Текст книги "Чердак дядюшки Франсуа"

Автор книги: Евгения Яхнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава одиннадцатая
Молодые силы бурлят

– То, что король обратился к Полиньяку, – это только прелюдия к великим событиям, которые вот-вот развернутся.

Эти слова громко и чётко произнёс невысокого роста, худощавый молодой человек с правильными чертами лица. Он говорил, стоя посреди чердака дядюшки Франсуа в позе человека, который привык ораторствовать и не сомневается, что его будут внимательно слушать.

Слушателей было немного: та же неизменная, неразлучная троица: Франсуа, Жак и Клеран да несколько из знакомых нам уже студентов, приятелей Ксавье.

– Уж больно ты непримирим, Огюст, – сказал, добродушно улыбаясь, Жером. В голосе его слышалось уважение к товарищу, который был не намного старше его. Но Жером только начал разбираться в происходящих политических событиях, а Огюст Бланки имел уже небольшой революционный опыт.

Три ранения, полученные им во время студенческой демонстрации 1827 года, красноречиво это подтверждали.

– Бланки безусловно прав. Примириться и в самом деле нельзя. После того как Карл обратился к Полиньяку, можно ждать самого худшего, – как бы говоря с самим собой, поддержал Бланки Жак. – Посмотрим, что скажут депутаты. Ведь до открытия сессии осталось ждать совсем недолго.

Дядюшка Франсуа, попыхивая трубкой, проворчал:

– Был бы жив император…

Докончить ему не дали. Он получил решительный отпор, причём все оказались единодушны: особенно негодовал Клеран.

– Да что ты, Франсуа, в самом деле, заладил одно и то же! Наполеон? Кто о нём сейчас помнит? Послушай, Огюст, вот в чём заключается сейчас для меня вопрос: можно ли всё-таки, как говорит Фурье, уладить бескровным путём все существующие в мире разногласия, всё то, что мешает обществу нормально развиваться?

– А для меня тут нет никакого вопроса. Всё ясно: только в результате борьбы мы сможем добиться того, что нужно Франции… – веско произнёс Бланки. – А Франции нужна Республика!

– Да Клеран и сам не очень-то верит в эти утопии, – вставил своё слово Жак. – Вспомни, друг, тысяча восемьсот двадцать седьмой год! Ведь ты не стал ждать, пока, как рекомендует Фурье, люди разных классов договорятся между собой. Разве ты не вышел на улицы квартала Сен-Дени с теми, кто хотел поддержать депутатов? Или от старости я запамятовал, но чудится мне, что не во сне то было, а наяву, когда ты вернулся из Сен-Дени в разорванной одежде и с окровавленной рукой?

– Так-то оно так! – сконфуженно согласился Клеран и неожиданно умолк.

Между тем споры продолжались, и Ксавье, которому не терпелось поделиться с друзьями тем, что было для него вопросом сегодняшнего, а не завтрашнего дня, с трудом перекрыв голоса споривших, предложил:

– Ладно! Оставим пока все эти перепалки, бесполезные в данную минуту! Есть дела поважнее!

– Ксавье прав, не говорить надо, а действовать! Время позднее, и я должен идти, – промолвил Бланки. – До завтра, друзья!

– Погоди! Останься ещё немного! Нужно решить вопрос о нашем выступлении на «Эрнани»! – В голосе Ксавье слышалась настойчивость.

– Это вы как раз решайте без меня! Ты же знаешь, что для меня это вопрос не главный.

– Ты очень деликатен, Огюст, – сказал, смеясь, Жером, – и не говоришь прямо, но мы-то знаем, что ты не одобряешь романтиков и считаешь, что бои должны происходить не в области театра.

Бланки только рассмеялся в ответ и, кивнув головой товарищам, направился к выходу.

– Что ещё за «Эрнани» такой, растолкуйте мне! – спросил с любопытством Франсуа, как только за Бланки закрылась дверь.

– Послезавтра, двадцать пятого февраля, в театре Французской Комедии будет показана пьеса Виктора Гюго[17]17
  Гюго?, Викто?р (1802-1885) – знаменитый французский поэт, романист и драматург, один из создателей романтической школы во Франции.


