Текст книги "Чердак дядюшки Франсуа"

Автор книги: Евгения Яхнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Остаётся общество «Друзей народа». Оно возникло сразу же после Июльской революции и уже показало себя как настоящий друг народа. В первой же своей декларации оно заявило, что обращается «ко всем, кто работает, производит и страдает для пользы немногих, ничего не делающих, потребляющих и наслаждающихся!» Приверженцы Луи-Филиппа, так называемые «орлеанисты» – в основном парижские лавочники, – недавно напали на помещение общества и разгромили его. Обществу пришлось перекочевать в другое, более скромное помещение в дальний район. Его собрания стали закрытыми. Как туда попасть? Надо поговорить с Бланки! Бланки связан с этим обществом и сделал там недавно блестящий доклад!

* * *

На чердаке дядюшки Франсуа, как прежде, сходились друзья, беседовали, спорили, думали… Но не было былого одушевления, былой радости встреч. И Ксавье стал не тот. Это замечали все. Физически юноша даже поправился. Но он ушёл в себя, на сборищах был молчалив, редко высказывался… А Жак совсем не приходил. Франсуа, как мог, поддерживал оживление, говорил бывшим товарищам Ксавье по школе какие-то обнадёживающие слова, хотя сам не знал, откуда они у него берутся. Ведь и он пересматривал свои сумбурные взгляды, не зная, на чём остановиться, во что верить. Даже не шумел, когда кто-нибудь случайно нападал на Наполеона. Это теперь случалось редко, потому что Наполеон казался далёким, чуть не легендарным существом, которое как будто не имело никакого отношения к жизни французов.

Клеран оставался верен своему другу и все свободные минуты проводил на чердаке.

Усталый и измученный ходьбой по городу, Ксавье под вечер четвёртого дня принял важное решение. На чердаке он застал несколько человек, которые радостно его приветствовали. Но он уселся в уголке, сказал, что устал и хочет отдохнуть. Друзья поняли, что им лучше разойтись. Но когда Клеран поднялся, чтобы уйти вместе с ними, Ксавье его удержал.

Как только они остались втроём, обеспокоенный Франсуа стал предлагать Ксавье напоить его липовым чаем.

– Уж не заболел ли ты?

– Да нет, отец! – И, пытаясь бодриться, Ксавье заявил: – Я рад, что мы остались одни. Мне не терпелось поделиться с вами большими новостями.

– Что? Что такое?

– Что случилось?

– Случилось то, что у меня для вас хорошая новость – для тебя, для меня, для Катрин, а значит, и для Клерана, – словом для всей нашей семьи.

– Да говори же скорей!

– Только сейчас я подписал контракт с господином Куантро: я буду работать в конторе его брата в Лионе… Я…

– Постой, постой! В Лионе ведь живёт брат Жака. Значит, там как-никак будет свой человек, – обрадованно прервал его Клеран.

– Но почему это ты решил так внезапно? – облизывая пересохшие сразу губы, спросил отец.

– Да боялся опоздать и упустить хорошее место. Я ничуть не жалею о своём решении. Подумай, отец, и ты, Клеран, пораскинь мозгами, сколько нам всем будет от этого пользы. О себе я уж и не говорю, хозяин положил мне хорошее жалованье. Там я научусь настоящему делу. Шутка ли – эти жаккардовские станки. Их успешно применяют в шёлкоткацкой промышленности, и Куантро хочет, чтобы я занялся чертежами станков в Лионе. Ты, отец, поработал достаточно на своём веку… Теперь я позабочусь, чтобы ты жил получше… Ну и Катрин, конечно. Мы оденем девочку как следует, она будет у нас хорошо питаться. И если почему-либо Люсиль надоест давать ей уроки, мы наймём ей учителя…

– Почему это Люсиль вдруг надоест? – проворчал Клеран.

– Может быть, всё так и есть, как ты говоришь, но зачем так скоропалительно? Не посоветовавшись? Не поразмыслив как следует… – От волнения голос Франсуа прервался.

