Текст книги "Чердак дядюшки Франсуа"

Автор книги: Евгения Яхнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава двадцать пятая
Мишель Менье

Не встретив нигде Жака, Бабетта вернулась домой поздно вечером, разбитая, без сил. Весь город ощерился баррикадами. Повсюду, во всех закоулках, куда не достигали пули, парижские женщины устроили летучие перевязочные пункты, и Бабетта задерживалась то здесь, то там, чтобы оказать первую помощь, но нигде долго не оставалась. Душа её раздиралась между пропавшим Жаком и Мишелем, оставшимся дома.

Мишель утешал Бабетту, как мог. Но на все мольбы отпустить его тоже на поиски отца, она отвечала непреклонным отказом. Люсиль вернулась домой ещё позже, чем мать. Она рассказала, что устроила госпиталь в помещении церкви Сен-Жермен Оксерруа. Ей казалось, что лучшего места для такой цели и не найти. Когда она втащила туда первого раненого в этом районе, кюре вышел ей навстречу, но не успел ничего возразить, так как Люсиль тотчас опустилась перед ним на колени. Однако голос её звучал непреклонно, когда она сказала:

– Господин кюре, весь район знает вас как благочестивого слугу господнего. Разрешите же нам устроить госпиталь под этой гостеприимной крышей. – И, не дав ему времени возразить, Люсиль добавила: – Ваши прихожане уверены, что вы не только разрешите, но и посильно поможете нам…

Кюре не оставалось ничего другого, как согласиться. И всех раненых района стали приносить в церковь, где Люсиль вместе с другими женщинами устроила настоящий полевой госпиталь. О своей роли Люсиль говорила неохотно и более чем скромно.

Она рассказывала Мишелю, как дружно шла работа на узких улицах Монмартра. Даже подросткам нашлось дело. Одни обрезали постромки у проезжавших телег. Лошадей отпускали на все четыре стороны, а телеги приспосабливали для баррикад. Другие валили деревья тут же на бульварах. Когда спускалась ночь, барьеры из деревьев должны были служить непреодолимым препятствием для наступавшей королевской артиллерии.

Не легко было пробираться по тёмным улицам, где на каждом углу подстерегала опасность попасть под выстрел из засады.

– И всё же за отца не следует беспокоиться, прийти он не мог, – утешала она Бабетту. – Ведь те, кто на постах, не покидают баррикаду ни на минуту.

Оставаясь все эти дни один дома, Мишель страдал от бездействия. Оно угнетало его. Двадцать девятого он выглянул в открытое окно и с жадностью стал наблюдать за тем, что происходит в городе. До улицы Валуа, где они жили, бои не докатились, но из глубины улицы как на ладони виднелся маленький тихий переулок. Сейчас, однако, его никак нельзя было назвать тихим: он жил своей, особой жизнью, причастной между тем к происходящим событиям. Трёхцветный флаг развевается на ветру, трёхцветные кокарды на шляпах и чепцах, у кого-то в руках барабан, двое тащат огромное бревно. «Для баррикады», – мелькнуло в голове у Мишеля.

– Закрой окно, Мишель! Ты не в своём уме! Закрой сейчас же! – умоляюще крикнула госпожа Леду, чуть приоткрыв своё. И, привыкший повиноваться, Мишель машинально захлопнул окно.

«Уже второй день мама не может найти отца. Он не встретился и Люсиль. Не приключилась ли с ним беда? В конце концов, я уже достаточно взрослый… я мужчина и должен помочь матери и Люсиль. Мне четырнадцать лет, я вполне могу быть их защитником».

И Мишель начал собираться в путь. Не спеша, даже с каким-то удовольствием он стал отбирать всё, что могло понадобиться. Хорошо, что Катрин наготовила ему много корпии. Правда, «много» – это не то слово. Много – для птиц, кроликов, кошек, собак, птиц. А если рана у человека, корпии понадобится неизмеримо больше. Но что же делать? Как-то на днях мать дала ему кучу старого белья: простынь, скатертей, салфеток. «Для твоих питомцев, – смеясь, сказала Бабетта. – И мне хорошо – меньше хлама в доме». Сейчас этот «хлам» очень пригодится.