[Закрыть]«Эрнани», – повернувшись лицом к отцу, терпеливо разъяснил Ксавье. – В этой пьесе благородный разбойник Эрнани посягает на жизнь короля… Страсти, революционный пыл брызжут из каждой строки этой пьесы, из каждого слова Эрнани. Там есть такие слова, что, услышав их, любой зритель крикнет в ответ: «Долой тиранов!» И мы будем под стать Эрнани, мы будем ему вторить и все наденем яркие жилеты, галстуки, платки, чтобы отличаться от остальной публики.

– Кто это – мы? – продолжал допытываться Франсуа.

– Мы – это «Молодая Франция». Все те, кто так или иначе разделяют взгляды романтиков. А если тебе и это непонятно, могу разъяснить: романтики встали на защиту свободы искусства. В политике воюют друг с другом роялисты и либералы, в искусстве – романтики и классики. Пока бои происходят не на баррикадах, а в театре, но придёт время… – И Ксавье многозначительно замолк.

– А что скажет господин Гюго?

– Гюго?! Да он не только одобряет, он ещё и поможет нам организовать всё так, как мы задумали. Ведь это он купил билеты для студентов, писателей, поэтов, художников, музыкантов и типографских рабочих. Разве у нас достало бы средств для того, чтобы явиться всем в театр!

Присутствовавшим было хорошо известно о непримиримой вражде представителей классического направления в искусстве, поддерживаемого королём и двором, и представителей искусства романтического. В отличие от классиков, романтики типа Гюго воспевали чувства непосредственные, не связанные никакими строгими законами драматической формы. Пьесы Гюго, стоявшего во главе романтического течения, давали актёрам простор для непосредственного выражения своих чувств: гнева, восторга, возмущения. Не было лучшей трибуны, чем сцена, откуда до зрителей могли доноситься слова, направленные против тиранов и их власти, призывающие к свободе и равенству. И актёры таким образом становились – иногда даже поневоле – выразителями чувств и самих зрителей.

Притаившись за занавеской и затаив дыхание, Катрин слушала слова брата. Щёки её разрумянились, глаза блестели. «Вот бы посмотреть самой, хоть в щёлочку, на этот необыкновенный спектакль! Да куда там! Разве меня пустят в театр! И взрослым-то театр не по карману!» – так думала Катрин.

А Ксавье продолжал:

– Мы договорились с директором театра и с театральными капельдинерами, что заполним своими людьми все последние ряды, все ступеньки, все пустые уголки зала. Таким образом, спектакль будет принадлежать нам, «романтикам», и представители «классики» не смогут его сорвать.

Когда все стали прощаться, Катрин, как всегда стремительно, ворвалась в комнату и бросилась к Жаку:

– Мосье Жак, где сейчас Мишель?

– Он спит, да и тебе, малютка, давно пора спать!

– Вот ещё! – фыркнула Катрин и, сдержав себя, попросила уже другим тоном: – Скажите Мишелю, что он мне нужен…

– Не худо бы добавить: «пожалуйста», – ласково пожурил её Жак. Он всегда огорчался, что Катрин растёт без женского присмотра, и поэтому у неё резкие манеры и язык.

Катрин сконфуженно опустила голову.

– А Мишелю я скажу, что он тебе нужен, только, не взыщи, не сегодня, а завтра утром, перед его уходом в лицей…

* * *

В день премьеры «Эрнани», перед спектаклем, на чердаке дядюшки Франсуа волновалась молодёжь. В театр студенты – друзья Ксавье – шли гурьбой. Все они принимали горячее участие в сборах на спектакль.

Расходы на яркий жилет, который пришлось взять напрокат, дядюшка Франсуа счёл нужным принять на себя. «Ведь ничем иным участвовать в этом важном деле я не могу», – категорически заявил он.

– Ты расскажешь мне обо всём так подробно, чтобы я как будто своими глазами увидела и зал, и публику, и спектакль, – шепнула Катрин на прощание Ксавье.

Ксавье обнял сестру, поцеловал в обе щеки и тоже шёпотом пообещал:

– Расскажу, не забуду ни одной подробности!

Но как ни волновал его предстоящий спектакль-демонстрация, в его ушах стояли горькие слова, брошенные Люсиль, которая случайно оказалась на чердаке в день сборов в театр.

– Я и не знала, – сказала она, – что ты придаёшь такое значение театру! Если в театре только «интриги, подкуп, протекция», можно ли от него ждать, что он зажжёт сердца любовью к свободе?