– Я размышлял, да ещё как!.. – Ксавье не докончил фразы. Мог ли он рассказать отцу, что, встретив Воклера у дверей Люсиль, он не спал три ночи и затем принял решение – уехать, уехать, чтобы не видеть Люсиль, не знать, что возле неё этот пустой щёголь. – А к тебе, Клеран, просьба, – продолжал Ксавье уже спокойнее. – Я надеюсь, что ты будешь заботиться об отце. В другое время я поручил бы его заботам Бабетты и Люсиль, но, как ты знаешь сам, им не до него…

– Будь спокоен! – В искреннем порыве Клеран вскочил с места и заключил Ксавье в объятия. – Всё будет сделано, если ты решил бесповоротно. И за Катрин я присмотрю. А теперь покажи-ка мне контракт. Ты – горячая голова, и боюсь, как бы не подписал, чего не надо. Господин Куантро, может быть, и порядочный человек, но он прежде всего хозяин, а значит, норовит выгадать каждый франк.

– Вот это дело!

Обрадовавшись тому, что можно переменить тему, Ксавье охотно вытащил из кармана аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги – договор.

Воцарилось молчание.

Все три головы склонились над бумагой.

Глава тридцатая
Лионские ткачи

Дождливым августовским утром приехал Ксавье в Лион. Ему показалось, что сама природа встречает его здесь неприветливо. Дождь лил с короткими перерывами. Ксавье с трудом вытаскивал ноги из жидкой грязи, скопившейся на улицах. «Оставался бы ты в Париже, – сверлила в мозгу мысль и тут же набегала другая: – Не мог я остаться, бывает ведь, что человек не в силах справиться со своими чувствами. Работа в Лионе заставит меня забыть Люсиль и начать новую жизнь».

С маленьким саквояжем в руке отправился Ксавье разыскивать своего будущего хозяина.

Владелец мастерской, к которому направился Ксавье, г-н Куантро, брат его парижского хозяина, жил в собственном особняке, стоявшем в ряду других роскошных зданий в Белькуре – аристократическом районе города. Ткачи жили тоже в Лионе, но главная их масса ютилась в лачугах предместья Круа-Русс, расположенного на возвышенности над городом.

Разговор с хозяином мастерской был короткий. Предупреждённый своим братом о приезде нового инженера, он только спросил:

– Условия работы вам известны?

– Да.

– В таком случае отнесите ваши… вещи, – тут Куантро-младший бросил неодобрительный взгляд на скромный саквояж своего нового служащего, – вот по этому адресу. Комната для вас готова. С завтрашнего дня приступите к работе. Я сам вам всё объясню.

Ксавье впервые почувствовал, как здесь в Лионе ему недостаёт его близких друзей. Не с кем перемолвиться словом. Не с кем поделиться впечатлениями от первых дней работы.

Отправляясь в Лион, Ксавье постарался разузнать, сколько мог, о жизни лионских рабочих. Но сведения эти оказались весьма скудными.

В 1831 году в лионской шёлковой промышленности было занято около сорока тысяч человек. Вместо фабрик работало множество крупных и мелких ткацких мастерских.

Лионские шелка прославили Францию во всём мире, обогатили её казну, а за свою многочасовую работу ткачи получали от хозяев грошовую оплату, на которую они еле могли просуществовать, да в придачу презрительную кличку «каню».

Гроза надвигалась постепенно.

Во время Июльской революции и сразу после неё уменьшилось потребление шёлка. К тому же всё ощутимее становилась конкуренция. Многим местным фабрикантам пришлось закрыть свои мастерские. Безработица была уже не только угрозой, – ткачам пришлось встретиться с ней на деле. Никто из них не мог рассчитывать на постоянный заработок. Не только уменьшилась потребность в шелках, но ещё и мастерки, стараясь угодить хозяину, по своему произволу отказывались давать работу тем ткачам, которые, как им казалось, угрожают спокойствию и слишком независимы.