Ему захотелось написать родителям записку, но потом он решил, что это лишнее. Кто из них вернётся и когда – неизвестно: может быть, Мишель успеет прийти домой раньше их. Он почему-то не верил, что с отцом может случиться что-нибудь плохое. Родители часто рассказывали ему об уличных боях 1789-го, и ни один из них не говорил, что это было страшно.

Как только Мишель вышел на улицу, его окликнул шедший ему навстречу рабочий с большущим мешком.

– Ты куда, малыш? Не подсобишь ли? По росту ты как раз годишься для моей поклажи. Но силёнок-то хватит?

– Хватит! – уверенно ответил Мишель.

– И то правда, что до баррикады на Сент-Антуанской улице не так уж далеко, а тут, видишь ли, я раздобыл патронов… Был бы ещё мешок, мы просто их поделили бы… да вот беда, мешка нет!

Рабочий говорил громко, и его слова услышал владелец бакалейной лавочки. Лавка была закрыта, окна плотно припёрты ставнями. А сам владелец стоял у порога, с интересом наблюдая за тем, что происходит на улице.

– За чем дело стало? – спросил он. – Уж всего хватает, и ружей и патронов, а мешка, вишь ты, не найдёшь! Сейчас ты его получишь!

– Спасибо! А почему ты не идёшь с нами? Говорить-то ты горазд, а дело делать – не хочешь.

– Я уже не так молод… А затем, надо же кому-нибудь дом охранять, я не говорю лавку, а весь дом, где много и детей, и стариков. Все ушли, а я – я охраняю. Это ведь тоже дело немаловажное.

– Ну что же… – Рабочий рассмеялся. – Каждому своё. Будем считать, что ты выполнил свой долг гражданина, отдав нам мешок!

С этой минуты Мишель и Октав – так звали рабочего – стали неразлучны.

Поделив патроны, они вместе отправились в Сент-Антуанское предместье. Дорога была нелёгкой: всюду засады, кое-где путь им преграждали баррикады.

Октав был нетороплив, но нигде не мешкал. Его послали с баррикады на Сент-Антуанской улице за патронами, он их раздобыл и теперь должен доставить, ничем не отвлекаясь. Мишеля так привлекла неторопливая, порой с усмешечкой речь Октава, что он решил сопровождать его, а потом уж заняться поисками отца. Мальчик не сомневался, что на этой ли баррикаде, на другой ли, он будет полезен и сделанные им запасы корпии пойдут в ход.

А в Сент-Антуанском предместье было горячо. Генерал Мармон хорошо знал, какую роль сыграли жители Сент-Антуанских кварталов в истории взятия Бастилии в 1789 году. Здесь всё было и сейчас готово к встрече с правительственными войсками. Рабочие и их семьи запаслись снарядами «народной артиллерии» – булыжниками с мостовых и черепицей с крыш – и щедро бросали их на головы осаждавших. А когда запасы камней и черепицы исчерпались, они стали швырять из окон тяжёлые доски с умывальников, кухонную утварь и посуду. Всё чаще стали раздаваться крики: «Да здравствует Республика!»

Октав провёл Мишеля какими-то задворками к своей баррикаде. Пытаясь что-нибудь узнать об отце, Мишель по дороге засыпал его вопросами: не встречал ли он почтенного годами, но ещё крепкого человека, а может быть, не встречал, так слыхал. Он известный в Париже книготорговец. Но Октав, Посмеиваясь, сказал, что почтенных по возрасту людей в Париже много, книготорговцев тоже достаточно, а о Жаке Менье он и не слыхивал. «Много у нас почтенных и известных. Как распознаешь, что он Менье!»

К удивлению Мишеля, он встретил на баррикаде ещё двух подростков. Правда, оба были чуть постарше его и, пожалуй, немного крепче. Но и Мишель показал себя неплохо, безропотно пронеся на себе по извилистым улицам тяжеленный мешок с патронами. Было тут много студентов Политехнической школы, и Ксавье был среди них очень популярен: по их сведениям, он сражается где-то в районе Ратуши. Мельком увидел Мишель и Жерома, друга Ксавье, но не успел с ним перекинуться словом. Да и помнил ли его Жером, ведь они виделись только раз или два, когда Мишель забегал к Катрин на чердак.