Ксавье онемел и не нашёлся, что сказать. А Люсиль, уже прощаясь, добавила:

– Вот если бы ты пригласил меня в театр, вопреки всем существующим правилам, наперекор воле отца, матери и всех благомыслящих людей, – это, пожалуй, была бы тоже неплохая демонстрация.

Она очаровательно улыбнулась и убежала, не дожидаясь ответа совершенно огорошенного Ксавье.

Вальдек де Воклер тоже присутствовал на спектакле.

О готовящейся демонстрации, задуманной студентами, он узнал заранее в редакции, где был своим человеком.

Но как он ни ожидал увидеть необычайное зрелище, зрительный зал его поразил. Никогда до того, ни на спектаклях самых модных гастролёров, ни на тех, которые посещал король и его свита, в зале не бывало столько народа. В рядах студентов там и сям мелькали цветные, яркие жилеты. Но среди всех Вальдек сразу отметил стройную фигуру известного писателя Теофиля Готье. Ещё совсем молодой и наиболее рьяный из романтиков, цветом своего жилета он захотел бросить вызов «филистерам»[18]18
  Фили?стер – ограниченный человек с мещанским, ханжеским кругозором, обыватель.


[Закрыть] и их «унылой академической серости».

В креслах и ложах, на скамейках и галерее, на балконе, на ступеньках стояло и сидело столько людей, что яблоку было негде упасть.

Вальдек, одетый, как диктовали мода и этикет – цветные панталоны, чёрный сюртук и накрахмаленный галстук, – тотчас отметил разницу в одежде публики, занимавшей ложи и ярусы с одной стороны и партер и раёк – с другой.

Вальдека особенно поразило, что партер и раёк пестрели разнообразием костюмов. Длинноволосые и бородатые молодые люди надели кто шерстяную вязаную куртку, кто испанский плащ, подражая повстанцам Греции[19]19
  В 1821-1829 гг. в Греции произошло национально-освободительное восстание за независимость греческого народа, в результате которого было свергнуто турецкое иго. «Свобода или смерть!» – таков был лозунг участников этого восстания.


[Закрыть] или итальянским карбонариям.[20]20
  Карбона?рии – члены тайного политического общества, возникшего в начале XIX века в Италии. Французские карбонарии участвовали в Июльской революции 1830 года.


[Закрыть] Вальдек сразу понял, что это друзья и сторонники Гюго.

А «приличные» молодые люди, разделявшие точку зрения «классиков», так же, как Вальдек, надели свой обычный вечерний костюм и заняли ложи и два первых яруса над ложами.

Женщин очень мало. Но вот в ложе появилась какая-то дама лет тридцати, в ярко-красном корсаже, в руке – букет красных гвоздик. «Кажется, ещё минута, – мелькнуло в голове у Воклера, – и она сорвётся со своего места и бросится вниз, в партер, на противников Гюго!»

Взгляды всех обращены на кресло номер четырнадцать во втором ряду, где сидит причина всего этого волнения – сам Виктор Гюго. Говорили, что он пришёл в театр за восемь часов до начала спектакля, чтобы лично удостовериться, как будут впускать в неосвещённый ещё зал его приверженцев – «романтиков».

На улице, вопреки обычной парижской погоде в этот сезон, чрезвычайно холодно. Холодно и в помещении театра, которое не отапливается. У публики, особенно у студентов, которых в зале большинство, носы покраснели, на эспаньолках, усах и баках – оттаявшие капли. Многие топают ногами, то ли от нетерпения, то ли оттого, что обуты легко. Они не предусмотрели того, что неожиданно ударит мороз. И только сам «мэтр» – Виктор Гюго – сидит, расположившись как у себя дома. Его не берёт никакой мороз. Он обложен грелками: грелка в ногах, грелка-муфта на коленях.

У Вальдека даже шевельнулось недоброе чувство против поэта. «Хорошо ему сидеть и ждать лавров, когда ему тепло. А каково бедным студентам и художникам, да особенно тем, в открытых, пёстрых жилетах?»

Весь спектакль Вальдек, не отрываясь, смотрел на сцену. Незаметно для самого себя он увлёкся смелыми словами, которые Эрнани бросал в публику, а вольные возгласы о тиранах, о свободе пронизывали его дрожью. «Вот что значит сила искусства!» – подумал он. Но тут же спохватился и стал с тревогой наблюдать за залом.