Письмо домой Ксавье написал тотчас, как прибыл. Но всего несколько строк о том, что он добрался благополучно, хорошо устроился и здоров. Труднее было написать письмо-отчёт о своей новой жизни. Несколько раз он принимался за него, но тут же вычёркивал те строки, которые, казалось ему, могут огорчить Франсуа. Он хотел, чтобы у отца создалось впечатление, будто у Ксавье всё обстоит как нельзя лучше. Но это было не так. Больше всего огорчало Ксавье, что рабочие смотрели на него косо, считая его представителем «хозяина».

Но однажды Ксавье, работавший в конторе, пришёл в мастерскую, когда мастерок упрекал опытного ткача Робера за то, что тот работает слишком медленно. Молодой рабочий на его месте выткал бы больше. Робер защищался, объясняя, что ему самому было бы выгоднее работать быстрее, но он бережёт станок: тот настолько обветшал, того и гляди, развалится. Но мастерок твердил своё и уже начал грозить Роберу увольнением. Но тут вмешался Ксавье. «Я инженер, – сказал он, – и могу подтвердить, что ткач прав. Можно только подивиться, что на этом ветхом станке он вырабатывает такую хорошую ткань». Мастерок злобно буркнул себе что-то под нос, но оставил ткача в покое. А Ксавье поймал обращённые на него одобрительные взгляды других ткачей мастерской.

После этого случая Ксавье почувствовал облегчение и спустя некоторое время написал домой общее письмо отцу и Клерану.

«Дорогой отец, дорогой Клеран!

Я здоров и понемногу привыкаю к новой работе. Хотел бы, чтобы и у вас всё было хорошо. Куантро сдержал обещание, и меня здесь встретили отлично.

Но в Лионе я увидел совсем не то, что ожидал. Правда, по письмам Анри Менье к Жаку я понимал, как тяжела жизнь лионских ткачей, понимал, что они работают без отдыха и срока. Но всё же такой нищеты, какую я увидел собственными глазами, я себе не представлял. Работают даже дети восьми – десяти лет, работают, хочу я сказать, когда нет безработицы.

Вы не можете себе вообразить, какая здесь нищенская жизнь! Её нельзя сравнить с жизнью парижских рабочих, а ведь мы считаем, что те плохо живут. Говорят, когда здесь были “хорошие времена” и ткачи вырабатывали наиболее ценные материалы – бархат и крепдешин, – они получали два франка, а то и больше в день. Но ради такого заработка ткач должен был работать шестнадцать, а то и все восемнадцать часов в сутки. А сейчас здесь такой оплаты не существует. И условия всё ухудшаются.

Отец дорогой, ты напрасно опасался, что рабочие будут меня чураться. Я постарался им доказать на деле, что я хоть и “чужак”, и поставлен хозяином, но душой и помыслами с ними.

Был я у Анри Менье. Он – первоклассный ткач. Но и ему грозит увольнение. Учуял мастерок, что Анри строптивого нрава, – такие люди сейчас для хозяев опасны. Но Анри не такой человек, чтобы сдаться. Хорошо, что его жене Ивонне удалось устроиться судомойкой. Ей приходится вставать с рассветом, чтобы попасть вовремя в дом богача, у которого она получила место. Ведь идти от рабочего посёлка далеко!

Дорогой мой Клеран! Как часто я тебя вспоминаю! Ведь от тебя я впервые услышал, что ещё четыре года назад плотники в городе Нанте бастовали для того, чтобы был установлен “тариф”. Сейчас в Лионе это самый больной вопрос. Недавно здесь был учреждён префектом[34]34
  Франция территориально делится на департаменты. Префе?кт – должностное лицо, стоящее во главе департамента, в данном случае – департамента Роны.


[Закрыть] очередной тариф – определённый хозяевами совместно с рабочими минимум заработной платы, – ниже которого нельзя платить. Но хозяева очень скоро начали его нарушать.

Все волнуются, будут ли всё-таки хозяева его придерживаться. Если не будут, дело миром не кончится. Рабочие доведены до крайности.