С подростками Клодом и Ги Мишель, обычно застенчивый с незнакомыми, сразу сдружился. Вместе с ними он, пока не началась перестрелка, подносил на баррикаду камни, укладывал мешки с песком, помогал валить деревья. Когда же взрослые узнали, что у Мишеля есть всё, что нужно для оказания первой помощи, то очень обрадовались. Медикаментов и перевязочных материалов было мало, а умеющих с ними обращаться ещё того меньше. На весь этот район всего два студента-медика, превратившихся в санитаров.

Октав действовал решительно. У дверей магазина модных платьев стояла его владелица. Подбоченившись, она с интересом глядела, как возводятся баррикады.

Октав подмигнул ей:

– Ты, наверное, никогда не видела, как строят баррикады? Скажу тебе по правде, я – тоже.

Хозяйка магазина весело рассмеялась в ответ. Но Октав не унимался:

– А тебе не кажется, что чем стоять здесь да глазеть, лучше взяться за дело и нам помочь.

– А чем помочь-то? Я ведь не умею.

– И мы не умели, да нужда заставила… Видишь, как жарко. Надо воды запасти.

– Воды?

– Ну да, воды! У тебя, что ли, её нет?

Женщина неопределённо кивнула головой.

– А коли есть – тащи сюда! И кувшин лишний, а то и два – тоже небось найдётся. Ведь тем, кто возьмёт сейчас в руки ружьё, станет жарко. Захочется пить… Смекаешь?

– Ну что ж, – нехотя согласилась хозяйка магазина. – Воды, пожалуй, я принести могу.

– Вот это дело! Сперва принеси воды. А потом… да разве ты утерпишь и будешь стоять вот так, сложа руки, если возле тебя упадёт раненый? – не унимался Октав.

– О, раненый… да я боюсь крови!

– Боишься? А этот вот мальчик не боится. Ты смотри, как он раскладывает своё хозяйство. Полюбуйся!

И впрямь любо-дорого было смотреть, как в укрытии, образованном двумя поваленными деревьями, Мишель разложил небольшой запас лекарств, которым располагал, корпию, пинцеты…

– Ну что же, – со вздохом сказала женщина, – пойду принесу воды, а там видно будет!

Мишелю, которому не терпелось заняться ранеными, не пришлось долго ждать.

– А ты, парень, без ружья? На, получай! – И молодой рабочий Пьер протянул Мишелю двустволку.

Мишель очень смутился.

– Я не умею стрелять… – признался он.

– Так что же ты будешь делать на баррикаде? Смотреть? – чуть насмешливо спросил Пьер.

Мишель стал пунцовым.

– Я буду оказывать помощь раненым… С ружьём я дела не имел, но перевязывать – это по моей части.

Пьер сразу проникся симпатией к этому высокому, худощавому, но складному пареньку, который говорил очень тихо и краснел, как девочка.

– Ну что же, это дело! А сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

Пьер ласково потрепал Мишеля по плечу.

– Для тебя, пожалуй, работы сегодня будет достаточно. Вон смотри, тащат убитого… Сегодня это первый!

Страх сковал сердце Мишеля. Может быть, где-то на другой баррикаде так вот несут его отца…

Он ринулся прямо туда, куда положили убитого. Но человек не был мёртв, он ещё жил. Мишель опустился перед ним на колени. Как ни мало он был опытен, всё же сразу понял, что в его помощи человек не нуждается. И, преодолев чувство жалости и сострадания к умирающему, мальчик бросился к другим раненым – тем, кому он в силах был помочь. Их становилось всё больше.

– Ну и парнишка! Посмотрите только, как ловко он перевязывает раны. Можно подумать, что он не заповеди в своём классе переписывал, а только этим и занимался… – сказал Октав, который и здесь, на самой баррикаде, действовал и словом, и делом: стрелял без промаха и на ходу обучал молодёжь, впервые взявшую в руки ружьё.

Меж тем напор правительственных солдат ослабел, подкрепление к ним не приходило; надо было не упустить удобной минуты и начать самим наступать.

А Мишель продолжал терпеливо и неукоснительно промывать и перевязывать раны.

Хозяйка магазина уже принесла четыре кувшина воды и, забыв о всякой осторожности, подбегала то к одному, то к другому раненому, поднося к их губам воду.