Тревога его ещё усилилась, когда из рядов «романтиков» поднялся стройный молодой человек в огненно-красном бархатном жилете (это был Ксавье, которого Вальдек не знал) и повторил вслух реплику Эрнани: «Долой тиранов!» Зал ответил ему одобрительным гулом и рукоплесканиями. Аплодисменты волнами вздымались то к Гюго, то к актёру, игравшему роль Эрнани, то к Ксавье.

В довершение всего сидевший рядом с Вальдеком студент стал неистово аплодировать Ксавье. В руке он держал квадратную картонную карточку ярко-красного цвета. Она мешала ему аплодировать, и он положил её на подлокотник кресла, разделявший его и Воклера. На картонке было напечатано крупными буквами: «ШПАГА, ПРОБУДИСЬ!»

Когда спектакль кончился, зрители шумной толпой бросились к креслу, где сидел Гюго, и вместе с актёрами устроили поэту бурную овацию.

Покидая театр, Вальдек предвкушал, какой успех будут иметь отчёты о спектакле, которые он пошлёт в газеты. А самое главное, как рассказы «очевидца» об Эрнани поднимут его шансы в глазах Жанны.

Глава двенадцатая
Сделка

Прошло всего полтора месяца с того дня, как Люсиль впервые переступила порог дома г-на Пьера. Она делала такие успехи, что старый учитель решил заговорить с её родителями о том, чтобы устроить Люсиль в театр. Но он встретил такое сопротивление с их стороны, что был вынужден отступить. Тут как раз одна из великосветских дам, г-жа де Мурье, обратилась к нему с просьбой подыскать среди его учениц музыкальную особу на должность компаньонки.[21]21
  Так назывались девушки из небогатых семейств, которых нанимали в аристократические дома для того, чтобы они составляли компанию дамам. Случалось, что такие компаньонки не только «развлекали» дам у них дома, но и сопровождали их, когда те выезжали в театры и на балы.


[Закрыть] Г-жу де Мурье непреодолимо влекло к пению и игре на рояле. Ей нужна была компаньонка, которая помогала бы ей коротать время, аккомпанировала бы ей и услаждала бы её слух своим пением.

Люсиль вполне отвечала этим требованиям, и г-н Пьер, не колеблясь, рекомендовал её. Жак и Бабетта не стали противиться. Предложение было выгодное. Положенного Люсиль жалованья вполне могло хватить на «карманные» расходы, на которые у Менье как раз всегда недоставало денег. Но хотя таким образом Люсиль попадала в среду аристократов, которых они оба так презирали, они решили, что место у г-жи де Мурье всё же меньшее из двух зол. Дома жизнь дочери скучна и однообразна. И Жак, и Бабетта понимали, что смирение дочери только внешнее и что хоть она больше не упоминает о сцене, она не перестаёт о ней думать.

А Люсиль пленила возможность, какой она не имела до сих пор: сопровождая г-жу де Мурье, видеть в театрах драмы, оперы, пантомимы, балеты. О них она до сих пор могла судить только с чужих слов. Ей казалось, что теперь она наконец приблизится к театру, он станет для неё как бы ощутимее, реальнее. Подумать только, начни она посещать г-жу де Мурье немного раньше, она могла бы вместе с ней побывать на «Эрнани». За одно это она готова была бы работать у своей хозяйки бесплатно хоть полгода!

А г-жа де Мурье была любительницей всякого рода театральных представлений. К тому же выезды в театр давали ей возможность лишний раз показать великолепные наряды, а она славилась умением выбирать свои туалеты и их носить. Все театральные новости и слухи обсуждались в антрактах со знакомыми г-жи де Мурье, среди которых было немало писателей, авторов модных пьес, художников и поэтов. В остальное время Люсиль играла с г-жой де Мурье в четыре руки, читала ей вслух новые английские романы и нисколько не тяготилась таким времяпрепровождением.

Она продолжала посещать и уроки г-на Пьера. Ей стало казаться, что в жизни её наступила какая-то благоприятная перемена. Правда, она теперь реже встречалась с Ксавье. Она хотела бы знать, страдает ли он от этого, но никаких шагов навстречу ему не делала.