Про одного из хозяев рассказывают, что, когда к нему пришёл представитель ткачей мастерской для того, чтобы договориться, когда же наконец у них начнут применять новый тариф, хозяин для устрашения положил на стол два заряженных пистолета. Другой же хозяин был ещё откровеннее. Он заявил: “Ткачи недовольны! Они жалуются, что голодны. Ну, что же, мы заполним их желудки, только – пусть не взыщут – не хлебом, а свинцом!” И впрямь положение такое, что можно опасаться, как бы хозяева не прибегли к помощи вооружённой силы.

Напиши, отец, подробно о своём здоровье. Хорошо ли ухаживает за тобой Катрин? Я чуть было не написал “наша маленькая Катрин”, а она ведь уже совсем не маленькая! Работает ли Жак, как прежде? Душа у меня болит, как подумаю о нём и о Бабетте… Как им помочь? Хорошо, что Люсиль занимается с нашей Стрекозой! Занятия отвлекут девочку от её постоянных мыслей о боге, монастыре и прочем, чем так охотно её пичкают монахини».

Держа перо в руке, Ксавье на минуту задумался. «Спросить о Люсиль? Послать ей привет?! Нет! Она и не ждёт от меня привета!» Ксавье положил перо на стол и заклеил конверт.

Глава тридцать первая
Без работы

Безработица проникала в дом лионского Менье постепенно. Сначала лишился работы старший сын Анри, Теофиль. А он работал не за страх, а за совесть и возвращался домой с онемевшими от напряжения пальцами. Потом наступила очередь Ивонны. Она работала в шёлкоткацкой мастерской, но при первых сокращениях потеряла работу. Женский труд расценивался дешевле мужского, а Ивонна работала не хуже любого ткача, но хозяева по старинке предпочитали видеть в своих мастерских мужчин. Теперь и сам глава семьи – Анри – лишился работы. Что будет дальше? Нельзя же прокормить большую семью на заработок Ивонны, устроившейся судомойкой в барском доме.

Не привыкший сидеть сложа руки Анри с горечью смотрел, как в таком же вынужденном безделье проводят дни его сыновья: четырнадцатилетний Теофиль и восьмилетний Гектор. А четырёхлетний Ив, играя на полу, непрерывно тянет своё: «Хлеба!», «Мама, дай хлеба!»

«Хлеба!» Не этот ли возглас оглашает сейчас все рабочие лачуги Лиона.

Что будет дальше?

Если нет работы, всех ждёт голод!

От тяжёлых раздумий Анри оторвал приход товарища по несчастью. Робер Манжо тоже стал безработным. Голубые глаза Робера впали, и в них появилось озлобленное выражение.

– Я к тебе с новостями, Анри.

– Плохими или хорошими?

– Бувье-Дюмолар назначил совещание представителей фабрикантов и рабочих… Для окончательного утверждения тарифа.

Бувье-Дюмолар был префектом Лиона и пользовался покровительством властей в Париже.

– Кто будет выбирать представителей?

– Я был у Ива Круа… Он сказал, что выбирать будем не по мастерским, а все примем участие…

– И безработные? – оживился Анри.

– Да. Я за этим к тебе и пришёл.

– А я хотел было с тобой посоветоваться, – сказал Анри, окрылённый новостью. – Надо бы устроить кассу взаимопомощи, да не тянуть с этим делом. Пусть те, кто ещё стоят за станком, внесут первые взносы. А мы, безработные, дай только встать на ноги, в долгу не останемся. У меня, кстати, и устав есть.

– Подождём с кассой, – сказал Робер. – Подождём, пока утвердят тариф. После этого всё наладится. А пока идём, чтобы не опоздать.

Теофиль, мастеривший деревянный лук, вскинул на отца большие чёрные глаза, унаследованные от матери. Они казались теперь ещё больше оттого, что мальчик исхудал, черты лица заострились, а щёки впали.

– Отец, и я с тобой…

– Куда ещё?