А глядя на Мишеля, она без всякого принуждения с чьей-либо стороны, стала ему помогать, подчиняясь его распоряжениям.

Но к своему ужасу, Мишель увидел, что небольшие запасы перевязочного материала близятся к концу, а вражеская сторона теперь вдруг получила подкрепление.

– Вот беда! – донёсся до него взволнованный голос Пьера. – Оба студента понесли раненых в госпиталь, а тут человек истекает кровью. Как дотащить его до госпиталя?! Кроме бойцов, никого нет. Мишель, помоги!..

Мишель заметался, не зная, что ему делать: то ли бежать к Пьеру, то ли продолжать перевязывать.

– Не уходи, перевязывай тех, кто лежит здесь! – приказал Октав.

Ища подмоги, Октав переводил взгляд с одного окна на другое в надежде, что кто-нибудь выглянет. Но окна были мертвы, а улица пустынна. Те, кто не сражались, предусмотрительно спрятались в домах. И вдруг…

– Видно, судьба за нас! Она нам кого-то посылает! – крикнул Октав. – Там кто-то крадётся! Сюда! Эй, к нам! Живей! Пособи нам!

Фигура отделилась от стенки дома. Это был Грегуар Тари. Но, пожалуй, сегодня его не узнал бы ни один из посетителей салона г-жи де Мурье. Великолепный костюм его был в грязи и порван в нескольких местах. С лица ручьями стекал пот, причёска сбилась набок.

– Я не могу… – пролепетал еле слышно Тари. – Я занят!

– Что за ерунда: «Занят!» Чего раздумываешь! Время не ждёт! Торопись, бери раненого за плечи, а я подсоблю, поддержу за ноги…

– Не могу, я спешу… Меня ждут… Я сам ранен! – И для убедительности Тари, вытащив из кармана носовой платок, дрожащими пальцами нацепил его на голову, делая вид, что скрывает под ним рану.

– Что ты там плетёшь: «Ранен»! Крови и не видать. А спешишь – так тебя подождут. Этот вот не дождался. – Октав указал на раненого, который вдруг перестал дышать.

Но, видно, ноги у Тари были целёхоньки, потому что, не долго раздумывая, он пустился наутёк, да так проворно, что его могла догнать разве только пуля.

– Ах, негодяй, трус! Я знаю, как тебя остановить, да пули жалко! – вырвалось у Пьера. Он хотел ещё что-то добавить, как вдруг увидел, что Жером покачнулся и упал. – Мишель, сюда! Скорей! Студент ранен в живот! Скорей к нему! Я займу его место! – И Пьер поспешил на место упавшего Жерома.

Перепрыгивая через тела раненых и убитых, Мишель бросился на зов. Сначала он, по мгновенно создавшейся здесь привычке, низко склонялся, когда приходилось перебегать с места на место. Но тут он позабыл о всякой осторожности. Надо скорей спасать Жерома! И, не опуская головы и не пригибаясь к земле, он бросился к месту, где лежал Жером.

Высокая фигура Мишеля оказалась удобной мишенью, которую тотчас наметили правительственные солдаты.

Пуля попала Мишелю в живот – такая же рана, какая была у истекающего кровью Жерома.

К Мишелю подбежал один из двух взрослых санитаров, только что вернувшийся из госпиталя, куда отвозил раненых. Но было поздно. Мишель даже не пришёл в сознание.

– Надо разыскать его родителей! – взволнованно крикнула владелица модного магазина. – Не знает ли кто-нибудь из вас, кто этот славный мальчик, где живёт… где жил?

– Его звали Мишель! – сказал Октав.

– Ему было четырнадцать лет! – медленно произнёс Пьер.

Глава двадцать шестая
Новый король

Прошло всего несколько дней с тех пор, как 29 июля прозвучал последний выстрел на парижских баррикадах. Казалось невероятным, что всего за три дня в стране совершился переворот. И столь же невероятным, как мог Париж так скоро залечить свои раны! Куда девались разбитые фонари и сваленные в кучу вывески – эмблемы сборщиков налогов, судебных исполнителей и других представителей власти? Не толпа сорвала их, а сами владельцы, испуганные прокатившейся революцией и не желавшие тем или иным путём привлекать общественное внимание. А восставшие даже в трагические минуты не теряли чувства юмора и развесили вывески на столбах разбитых фонарей, иной раз даже прибавив насмешливое пояснение. «Крови мы не хотим! В 1789 году на фонарях висели аристократы, а теперь мы гордимся тем, что на их месте висят эмблемы тех, кто им прислуживал!»

