Текст книги "Чердак дядюшки Франсуа"

Автор книги: Евгения Яхнина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава пятнадцатая
Новые песни

– Послушай! Послушай! Какие славные песенки! Игривые и невинные, но только на первый взгляд. На самом же деле… А мотив? Он так легко запоминается, что его может подхватить каждый, у кого на месте уши…

– А ты не думаешь, что тот, у кого на месте уши, сделает из этой песенки вывод, от которого может не поздоровиться её автору?

Разговор происходил в кафе дю Руа между уже известными нам светскими повесами: Грегуаром Тари и Филиппом Труа.

Филипп, принёсший ноты новых песен, потрясал в воздухе рукой, затянутой в жёлтую лайковую перчатку.

Его собеседник сидел за столиком. Перед ним рядом со стаканом вина лежала развёрнутая газета «Ля Котидьенн».

– Садись же! – отодвинув стул, он жестом пригласил своего приятеля сесть. – Садись и рассказывай всё толком. – Кто автор? Опять Беранже?

– Вот в том-то и штука, что фамилия автора мне лично ничего не говорит. Какой-то Вальдек де Воклер. Такого поэта я не знаю.

– Постой, да не наш ли это Вальдек?

– Ну что ты! Мне даже и в голову не пришло! Непохоже! Вальдек человек нашего круга, человек из общества, и вдруг такие вольнодумные песни! Нет, это, должно быть, его однофамилец или кто-то присвоивший в виде псевдонима его аристократическую фамилию. Дай взглянуть на текст!

– А что, если вместо этого мы попросим музыкантов сыграть эту песню?

– Какую? Тут две!

– Давай вот эту!

Недолго раздумывая Филипп подошёл к квартету музыкантов, игравших в кафе для развлечения публики, и попросил:

– Не исполните ли вы эту песенку? – Произнося эти слова, он небрежно повертел в руках монетой в один франк, а другой рукой протянул скрипачу, исполнявшему роль дирижёра, ноты.

Музыканты не стали ждать дальнейших пояснений. Скрипач тотчас повернулся лицом к публике и предложил:

– Кто из почтенной публики хочет участвовать в исполнении новой песенки? По лицам угадываю: все! Держу пари, что, когда посетители кафе его покинут, она уже станет самой модной песенкой сезона.

Он взмахнул смычком и запел, а музыканты подхватили:

 
Над нами
Весело смеются
И издеваются
Над нами,
И не один,
И не одна,
А целая компания.
Кто разгадает,
Кто она,
Скажи тем:
«До свидания!»
 

Мелодия была простая, аккомпанемент и того проще; музыканты начали, а вскоре и всё кафе уже исполняло припев: «Скажи тем: “До свидания!”»

На чердаке у дядюшки Франсуа новые песни тоже получили одобрение.

Франсуа, который сиднем сидел дома, с интересом слушал, как, в разное время придя на чердак, Клеран, Ксавье и Жером рассказывали о них.

– Вот послушать бы! Но, видно, придётся нам ждать, пока не зайдёт Люсиль. Она у нас дока по части пения. Недаром берёт уроки у самого господина Пьера. А кто сочинитель этих песен?

– Какой-то Воклер!

У Ксавье сжалось сердце. «Воклер! Кажется, так Люсиль назвала того щёголя… Но не может быть, чтобы он писал такие песни… Это, наверное, однофамилец!» Но вслух Ксавье только сказал:

– Издателем песенок указан Горан. Уж не родственник ли это Барбары Менье? Её сестра была замужем за Гораном, и их сын нотариус от случая к случаю занимается разными изданиями. Но вряд ли это он.

– Если на издании стоит подпись Горана, это значит, он уверен: печатать можно и стоит, – отозвался Жером.

– Но всё-таки кто автор? Может быть, Беранже внял наконец мольбам своих друзей и скрылся за псевдонимом Воклер? – спросил Клеран.

– Такое разумное поведение не похоже на Беранже. К тому же хоть песни и хороши, но я чувствую, что это рука не Беранже! – Ответ Жерома звучал убедительно.

– Всё равно, автор – кто бы он ни был – молодец! Жаль, что нет Люсиль, хорошо бы их спеть…

– А я? Я разве не гожусь вам для этого? – подбоченившись, спросила Катрин.