– Я тоже рабочий! – с гордостью произнёс Теофиль. Он отбросил в сторону лук.

Отец вопросительно взглянул на Робера. Ведь Теофиль прав. Когда работы хватало на всех, сын трудился как заправский ткач, и мастерок зачастую хвалил его за сноровку. Знал это и Робер.

Он сочувственно кивнул головой:

– Пускай идёт с нами!

И трое рабочих, полные надежд, отправились выбирать представителей.

* * *

Тысячи ткачей стояли на площади Белькур, ждали и верили, что в префектуре решится сегодня их судьба, что их товарищи совместно с фабрикантами выработают новый тариф, новые расценки и станет легче жить. Все верили, что решение должно быть благоприятным для ткачей.

В это время лионские рабочие ещё и не помышляли о том, чтобы вооружиться, чтобы силой отстоять свои законные права. И на площадь они пришли безоружными. У них не было с собой не то что ружей, но даже и палок. Только те из них, кто должен был поддерживать порядок, несли короткие жезлы, увитые трёхцветными лентами.

Однако Бувье-Дюмолар всё-таки опасался, как бы не изменилось миролюбивое настроение рабочих. Он вышел к ним.

Возгласом «Да здравствует наш префект!» встретили его рабочие.

– Вняв пожеланиям ткачей, мы созвали сегодня совещание. Так дадим же делегатам возможность спокойно участвовать в заседании. Не будем их волновать. Разойдитесь!

Мирное настроение оставалось у рабочих и тогда, когда стало известно решение совещания. Отчисления в пользу фабрикантов должны быть уменьшены на одну восьмую. Так что же! И это хорошо! Да здравствует Бувье-Дюмолар!

Ну, а безработица? А нищенская оплата? Всё это потом, потом… А сейчас по крайней мере будет сокращена доля фабрикантов! Ура!

И вечером ткачи, полные радужных надежд, по-праздничному осветили свои жилища. А молодёжь, хоть и не знала, что ждёт её завтра, до поздней ночи танцевала и пела на улицах посёлка.

Глава тридцать вторая
О ком думы Люсиль?

Ксавье неохотно возвращался вечерами в свою комнату на улице Мерсьер. Она примыкала к аристократическим кварталам, но была населена мелкими собственниками и торговцами. Здесь же были расположены их лавки, так что днём жизнь била ключом. Но с наступлением сумерек улица затихала. Как ни скромно было его жильё, но всё же по сравнению с обиталищем Анри Менье, оно казалось просто роскошным, и это портило настроение Ксавье и без того невесёлое.

В этот день хозяйка предупредительно подбросила угольков в печку, и продрогший, усталый от целого дня трудной работы Ксавье поневоле ещё сильнее почувствовал контраст: хозяева и рабочие. Нет, не хочет он принадлежать к «хозяевам»!

На столе лежало письмо. Знакомый почерк. Сердце Ксавье забилось. Что пишут из дома?

Крупные каракули – это пишет Катрин. Уж не заболел ли отец? Тревожно пробежав первые строки, Ксавье успокоился, узнав, что Франсуа здоров. И начал спокойнее читать письмо с начала.

«Дорогой братец, об отце не беспокойся. Деньги, что ты посылаешь, мы расходуем очень бережливо, и выходит так, что у нас всё есть и на всё хватает. Я присматриваю за отцом, как могу, хотя ты сам знаешь, как плохи для его больной ноги ноябрьские холода. А про себя, не хвастаясь, скажу, что Люсиль мной очень довольна. Ведь она занимается со мной не только чтением и письмом, но ещё историей и географией. В прошлый раз она мне велела описать Сену, какая Сена бывает в дождь и при солнце. Я написала, и Люсиль меня похвалила. А вот по географии мне трудно. Я не могу запомнить названия рек и городов… А она спрашивает, и особенно строго про Лион, потому что, говорит, теперь там живёт твой брат, и ты должна запомнить, хотя бы ради него… Ну вот я тебе и напишу, что запомнила: буду отвечать тебе как на уроке. Во Франции только в Париже больше фабрик, чем в Лионе. А потом я ещё выучила, что Лион стоит там, где сходятся реки Сона и Рона. Не Сена, а Сона. Я сначала даже не поверила, что бывают такие реки с такими похожими названиями. Только одна буква, и всё меняется, не Сена, а Сона, не Париж, а Лион. А тут ещё Рона! Вот и разберись во всём этом! И всё-таки я научилась показывать на карте все эти три реки. И Люсиль меня похвалила.