Чьи-то заботливые руки уже собрали в аккуратные кучи булыжники, которые только недавно заменяли метательные снаряды и лежали в беспорядке на мостовой. Однако следы недавних баррикад всё ещё напоминают о кровавых событиях. Вот дорогу преградил поваленный омнибус, он занимает как раз всю середину узкой улочки. Омнибус ещё не успели убрать, и люди обходят его стороной. Кое-где в городе ещё маячат сторожа-добровольцы с ружьями. Впрочем, их услуги теперь больше не нужны.

Когда парижане успели запастись трёхцветными кокардами и уничтожить все следы бурбонских лилий на фасадах, окнах и вывесках? Прохожие, словно не было у них позади Трёх Славных Июльских дней,[31]31
  Под таким названием вошла во французскую историю Июльская революция 1830 года, продолжавшаяся три дня – 27, 28, 29 июля.


[Закрыть] мирно идут по своим повседневным делам. Их лица спокойны, походка уверенна. Если бы не трёхцветная эмблема, можно было бы вообразить, что в жизни Франции не произошло великих перемен.

А между тем у французов уже новый король: наместник герцог Орлеанский стал королём Луи-Филиппом Первым. Желание Лаффита и его политических друзей исполнилось. Они хотели возвести на престол новую династию, которая могла бы предоставить народу кое-какие права. А главное, могла бы дать буржуазии возможность беспрепятственно занять первые места в государстве. Такой подходящей династией представлялась боковая ветвь Бурбонов – Орлеаны. И вот на троне Луи-Филипп.

Наместник, правда, ещё не коронован, но торжество коронования не за горами. Пройдёт неделя, другая, пусть парижане похоронят своих близких, погибших в славные дни, и можно будет устроить празднование, пожалуй, даже иллюминацию, которую так любит народ. А пока парижане с удовольствием рассказывают друг другу о том, что уже отец Луи-Филиппа, хоть и был гильотинирован в 1793 году, признавал гражданское равенство. За это он получил кличку Эгалите,[32]32
  Лозунг «Liberte! Egalite! Fraternite!» – «Свобода! Равенство! Братство!» был очень популярен во Франции со времён Великой французской революции в 1789 году.


[Закрыть] что по-французски означает Равенство. Новый король успел подписать два ордонанса – первый о возвращении к национальным цветам Франции – синему, белому и красному, второй – о созыве палаты 3 августа. И сегодня она должна собраться.

Как быстро всё совершилось! Только тридцатого июля Луи-Филипп покинул свой загородный особняк, появился в Париже, одетый в скромный штатский костюм и, пройдя через заставу на площади Этуаль, дошёл до самого Пале-Рояля.

Назавтра он, в сопровождении депутатов-орлеанистов, появился на балконе Пале-Рояля. Он знал, чем пленить парижан: в руках он держал трёхцветное знамя, что вызвало восторг собравшихся внизу: ведь уже пятнадцать лет прошло с тех пор, как во Франции исчезли национальные цвета.

А когда Луи-Филипп тут же на балконе заявил во всеуслышание, что отныне Хартия будет неприкосновенна и станет реальностью, радости парижан не стало предела. В довершение всего наместник по-братски расцеловал генерала Лафайетта, избранного сейчас начальником Национальной гвардии, которая когда-то уже была под его началом.

Только один из республиканцев влил в бочку мёда ложку дёгтя. Когда все приветствовали Луи-Филиппа и он заверял всех, что отныне Хартия будет не клочком бумаги, а действительностью, молодой человек подошёл к новому королю и сурово сказал:

– Говорят, что вы честный человек и верны своему слову. И тем более будете верны присяге. Мы рады этому поверить. Но помните, если вы измените Хартии, у нас найдётся возможность заставить вас быть ей верным!

С этими словами молодой республиканец исчез так же неожиданно, как появился.