Салон г-жи де Мурье посещали главным образом родовитые и титулованные дворяне. Изредка сюда допускались банкиры и коммерсанты. С ними держались любезно, а за глаза называли «выскочками».

Сегодня г-жа де Мурье впервые, с тех пор как Люсиль заняла при ней место компаньонки, устраивала большой бал. Оказавшись среди множества гостей, Люсиль с трудом улавливала, о чём говорят, над чем смеются незнакомые ей посетители салона.

– Подумать только! Жирафа у нас в Париже! И прибыла она прямёхонько из Африки! – восхищался сенсационной новостью один из приглашённых.

– Я могу рассказать все подробности о том, как к нам везли жирафу! – перекрыв на мгновение общий гул разговоров и смеха, раздался чей-то приятный баритон.

Люсиль вздрогнула, узнав голос Воклера. А ведь в том, что он оказался здесь, у г-жи де Мурье, не было ничего особенного. Где же ещё, как не в этом обществе, мог он подвизаться? Но она не встречала Вальдека с того памятного дня, когда он назначил ей свидание. К каким только хитростям не прибегла Люсиль, чтобы оно не состоялось! Рискуя навлечь гнев своего учителя, она пропустила один урок, а потом попросила перенести часы занятий на другой день недели. Больше она о Воклере не слышала, и ей казалось, что опасность встретиться с ним миновала.

Видимо, её манёвр оказался удачным. Со свойственным ему легкомыслием Вальдек так же скоро забыл о предложении, сделанном им Люсиль, как забывал и о других своих многочисленных проектах. Сперва он немного подосадовал, что девушка его обманула, но тут же принялся за поиски новой возможности обрести славу. Он недаром сказал Жанне, что неизвестно, на каком поприще его ждут лавры. Хотя дядюшка и подверг жестокой критике его поэтические опыты, он опять попробовал писать куплеты, но пристроить их, как и предыдущие, ему не удалось. Попытался было Вальдек купить у главного повара ресторана «Чёрный лебедь» секрет приготовления индейки с трюфелями, которая в среде любителей хорошей кухни была известна как «индейка а ля Жюльен» – по имени повара. Вальдек хотел купить у повара согласие переименовать это блюдо в «индейку а ля Вальдек де Воклер», но повар не прельстился деньгами, которые сулил ему Вальдек, хотя сам Вальдек ещё не знал, где он эти деньги раздобудет. Тот же отказ ждал его и у портного, которого Вальдек уговаривал связать с его именем новый фасон сюртука.

Салон г-жи де Мурье жил светскими новостями. Поэтому сенсационное сообщение о том, что жирафа появилась впервые в Европе, и именно в Париже, было как нельзя более кстати. Г-жа де Мурье дорожила тем, что потом будут повторять:

«Жирафа! Да я уже слышал о ней в салоне госпожи де Мурье! Это уже старо! Найдите что-нибудь поновей!»

Но сейчас это и в самом деле было свежей новостью. И поэтому предложение Воклера было встречено весьма одобрительно.

Воклер не заставил себя просить дважды:

– Жирафа прибыла не одна! Я уже не говорю о служителях, специальном зверином враче, так называемом ветеринаре, и отряде сопровождавших её жандармов, но привезли ещё и трёх коров, чьим молоком она питалась в течение всего дальнего путешествия из Египта. Ведь она проделала не малый путь, а зиму провела в Марселе.

– А знаете ли вы, что многие фабриканты уже откликнулись на эту новость и выпустили жёлтую в пятнах материю «а ля жираф!»? Я непременно сошью себе такое платье!

– Неужели египетский паша Мехмет-Али не нашёл для Карла Десятого лучшего подарка, чем жирафа? – фыркнула хорошенькая м-ль де Бридо.

– А в самом деле, у этих пашей такие несметные сокровища! Какой-нибудь бесценный бриллиант для короны короля или королевы был бы куда более к месту, – сказала одна из присутствовавших здесь дам.

– Не скажите! – запротестовал Воклер, который хотел, чтобы его чрезвычайное сообщение приняли без каких бы то ни было оговорок. – Жирафа будет помещена в специальную клетку в одном из наших парков, и каждый сможет поглядеть на это диковинное животное, о котором до сих пор мы знали только по картинкам. Вот и толкуйте после этого, что простому народу недоступны развлечения.

