилась с Вальдеком, она всё время была как во сне. Она работала не только днём, но и ночью, но в назначенный срок не приготовила для Вальдека обещанных песен. Как назло, когда надо было спешить, у неё не хватало ни мыслей, ни слов. О чём писать? А ведь до сих пор она никогда не задумывалась над текстом. Она сочиняла стихи, потому что мысли приходили сами собой и сами складывались в слова, а слова выливались в песню.

Как же дать знать Вальдеку, что она не готова? Написать письмо? Но если их отношения с Вальдеком должны храниться в тайне, совсем ни к чему письмо, написанное её рукой! Кто знает, к кому оно может попасть. Отец между тем всегда настаивал на том, что точность и аккуратность обязательны как для мужчины, так и для женщины.

Скрепя сердце она написала Вальдеку несколько слов о том, что запаздывает и что песни будут готовы ещё через три дня. Однако воздержалась от того, чтобы указать место, где их ему вручит.

Оставив письмо в условленном месте, в вазе у г-жи де Мурье, она почувствовала огромное облегчение. Рифмы тотчас закружились в её голове, а темы?.. Их не пришлось долго искать. О Беранже, преследуемом Беранже – «короле песни», была первая песенка. О том, как приходят к нему на помощь друзья, а их у него сколько угодно – знакомых и незнакомых. Они собирают для поэта деньги, но денег всегда мало… Сборы никогда не могут «догнать» штраф. Второе, шуточное стихотворение, было пока без нот, о приезде жирафы и её триумфальном въезде в Париж.

Третье – и ноты к нему – о невидимке Виллеле, которого как будто уже и нет в правительстве, но который незримо присутствует повсюду, принимая то облик Полиньяка, то ещё кого-нибудь из министров. Люсиль, которая редко бывала довольна собой, нашла, что первые песенки, которые она написала «по заказу», удались. Как больно, что она не может их показать ни Ксавье, ни отцу, ни даже дядюшке Франсуа и Клерану. Ведь так важно получить первую оценку от близкого человека. Но этого нельзя! Она связала себя словом и слова этого не нарушит.

Хорошо, что Вальдек не подсказывал ей ни темы, ни формы, ни мелодии. А Люсиль после разговоров, которые она слышала от Ксавье и его товарищей-студентов, а также от отца, Франсуа, Клерана, не приходилось искать политических тем: они напрашивались сами собой. Но подумать только, до чего бесправны девушки! Ведь на чердаке, даже в часы, когда там встречаются только свои, она, Люсиль, участия в спорах не принимает. Только слушает, не пропуская ни слова. Зато теперь, в песнях, она вольна высказывать мысли, какие она считает нужными.

Мадам де Мурье, которая очень дорожила Люсиль, согласилась на то, чтобы девушка не прерывала своих уроков у г-на Пьера и разрешила ей по вторникам проводить у неё только полдня.

Люсиль с удовольствием думала о предстоящем уроке и, надев новое платье, купленное на первые деньги, заработанные у г-жи де Мурье, кокетливо повертелась перед зеркалом, прежде чем отправиться на урок.

Всё предвещало ей удачу. И действительно, урок сошёл как нельзя лучше. Г-н Пьер одобрил голос Люсиль, звучавший сегодня особенно свежо и музыкально.

Но едва только она вышла из дома, где жил г-н Пьер, как услышала позади голос Вальдека.

– А-ай-ай, мадемуазель Люсиль, нехорошо обманывать! Я ждал песен, а получил письмо… Мне бы радоваться, а я огорчён.

Люсиль густо вспыхнула от негодования:

– Я не успела… Но я же объяснила в письме, что не уклоняюсь от своего обещания, а только опаздываю… Я…

– Когда же будут готовы песенки и где я их получу?

Воклер шёл с ней рядом, нога в ногу, нетерпеливо заглядывая ей в лицо.

– В субботу, у госпожи Думер, куда мы приглашены.