Но вообще-то Люсиль какая-то странная.

Третьего дня я пришла к ней, а её не было дома. Мадам Бабетта велела мне обождать в её комнате, там, где мы занимаемся. Не думай, братец, я вовсе не подсматривала, а просто посмотрела, и вижу: на столе у неё лежат разложенные рядком пять штук той самой песни, “Что за компания”, которую она когда-то пела так хорошо… Теперь она, конечно, не поёт. Вот я только и удивилась, что так много песенок лежит, и всё одна и та же. Зачем? А когда Люсиль пришла и я её об этом спросила, она так рассердилась на меня, как никогда не сердилась прежде. Даже глаза у неё стали тёмные-претёмные от того, что она была так сердита. И мне она сказала, чтобы я не совала нос куда не следует. Но ведь я ничего дурного не хотела. И мне было очень обидно.

Ну вот я обо всём тебе и написала. Надеюсь, что насажала не много ошибок. Пиши нам почаще. Как приходит твоё письмо, отец даже молодеет сразу, ну прямо хоть сейчас к Наполеону в армию. Наденет на нос очки, а волнуется так, что читать от волнения всё равно не может. “Читай Катрин!” – скажет. Я сажусь рядом, читаю, а сама вижу: он радуется, а всё равно слёзы у него из-под очков так и катятся. Ну, я, конечно, и вида не подаю, что заметила…

Целую тебя. Твоя сестра Катрин.

Писала письмо в Париже 10 ноября 1831 года».

Ксавье положил письмо на стол. «Славная у меня сестрёнка!» – подумал он. И вдруг заметил, что в конверте ещё что-то лежит. Вот хорошо! Другое письмо? От кого же? Нет! Не письмо. Рисунок. Кто на нём изображён? Это он сам в профиль. Неужто Катрин научилась ещё и рисовать!

Ксавье перевернул рисунок. На обороте надпись каракулями Катрин.

«Это нарисовала тебя Люсиль. Она знает, что я без тебя скучаю, вот и нарисовала. Правда, похоже? Мне захотелось послать рисунок тебе, а для меня – попрошу Люсиль сделать другой».

Кто поймёт Люсиль? Нарисовала его так, как он сохранился в её воспоминании! Лучше было бы, если бы это был портрет самой Люсиль. У него нет ничего на память о ней: ни письма, ни записки. Не считать ведь кусочка розовой муаровой ленты, который он шутя отобрал у Люсиль, когда та была в возрасте Катрин. Отобрал и сохранил. Почему? А почему Люсиль рисует его портрет, заставляет Катрин заучивать, какие в Лионе реки? Если бы найти ответ на все эти «почему»? Так-то оно так, но она ведь хранит и ноты Воклера, она рассердилась, что Катрин увидела их на её столе. Так о ком же в самом деле думает Люсиль?

Наутро 21 ноября Ксавье проснулся от стука в дверь. Так по утрам его будила хозяйка.

Как всегда, подавая ему кофейник с душистым горячим кофе, она считала нужным сообщать ему все «новости». Обычно это бывали сведения о погоде. То она радовала его, что ветер улёгся и можно не укутывать шею в кашне, то, наоборот, предупреждала, что предвидится буря.

Сегодня же её сообщение носило совсем иной характер.

– В городе неспокойно, господин Ксавье. Все ткачи вышли на площадь в Круа-Русс…

Ксавье вскочил с постели, сна как не бывало.