– Да, но бриллиант остался бы на века украшением королевской короны, – высказала своё мнение хозяйка дома.

– Кто в наше время может говорить и думать о веках, когда всё так изменчиво! – произнёс хозяин дома. Муж хозяйки салона, Октав де Мурье, редко подавал голос, но зато мнения его были всегда вескими и продуманными.

Воклер обвёл глазами гостиную, где от сияния многосвечных люстр роскошные платья дам и украшения, которыми они были увешаны, казались особенно красивыми, и остановил взгляд на Люсиль.

К этому времени Люсиль уже заняла место неподалёку от фортепьяно, на котором ей предстояло вскоре аккомпанировать хозяйке салона. Она слегка наклонила голову, как бы прислушиваясь к чему-то. Гладко причёсанные чёрные волосы отливали синевой. Скромное белое платье умело подчёркивало стройную фигуру и очень тонкую талию. На высокой шее, контрастируя с её белизной, на чёрной бархотке висел золотой медальон в виде сердечка. В спокойной, сдержанной манере держаться, в полных достоинства движениях таилось большое очарование.

– А вы, мадемуазель Люсиль, ещё не высказали своего мнения о жирафе, – вдруг обратился к ней тоном старого знакомого Вальдек, подсев рядом на атласный пуф, затканный цветами.

Люсиль, хотя и огорчилась, что Воклер её узнал, но не подала вида. Она подняла строгие, глубокие синие глаза на молодого человека и непринуждённо ответила:

– Я считала бы очень грустным, если бы люди потом, вспоминая то или иное событие, приговаривали: «Это случилось, когда к нам прибыла жирафа, а значит, в тысяча восемьсот тридцатом году!» Год, правда, ещё не кончился, но неужели он не будет отмечен ничем более примечательным? Взять хотя бы «Эрнани» – его появление на сцене не большая ли сенсация, чем жирафа? Ведь все помнят тысяча восемьсот двадцать седьмой год, когда господин Гюго написал пьесу «Оливер Кромвель», да ещё и манифест о романтизме.

– Бог ты мой, как дерзка эта девчонка! – сказала графиня де Мирволь своей соседке графине де Фрике. – Вот что значит приблизить к себе простолюдинку!

– Да, но где вы найдёте девушку нашего круга, которая пойдёт в компаньонки! К тому же эта девчонка, как вы её называете, очень хорошо воспитана: она прекрасно держится, обучена английскому языку, играет на фортепьяно, недурно рисует и, говорят, прелестно поёт. Скажу вам по секрету, что я охотно переманила бы её к себе. Только считаю это неудобным по отношению к хозяйке дома.

– Мадемуазель, сейчас мы займёмся пением. Вы готовы? – раздался голос г-жи де Мурье.

Люсиль встрепенулась, проворно встала, подошла к фортепьяно и приготовила ноты.

Мадам де Мурье запела арию из оперы Доницетти. Отсутствие музыкальности, резкие верхние ноты, неприятный тембр – всё делало нестерпимым её пение для музыкальной Люсиль. Но как только г-жа де Мурье закончила свою арию, со всех сторон раздались аплодисменты. Впрочем, на лицах аплодирующих Люсиль без труда читала, как мало удовольствия они получили. Она знала, что г-жа де Мурье ценит её голос и любит слушать её пение, но только когда они одни, потому что очень ревниво относится к музыкальной одарённости своей компаньонки. Поэтому Люсиль не сомневалась, что ей не придётся выступать сегодня.

Тем более неожиданным для неё было, когда, подсев к ней, Воклер начал без обиняков:

– Мадемуазель, я с нетерпением жду, когда наконец споёте вы… Я не мог подавить зевоту, пока пела мадам де Мурье. И меня спасала только мысль, что потом я услышу ваш прелестный голос.

Люсиль была весьма невысокого мнения о музыкальных способностях и умении петь своей хозяйки, но обсуждать это с чужим человеком считала для себя неприличным.

– Я спою только, если мадам де Мурье выразит желание меня послушать, – холодно ответила она, слегка наклонив голову.

– О, если дело только за этим… – И Воклер направился к хозяйке дома.

Люсиль густо покраснела, с беспокойством наблюдая за их разговором.