– Добрый день, Люсиль! – Три голоса одновременно прокричали ей это приветствие.

Ксавье, Морис и Жером шли, видимо, в мансарду к Франсуа Гийу, когда столкнулись лицом к лицу с Люсиль и Воклером.

От неожиданности Люсиль заметалась, не зная, что ей делать: то ли присоединиться к трём друзьям, что могло показаться им назойливым, то ли просто отдалиться от Воклера, чтобы подчеркнуть, что она шла не с ним, а лишь случайно встретилась. Но не сделала ни того, ни другого. Густой румянец залил ей лицо и шею.

Молодые люди скрылись в доме, где жили Гийу. По растерянному виду Люсиль Воклер понял, что совершил бестактность, дожидаясь её на улице без её разрешения. Но дело прежде всего. И Воклер перешёл от обороны к нападению, не дожидаясь, чтобы Люсиль его упрекнула.

– Будем справедливы, мадемуазель, ведь вы сами намекнули мне, что по вторникам бываете на уроке.

– Я говорила это отнюдь не для того, чтобы вы искали свидания со мной на улице, – волнуясь, ответила Люсиль.

– Приношу свои извинения, – смиренно сказал Воклер. – Смею вас заверить, что это больше не повторится.

Песенки Люсиль написала и отдала Воклеру на балу у г-жи Думер. Хотя она и испытала некоторое облегчение от того, что выполнила данное ему обещание, её мучили тревожные мысли. Ведь она вступила на скользкий путь, связав себя словом с этим чужим и чуждым ей человеком! А что она скажет, если Ксавье спросит её, почему она разгуливает по улицам с Воклером? Правды она сказать не может, а лгать не умеет! А ведь не может быть, чтобы он просто не обратил на это внимания: не так уж часто Люсиль можно увидеть вдвоём с малознакомым молодым человеком!

И в самом деле, Ксавье завёл об этом разговор, но опять, как показалось Люсиль, в обидном для неё тоне.

– У тебя появились новые друзья? – спросил он как будто небрежно, но в голосе его слышалось напряжение.

Они были не одни. Клеран только что пришёл из типографии и о чём-то оживлённо спорил с Франсуа. Никого из завсегдатаев чердака ещё не было, Катрин на кухне что-то стирала.

Люсиль подняла на Ксавье свои большие лучистые глаза и, не опуская их, просто сказала:

– Кого ты имеешь в виду?

– Того молодого франта, с которым ты прогуливалась третьего дня. Я хочу тебя предостеречь, Люсиль. Ты многого не понимаешь, а между тем в том светском обществе, в которое ты попала волей или неволей, и люди другие, и отношения там складываются иначе, чем у нас…

– Господин де Воклер, с которым ты меня встретил, племянник моего учителя.

– Достаточная ли это причина, чтобы он тебя провожал?

– Он хотел узнать у меня об одном деле…

– Деле? Я не спрашиваю о каком. Но сомневаюсь, чтобы дело, какое бы оно ни было, стоило встречи с этим франтом!

Люсиль хотела было ответить, но вовремя удержалась. Как могла она объяснить Ксавье свою прогулку вдвоём с Воклером?

От Ксавье не ускользнуло это минутное замешательство. Оно укрепило его в мысли, что Люсиль неспроста не говорит всей правды.

Обычно, если Люсиль задерживалась на чердаке после положенного срока, а это случалось крайне редко, Ксавье провожал её.

Но на этот раз он не пошёл: слишком сильна была в его сердце обида на то, что она прогуливалась вдвоём с этим «щёголем», как он мысленно окрестил Воклера. «Конечно, на улице моё старенькое пальто выглядит убого по сравнению с модным пальто этого щёголя», – думал он с раздражением, в глубине души сознавая, что Люсиль не суетна и модный костюм для неё не приманка. Но он сам растравлял свою рану, думая так о мотивах, побудивших Люсиль избрать спутником молодого повесу.