Теперь парижанам кажется, что они пожинают плоды своей столь дорого обошедшейся им победы. Они не устают повторять, что новый король будет уважать права народа, потому что получил свои из его рук. Судьбою Карла X мало кто интересуется. Знают, что 2 августа он отрёкся от престола, а потом бежал; полагают, что он, наверное, уже миновал границу Франции. Ну и что ж из того! Никто и не собирается его преследовать!

Правда, узнав об избрании наместником герцога Орлеанского, Карл X, всё ещё не понимая создавшегося положения и считая себя по-прежнему королём, подписал ордонанс о закрытии Политехнической и Медицинской школ. Уж очень насолили ему студенты этих двух учебных заведений, которые стали ему ненавистны своим мужественным поведением в июльские дни. Но парижане только посмеиваются над этим ордонансом. Означает ли это их уверенность в том, что все беды миновали и никакая опасность со стороны короля им не угрожает? Не об этом ли разговаривают эти два обывателя? Они встретились, потолковали о том о сём, обсудили бегство Карла X, сняли шляпу перед проследовавшей мимо них погребальной процессией, минутку постояли молча, с обнажённой головой, как полагается в таких случаях, и, разойдясь, вернулись каждый к своим делам.

Глава двадцать седьмая
Госпожа де Мурье снова танцует…

– Фирмен, побольше белых гвоздик! Поставьте их в синие вазы! Так!.. Вы не забыли, что сегодня у нас приём всего на двадцать пять человек?.. Хорошо, можете идти…

Г-жа де Мурье сидела на кушетке, полируя ногти маленькой щёточкой. Неподалёку от неё на низеньком кресле устроилась Люсиль с английским романом в руках. В свободные минуты г-жа де Мурье охотно слушала чтение Люсиль.

Сейчас она окинула её взглядом с ног до головы. Чёрное платье, блестящие тёмные волосы разделены на пробор, а сзади на затылке большой узел. Никаких украшений. «И всё-таки она очень красива, ничего не скажешь. Есть в ней какая-то особая привлекательность», – думала г-жа де Мурье. «Правда, чёрное платье не очень-то подходит к сегодняшним нашим развлечениям. Намекнуть ей, предложить сменить на другое? Нет, не стоит. Ведь мы, в конце концов, не отрекаемся от того, что революция стоила жертв и крови. Значит, многие ещё носят траур. Так пусть же этот контрастирующий с нашим вечером мрачный цвет напоминает всем о том, что было так недавно». На этом г-жа де Мурье успокоилась.

После революции она, как и другие светские дамы, не сразу пришла в себя от испуга. Что будет и как будет? И она, и её муж поняли сразу только одно: надо выжидать. Выжидать, пока не станет ясно, чем всё это для них обернётся. Пять месяцев двери особняка г-жи де Мурье были закрыты для посторонних, даже для тех, кто слыли их друзьями. Ведь никто не знал, к кому они примкнули, как относятся к новому королю, как к ним относятся власти.

Но время шло, календарь напоминал о том, что близится Новый год, жизнь быстро восстанавливалась, и супруги де Мурье поняли, что ни им, ни их особняку ничто не угрожает. Многие друзья их дома занялись «делами» – какими-то коммерческими сделками. Очень осторожно, с большим выбором г-жа де Мурье возобновила старые знакомства, стала приглашать кое-кого из прежних завсегдатаев своего салона, кое-кого из новых знакомых. Но приглашала их не вместе, а каждого по отдельности, на чашку кофе. И убедилась, к своему великому удовольствию, что может безбоязненно вести прежнюю жизнь. Но всех удивил неразговорчивый г-н де Мурье: впервые в жизни он начал интересоваться коммерческими делами, и довольно успешно. В ответ на расспросы жены он только отмахивался от неё, приговаривая: «Мой друг, ты ведь никогда ничего не понимала в политике и умела только тратить деньги. Продолжай в том же духе, но не мешай мне заниматься коммерцией».

Госпожа де Мурье легко примирилась с новым положением дел. Туалеты, приглашения, выезды в театр, на балы – время вновь оказалось занятым, и г-же де Мурье стало недоставать компаньонки. Она вспомнила о Люсиль, которая была ей так полезна в «той жизни», как про себя называла г-жа де Мурье свою жизнь до июльских дней.