– Вот тебе на! Да разве ты умеешь, Стрекоза? – с удивлением спросил Франсуа.

– Почему бы и нет?! Я уже слышала, как поют на улице, и знаю мотив и слова обеих песен.

В голосе Катрин звучала гордость.

– Так за чем же дело стало! Спой, коли ты так уверена!

Девочка не заставила себя просить дважды. Закинув голову назад, она запела звонким, почти ещё детским голосом:

 
Над нами
Весело смеются…
 

Лучшим поощрением для Катрин было то, что Франсуа, Ксавье и Жером единодушно подхватили припев, да вдобавок к их голосам неожиданно присоединилось сильное чистое сопрано:

 
Скажи тем:
«До свидания!»
 

– Люсиль! – воскликнули все хором.

– Подумать только, не успела песня появиться, а ты уже её распеваешь. Впрочем, я так и знал, кому-кому, а нашей Люсиль она понравится. Может быть, ты случайно знаешь, кто её автор? – спросил Клеран.

Люсиль не сразу справилась с охватившим её смущением.

– Знаю, – стараясь говорить спокойно, ответила она. – На нотах ведь написано: Вальдек де Воклер, значит, он и автор.

– Так-то оно так! Но что это за человек, интересно узнать.

– Он племянник моего учителя пения, – повторила Люсиль то, что уже раньше говорила Ксавье.

Эти слова стоили ей больших усилий, и Ксавье вновь болезненно пережил свою обиду и ревность.

«Так вот оно что! Люсиль, наверное, встречается с этим повесой у г-на Пьера. И, может быть, она увлеклась им, потому что он поэт, да вдобавок ещё и сочиняет музыку. Одно это может вызвать восхищение Люсиль!»

А Люсиль думала со страхом:

«Сейчас Ксавье по моему лицу обо всём догадается!» Чтобы отвести разговор о Воклере, она начала расхваливать Катрин за свежесть голоса и верный слух.

– Я как раз купила для тебя ноты и думала научить тебя петь. Но вижу, что я опоздала. Ты сама превосходно во всём разобралась.

Люсиль заглянула в свой ридикюль и аккуратно вынула один листочек нот: четыре остальных экземпляра остались на дне ридикюля. Наскоро попрощавшись со всеми, Люсиль поспешила домой.

По дороге она мысленно вспоминала всё пережитое за день. Сегодня г-жа де Мурье отпустила её раньше обычного, и, возвращаясь домой, Люсиль предвкушала, что ей предстоит тихий вечер, проведённый в кругу семьи.

Как всегда, на площади Пале-Рояль толпились газетчики.

«Насиональ»! «Газета “Насиональ”!» – выкрикивали они на все голоса.

Люсиль не обращала на них внимания: и дома, и в кабинете у отца было достаточно газет, и Люсиль их не покупала.

И вдруг до неё донеслись слова: «Новые песни! Покупайте новые песни: “До свидания” и “Приветствуем тебя, жирафа, гостья дальних стран!” Слова и музыка Вальдека де Воклер».

Вальдек не предупредил её, что песни уже печатаются. Почему он отобрал именно эти, а не другие? Какова судьба остальных?

На мгновение Люсиль замерла, затем порывисто бросилась к продавцу нот и, не отдавая себе отчёта, крикнула:

– Мне пять экземпляров песен!

Только отсчитав деньги дрожащими пальцами, Люсиль сообразила: ведь дома удивятся, зачем ей понадобилось столько экземпляров! Ах, если бы она могла поделиться с кем-нибудь из близких своей радостью. Не только радостью, но и гордостью от того, что её песни принял Париж!

Она забежала на чердак, надеясь обрадовать Катрин новой песней. Но на чердаке уже её распевали, и это ещё больше взволновало Люсиль. Вот почему теперь, покидая дядюшку Франсуа, она отправилась домой самой длинной дорогой. Ей удалось справиться с собой, и Бабетта не заметила в дочери ничего необычного, только, пожалуй, глаза её сияли больше, чем всегда.

Люсиль захотелось поговорить с Мишелем, который действовал на неё успокаивающе. Она приоткрыла дверь к нему в комнату и замерла. Навстречу ей неслись слова:

 
Скажи тем:
«До свидания!»
 