Видимо, де Воклер нашёл ключ к сердцу хозяйки дома, потому что через несколько минут, любезно улыбаясь, она объявила:

– Если дорогие гости ещё не пресытились музыкой и пением, я попрошу мадемуазель Люсиль спеть нам один из рыцарских романсов, которые она так мило исполняет.

Поощрённая хозяйкой, Люсиль послушно положила руки на клавиши.

Аккомпанируя себе, она начала известный в ту пору романс. Как только она запела, гости сразу очнулись от дремоты, в которой они находились всё время, пока пела г-жа де Мурье.

 
Безвестный рыцарь
Даму полюбил…
Он даму полюбил…
Не зная, кто она…
 

Голос Люсиль звучал свежо, звенел колокольчиком, от него веяло прелестью лугов и полей, так что даже ко всему равнодушные посетители салона г-жи де Мурье растрогались. Разговоры умолкли, утих звон бокалов, наполненных вином и прохладительными напитками. А сама Люсиль, по мере того как пела, отдавалась целиком во власть музыки, позабыв о том, где находится, для кого поёт. Когда же она взяла последний аккорд, раздались единодушные аплодисменты. И хотя за полчаса перед тем аплодировали и пению хозяйки, но тогда поощрение было вынужденным, теперь оно шло от самого сердца.

– Мадемуазель Люсиль! – послышался голос хозяйки дома. – Мои гости просят вас спеть что-нибудь ещё. Что у вас есть в репертуаре?

Люсиль лихорадочно перебрала в памяти всё, что она поёт дома, вспомнила то, что исполняла для г-жи де Мурье, и ни одна песня не показалась ей подходящей для этого вечера.

– Я, право, не знаю, мадам де Мурье, пожалуй, у меня ничего и нет…

– Сейчас весь Париж поёт, – авторитетно заявила бойкая м-ль де Бридо, которую охотно поддержали остальные гости. – Неужели же вы в самом деле не знаете ни одной из тех песенок, которые можно услышать в домах и на улицах Парижа?

– Пожалуй, я могу исполнить одну песенку, – вдруг решилась Люсиль. Щёки её разрумянились, глаза засияли. А сердце между тем бешено колотилось: удастся или не удастся?

– Просим! Просим!

Долго ещё потом Люсиль вспоминала этот вечер и не могла поверить, что она решилась тогда выступить. И с чем? С песенкой Беранже «Лизетта», к которой Люсиль сама подобрала несложный аккомпанемент. Правда, эта песенка была одним из самых его «невинных» произведений. Многие из светских бездельников, посещавших салон г-жи де Мурье, покупали песенки Беранже и даже каждый в отдельности восхищался ими… Но это было дозволено им. А исполнение компаньонкой здесь, в этой гостиной, песенки Беранже должно было прозвучать неслыханной дерзостью.

Она пела уверенно, выразительно, мимикой лица подчёркивая то, что казалось ей наиболее важным.

Успех превзошёл все самые смелые её ожидания. Никто не остался равнодушным. Громче всех аплодировал Воклер.

– Чья это песенка? Кто автор музыки и слов?

Уже совершенно упоённая успехом, Люсиль ответила чётко и уверенно:

– Автор текста и музыки – Беранже!

Эти слова Люсиль внесли смятение в салон. Одни из гостей были возмущены дерзостью «этой девчонки». Другие – их было большинство – толковали о том, что «этому» Беранже нельзя отказать ни в изяществе напева, ни в остроумии и лёгкости текста.

Все сомнения разрешил престарелый маркиз Обри де Бюссон. С трудом поднявшись с кресла, в которое погрузился, он подошёл к покрасневшей, довольной Люсиль, недоуменно раскланивавшейся во все стороны, обнял её за плечи своими дрожащими руками и, пригнув её голову, поцеловал в лоб.

– Бог да благословит вас, дитя моё! Вы поёте прелестно и, главное, так натурально!.. Я готов даже простить этому шалуну Беранже его вольнодумство, если он способен писать столь изящные песенки! Нет, в чём-чём, а в поэтическом даре Беранже отказать нельзя!..