После ухода Люсиль Ксавье сел за стол, обхватил голову обеими руками, делая вид, что погружён в занятия. А сам тем временем мучительно раздумывал:

«Дело?! Но что общего может у неё быть с ним? Несомненно он к Люсиль неравнодушен. Это понятно. Но вдруг и она почувствовала влечение к этому щёголю? Чем же мог он её пленить? Какое-то мимолётное знакомство, и вот он уже свободно говорит с ней, провожает её, как старый знакомый. А я?.. Я люблю её едва ли не с детства (эту мысль Ксавье впервые облёк в слова, даже и не произнося их вслух) и молчу, не могу сказать того, что так и просится из сердца. Но если она даже и полюбила его, почему не сказала мне прямо? Почему говорит о каком-то деле? Смотрит своими чистыми большими глазами и… лжёт! Ах, Люсиль, Люсиль!»

Глава четырнадцатая
Вальдек и Жорж

Жизнь улыбалась Жоржу Горану с детских лет. Его отец ухитрился воспользоваться всеми благами революции 1789 года и не вызвать ни у кого подозрений в дни террора.[22]22
  1793 и 1794 годы, когда по требованию народных масс якобинская диктатура широко применяла революционный террор.


[Закрыть] При этом он никогда не забывал вовремя купить одно, продать другое. Таким образом, к дням Реставрации у него уже скопился солидный капитал, который неизменно увеличивался. Бежавшие за границу аристократы в спешке тайком продавали свои бриллианты, лошадей, экипажи. А Горан не торопясь приобретал то, что считал для себя выгодным приобрести. Исподволь он приучил своего единственного сына Жоржа вникать в производимые им операции, терпеливо объясняя ему их суть, предупреждая, чтобы он был осмотрителен, ничего не делал, не обдумав, не взвесив всё заранее. И Жорж наматывал на ус наставления отца. Отец дал ему образование и приобрёл для него нотариальную контору, считая, что даёт в руки сыну очень выгодное дело. Но Жорж, окончив факультет права, просидел с полгода в собственной конторе, уделяя ей мало внимания, и поспешил оставить её на попечение своего помощника. Молодого нотариуса больше интересовало падение и повышение процентных бумаг на бирже.

Его мать, Жанетта Пежо, внезапно скончалась во время холерной эпидемии в Париже, когда Жорж был пятилетним ребёнком, и отец сам его воспитал.

В то время как Людовик XVIII под звуки фанфар вернулся в Париж, чтобы снова занять место на троне, старый Горан слёг и больше уже не поднялся с постели. Но за судьбу своего богатства он мог не волноваться: больной, он ещё пытался руководить сыном, но Жорж и сам был не промах. Когда в 1825 году, через год после своего вступления на трон, Карл X распорядился ассигновать миллиард франков на вознаграждение бывшим эмигрантам за их конфискованные в своё время земли, Жорж Горан стал посредником между некоторыми крупными эмигрантами и двором. Если бы эти люди умели ждать, они и сами получили бы утраченное, без всякого посредничества, которое стоило им не малых денег. Но Горан оказывался в нужную минуту под рукой и невозмутимо, как будто так и следовало, взимал свою долю за эти сделки, впрочем проводившиеся им вполне законно, и обе стороны были довольны.

Жорж унаследовал от отца особое чутьё. Если он делал ставку на какую-нибудь политическую группу или отдельного человека, можно было не наводить дополнительных справок: Жорж действовал безошибочно. Не чужд он был и издательскому делу. В эти неспокойные дни, когда пресса приобретала всё большее значение, Жорж от случая к случаю брал на себя посредничество в тех изданиях, которые могли дать ему прибыль.

Вот почему, как только перед Вальдеком встал вопрос, где найти деньги и издателя для своих песен, он первым делом подумал о Горане.