Люсиль согласилась не сразу. Правда, она тосковала, сидя безвыходно в четырёх стенах. Все её помыслы сосредоточились на том, как вывести отца и мать из того состояния полного безразличия, в каком они находились со дня смерти Мишеля.

Вместе с тем, без ежедневных посещений г-жи де Мурье, без постоянной такой тревожной работы над песенками для Воклера, без дружеской поддержки Ксавье, Люсиль особенно ощущала угнетающую пустоту родного дома, где не стало Мишеля. Чем заполнить время? О, если бы она могла, как прежде, легко писать строку за строкой, радоваться успехам, с учащённым биением сердца оберегать от всех свою тайну! Но теперь, когда она была свободна и могла писать как хочет, рифмы, как назло, не шли на ум, и в ушах не звенели, как прежде, мотивы новых песен! Люсиль почти никогда не оставалась наедине с Ксавье, всегда с ними неотступно был Франсуа. Когда же Люсиль наконец удалось остаться с Ксавье с глазу на глаз, ей пришлось заговорить с ним о Катрин, которая после смерти Мишеля совсем подпала под влияние монахинь. А потом, как всегда, вошёл Франсуа, затем Клеран, забежали навестить товарищи.

Самым пугающим было состояние духа родителей. Оба они были безутешны. Да и сама Люсиль не могла привыкнуть к мысли, что Мишеля нет. Ей чудилось порой, что вот он сейчас появится в комнате, заговорит, засмеётся, как бывало прежде… Она не могла поверить, что он ушёл из их жизни навсегда. Вдобавок отец и Ксавье были подавлены тем, что Три Славных дня дали народу главным образом смену короля. Чердак дядюшки Франсуа, как прежде, притягивал друзей.

Студенты шумели, волновались, среди них теперь резче обозначались противоречивые взгляды. Одни считали, что всё идёт правильно, Луи-Филиппа сменит следующий, более либеральный король; другие с пеной у рта кричали, что надо не складывать оружия, а тем или иным путём добиваться республиканского образа правления; третьи ждали реформ от самого Луи-Филиппа.

В душе Ксавье боролись противоречивые чувства. Разумом он понимал, что новое правительство – всё же шаг вперёд в политической жизни Франции. Сердцем же он не мог примириться с тем, что Республика осталась всё ещё неосуществлённой мечтой.

Люсиль видела, что Ксавье подавлен и молчалив. Но поговорить с ним обо всём, что волновало их обоих, она не решалась.

Странно сложились их отношения!

Обида на Ксавье, на его непонимание отнюдь не изгладилась из сердца Люсиль. Слово «мадемуазель», с которым он обратился к ней тогда, в памятный день двадцать шестого июля, не переставало звучать у неё в ушах. Но она понимала, что сейчас не время вспоминать старое. Когда Люсиль была вот так рядом с ним, ей казалось, что глаза Ксавье теплеют каждый раз, как он смотрит на неё, что он огорчается, когда ей приходится от него уходить. Почему же он молчит? А может быть, ей всё это только кажется и ему нечего ей сказать?

Приглашение к г-же де Мурье пришло как раз кстати.

Что ж, развлекать её чтением книг, сопровождать на выставки и в театры – это займёт время, займёт и мысли… Всё шло гладко, пока вдруг хозяйке не взбрело на ум устроить этот вечер. Люсиль упорно отказывалась на нём присутствовать, ссылаясь на траур. Но г-жа де Мурье настаивала: жизнь идёт своим чередом, Люсиль молода, ей необходимо рассеяться. Ни петь, ни играть г-жа де Мурье не будет её принуждать, но принять участие в вечере, пусть хотя бы «как гостья», Люсиль должна. Девушка даже не обратила внимания на снисходительное «как гостья», на котором так настаивала её хозяйка. Люсиль в конце концов согласилась: интересно посмотреть, как ведут себя теперь её прежние знакомые по салону. На вечер она пришла в своём траурном платье. Если г-жа де Мурье найдёт такой наряд на балу неприличным, Люсиль охотно вернётся домой. Но не тут-то было: г-же де Мурье показалось, что присутствие Люсиль на балу в чёрном платье придаст вечеру какую-то особую занимательность.