Отзыв маркиза решил дело. Теперь гости уже не отступали от Люсиль, требуя, чтобы она пела ещё и ещё. Люсиль была совсем не прочь исполнить их просьбу, но стала отказываться, боясь вызвать ревность хозяйки. Г-жа де Мурье, видя, какой успех имеет её компаньонка, тоном, не допускающим возражений, сказала:

– Мадемуазель Люсиль! Не заставляйте себя упрашивать. Исполните желание моих гостей!

И Люсиль запела то, что в данный момент ей было проще всего спеть:

 
В неволе птица не поёт,
Её гнетёт неволя…
 

Большинство присутствующих были уверены, что автор опять Беранже. Ну, так что же! Сам маркиз де Бюссон его одобрил. И только двум-трём оказавшимся подле неё молодым людям, особенно настаивавшим на том, чтобы узнать имя автора, Люсиль ответила: Не помню.

Между тем Воклер не сводил глаз с Люсиль. Чем больше он вслушивался в её пение, тем крепче становилась его уверенность, что она автор той песенки, какую исполняла тогда у дядюшки и повторила здесь. Вспомнил он, как на том же уроке она ловко исправляла его неуклюжие строки. Нет, неспроста эта девушка оказалась на его пути… А что, если… они будут вместе писать бойкие ходовые песни, а гонорар делить между собой. Песенки очень выгодное дело, теперь они в моде. Впрочем, ещё проще, если писать по его заказу будет она, а он ею руководить и, само собой разумеется, выплачивать ей часть гонорара. Надо её увлечь, заинтересовать. Но видать по всему, что к ней подойти не просто.

– Мадемуазель, – обратился он к Люсиль, – я восхищён! Муза Беранже вам близка, я это сразу понял! А кстати, не забыл, как мило вы исполняли песенку… вашего друга. Но я не могу удержаться, чтобы не сказать, как я восхищён вашими успехами… Ведь я присутствовал, можно сказать, при вашем дебюте. С тех пор как я тогда у дядюшки почти подслушал вас, прошло не так много времени, а меж тем ваш голос приобрёл такую силу и шлифовку, вы так умело им пользуетесь, что слушать вас – одно наслаждение!

«Значит, он не забыл о нашей встрече», – подумала Люсиль, стараясь скрыть смущение.

– Вы сделали такие успехи, что мне, право, жаль, если вы перестали заниматься у моего дяди.

– О нет! – тоном покорной ученицы ответила Люсиль. – Раз в неделю, по вторникам, госпожа де Мурье отпускает меня раньше, и я хожу на урок.

– А ведь Беранже, пожалуй, единственный поэт, который хоть и родился после изобретения книгопечатания, не нуждается в этом новшестве, – перешёл Вальдек к интересующей его теме. – И всё потому, что песни Беранже поют, его стихи декламируют, и ему вовсе не надо быть напечатанным, чтобы его знали повсюду. Это ли не завидная участь? Недаром ещё Бомарше устами своего Фигаро говорил: «Иногда то, что не может быть сказано, может быть спето».

Люсиль только собралась поведать Вальдеку, что, насколько она слышала, над головой Беранже опять собираются тучи, как заметила, что выражение лица Вальдека вдруг совершенно изменилось. Он уже не видел перед собой Люсиль, он глядел, не отрываясь, на группу вошедших гостей, среди которых была и Жанна д’Эрикур.

– Извините, мадемуазель! – бросил на ходу Вальдек, и Люсиль, к удивлению, увидела, как он удаляется от неё, будто совершенно забыв о её существовании.

Кто поверил бы, глядя на эту высокомерную красавицу, что беспечная улыбка на её лице только маска, скрывающая беспокойство? Кто поверил бы, что здесь, на балу, Жанна ищет богатого жениха с таким же упорством, с каким Воклер ищет богатую невесту? Правда, до назначенного ей Гораном срока было ещё далеко, но, увы, управляющий Ленен не мог успокоить свою хозяйку. Все его сожаления и объяснения опоздали. Действительность в образе неумолимого Горана глядела прямо в лицо Жанне. И Жанна на этот раз не могла закрывать глаза на то, что впервые всерьёз попала в беду и не знает, как из неё выбраться.

Пробившись сквозь толпу окружавших Жанну поклонников, Вальдек восторженно произнёс:

– Сегодня вы прекрасны как никогда!

– Ваши комплименты становятся однообразными! Но почему вы прервали вашу оживлённую беседу с этой девочкой из предместья?