Прошло совсем немного времени с тех пор, как Люсиль принесла Вальдеку свои первые песенки. Хотя он и обратился к Люсиль, веря, что она окажется способной создать подходящий репертуар, они поразили его своей свежестью и самобытностью. Но и немного смутили его. Где найти меру тому, что можно и что нельзя? Чуть-чуть высмеивать политических деятелей, намекнуть на политические события? Пожалуй, но именно чуть-чуть. А эта девушка уж слишком смела. После некоторых возражений Вальдека она согласилась кое-что смягчить. Потом принесла ещё песни. И вот с тремя отобранными песенками де Воклер пришёл к Горану.

До этой встречи их знакомство было только шапочным.

Подходя к дому Горана, Вальдек неотступно думал о том, какой восторг публики на премьере «Эрнани» вызвали возгласы: «Долой тиранов!» Подбадривая сам себя, он делал вывод, что песни, клеймящие властителей, будут несомненно иметь успех и раскупаться. Для разговора с «дельцом» ему было необходимо обрести уверенность, что он предлагает ему выгодное дело.

Горан принял Вальдека в своём рабочем кабинете.

Когда-то здесь вершил дела его отец, и Жорж, чтя его память, ничего не изменил ни в обстановке, ни в расположении мебели. Большое бюро, на нём лампа голландской майолики, в шкафу много книг, на стенах картины в золотых рамах. Кресло удобное.

Но Жорж не дал Вальдеку времени разглядывать его обстановку:

– Что привело вас ко мне, уважаемый господин де Воклер?

– Как вы догадываетесь, меня привело к вам дело.

– Вот не знал, что вас интересуют какие-либо дела! Я думал, что вы главным образом развлекаетесь, как это полагается людям вашего круга.

– Вы ошиблись. Я хочу предложить вам принять участие в… Скажу без обиняков, мне кажется, для вас может представить интерес издание модных песен.

– Неопубликованных?

– Да, конечно.

– Но кто может поручиться, что они модные, если, по вашим же словам, они ещё не напечатаны? – В голосе Горана звучала ирония.

– Вы имеете полную возможность ознакомиться с ними или, если вам угодно, дать их кому-либо для проверки и отзыва… Как ни скромны мои коммерческие способности, я с уверенностью говорю вам, господин Жорж: вы на этом не прогадаете. Мои условия…

– Ни о каких условиях не может быть и речи… Я посмотрю ваши песенки, и если мне понадобится мнение лица, сведущего в музыке, я найду способ с ним сговориться… Но кто автор?

– Автор – я.

– Вы?!

Жорж Горан окинул взглядом своего собеседника. Чего больше было в его взгляде: недоверия? Насмешки? Вальдеку, которого не легко было смутить, стало не по себе.

– Так вы позволите оставить вам принесённые песенки?

– Само собой разумеется… Сколько здесь песен?

– Три, – нерешительно ответил Вальдек.

– Ну что ж, более трёх дней, чтобы решить этот вопрос, мне не понадобится. Благоволите зайти через три дня… Это будет понедельник, как раз удобный для меня день.

Вальдек поднялся, он неуверенно протянул Горану листки с песенками. Прощаясь, хозяин уже гораздо более любезно повторил:

– Итак, до понедельника…

Взгляд Вальдека задержался на подсвечнике необычной формы с тремя свечами. Горан перехватил этот взгляд и уже совсем дружелюбно пояснил:

– Не правда ли, хорош? Мой отец, участвовавший во взятии Бастилии, специально заказал этот подсвечник, – он сделан из осколков крепостных фонарей, найденных после разгрома Бастилии… Оригинально, не правда ли?

– Весьма оригинально! – льстиво подтвердил Вальдек.

Но, выйдя на улицу, он с раздражением подумал: «Зачем ему надо было хвастаться, что его отец участвовал в революции? И кому?.. Мне, аристократу де Воклеру! Как выскочку ни шлифуй, он всё равно останется выскочкой… Невежа! Невежа и выскочка!..»