По виду всё казалось прежним. Те же ярко освещённые гостиные, те же роскошные цветы в вазах, те же лакеи, с точно рассчитанными движениями, разносящие прохладительные напитки и мороженое.

Гости… Вот тут-то Люсиль сразу заметила, как многое изменилось. Если до июльских дней банкиры и финансисты были здесь редкими гостями, сейчас трудно было сказать, кто преобладал: представители банковского и коммерческого мира или титулованные бездельники. И в обращении гости стали проще, свободнее. Г-жа де Мурье, чуткая ко всему, что касалось моды, уловив этот тон, мгновенно его подхватила и, если раньше, объявляя того или иного гостя, лакей неукоснительно добавлял титул и частичку «де», теперь он чётко произносил: «мадам и мосье такие-то». «Когда это успела госпожа де Мурье наставить своего лакея?» – удивлялась про себя Люсиль.

Насколько она могла судить, разговоры вертелись главным образом вокруг всевозможных биржевых сделок, заграничных займов, королевского бюджета.

Хотя прошло почти полгода со дня коронации, кое-кто из гостей всё ещё обсуждал детали этого пышного празднества.

– Говорят, что Луи-Филипп короновался с такой же пышностью, как Карл Десятый. Чего только не было на коронации – гремела музыка на всём пути продвижения короля, фейерверк был грандиозный… На королеве было платье… И какое дорогое!

– Да, но разница, и большая, в том, что Карл Десятый короновался в Реймсе,[33]33
  Реймс – город во Франции.


[Закрыть] как велит традиция французских королей, – перебила хорошенькая м-ль Бриду. – А Луи-Филиппу надели корону в Париже.

– Что ж, корона остаётся короной… И всё-таки платье королевы, пусть она блистала в нём не в Реймском соборе, а в Парижском, было всё заткано жемчугом и бриллиантами… Представляете себе, сколько оно стоило казне…

Продолжения разговора о стоимости королевского платья Люсиль не пришлось услышать, так как раздавшийся внезапно голос хозяйки перекрыл все остальные голоса:

– В четверг я была в театре «Нувотэ» на первом представлении пьесы «Мы все солдаты!». Вы не можете себе представить, как правдиво играли актёры! Сидя в ложе, мы почувствовали себя перенесёнными на улицы в июльские дни. Бои, солдаты – всё было так натурально, ещё минута, и я поверила бы, что ружья направлены на нас и сейчас выстрелят… Бррр… прямо мороз по коже подирает, как вспомню. Но какие отважные эти студенты Политехнической школы, сражавшиеся бок о бок с солдатами! А звуки «Марсельезы»!.. Поистине это было чудесное зрелище…

Люсиль с трудом скрывала своё негодование. «Легко теперь г-же де Мурье восторгаться “Марсельезой”!»

А м-ль Бридо не преминула спросить сладким голосом:

– А что вам больше понравилось – студенты или «Марсельеза»?

– Конечно, студенты, – услышала Люсиль знакомый голос и смех. – Ведь они всё ещё остаются героями дня!

Знакомый смех и голос принадлежали Воклеру.

Люсиль едва пересилила себя, чтобы не встать и не уйти. Всё она готова была перенести здесь: пошлые разговоры, неприятное ей внимание молодых людей – гостей салона, рассматривавших её с нескрываемым восхищением, но Воклер… Она не видела его с того дня, как он с ней «рассчитался», и надеялась, что больше не увидит никогда.

Воклер сразу её заметил и обратил внимание на то, как она красива. Выступая в роли работодателя и соавтора, он и не задумывался об этом. А сейчас его поразила внешность Люсиль.

Он поспешил подойти к ней:

– Мадемуазель Менье, я слышал о вашем горе… Примите мои искренние соболезнования. Утешайтесь тем, что революция требует жертв, что мы обязаны ей…

Он говорил ещё и ещё. Люсиль наклонила голову, машинально разглядывая белую гвоздику, лежавшую на её коленях. До неё доносились как сквозь туман отдельные банальные слова: «Их не забудут потомки!», «Как хорошо эти гвоздики и ваши белые руки оттеняют чёрный цвет вашего платья!»