– Что ты поёшь? – сдерживая дыхание, спросила Люсиль.

– Да какую-то песенку, я слышал её на улице. А мотив такой прилипчивый, запоминающийся. Ты как будто тоже пела что-то похожее.

– Я?.. Нет! – растерянно ответила Люсиль.

– А ты знаешь, мой лазарет увеличился. Негодная кошка схватила воробышка и чуть не задушила его. Да я вовремя отнял и привёл его в чувство. И бедняге стало как будто легче. Как ты думаешь, это поправимо?

– Всё поправимо! – радостно отозвалась Люсиль и, обняв брата за плечи, пошла с ним смотреть пострадавшего от кошки воробья.

Однако лучезарное настроение Люсиль длилось недолго. Невесёлые мысли обступили её, когда она осталась одна у себя в комнате. Шаг за шагом она стала вспоминать историю своего содружества с Воклером. За темами теперь у Люсиль остановки не было: они приходили сами собой. Их рождала любая услышанная новость. И если что-нибудь из услышанного производило на неё впечатление, она тут же садилась за рояль и начинала придумывать слова, напев, аккомпанемент… Случалось, что она импровизировала так и у г-жи де Мурье, когда та бывала чем-нибудь занята сама и не требовала услуг компаньонки. Никому и в голову не приходило, что Люсиль занята сочинением песен. А как хотелось ей, при встречах с Ксавье, поведать ему об увлёкших её темах, прочитать строки, которые, казалось ей, особенно удались. Но её пугала мысль, а вдруг Ксавье скажет, как тогда говорил о театре: «Песенки хороши, но ты не должна их писать. Это не женское дело!»

Совсем недавно Люсиль предложила Воклеру:

– А почему бы нам не написать песенки о лесных пожарах?

– О лесных пожарах? Каких?

– Да разве вы не знаете, что ещё зимой в Нормандии начались лесные пожары. Только потушат один, тотчас возникает другой, ещё более сильный… Ну конечно, заподозрили, что крестьяне недовольны, что это заговор… Но местные власти, а затем и парижские, выехавшие в Нормандию, не нашли никаких нитей… Разве что только обнаружили в одном поместье, окружённом густым лесом, насмешливую записку: «Берегитесь! В среду на той неделе подожгут вашу ферму!» и подпись: «Князь Полиньяк!» Вам нравится такая тема?

– Отнюдь нет! Я категорически возражаю! Разве вы сами не понимаете? Простите мне мой каламбур, но с огнём шутки плохи! Я имею в виду, что с князем Полиньяком опасно иметь дело!

Люсиль не послушалась и всё-таки написала. Песню Вальдек ей не вернул, но не объяснил почему. Он вообще не считал нужным объяснять, почему та или иная песня печатается или отклоняется.

После этого разговора она не могла заснуть всю ночь. Её одолевали беспокойные мысли. Связав себя с Воклером обещанием не выдавать их «тайны», она потеряла доверие Ксавье. А тут ещё высокомерное отношение этого аристократа. «Хочу – одобряю песню, хочу – бракую её!» Нет, нет, надо отказаться от работы с Воклером!

Глава шестнадцатая
Мадригалы, куплеты, акростихи, сонеты…

Кто из светских молодых повес не знал лавки г-на Мильсана в Галерее Фонтанов в Пале-Рояле. Каждому из них приходилось хоть однажды прибегать к его услугам.

Ваш приятель женится – подарком его не удивишь. Цветы невесте? Конечно! Но что стоит букет, если к нему не приложено поздравительное четверостишие? А кому хочется ломать голову над сочинением нужных строк? Не проще ли забежать к Мильсану в Пале-Рояль?

Старая тётушка празднует своё семидесятилетие. От тётушки можно ждать наследства. Её племянник разлетится к ней с раннего утра, чтобы всех опередить и первым её поздравить. Коробка самых дорогих конфет пралине – что может быть лучше? Но если к конфетам прибавить четверостишие, скромное, почти благоговейное, как тётушке не умилиться, может быть, даже прослезиться? А кто же напишет лучше, чем г-н Мильсан?

А мадригалы? А куплеты, воспевающие красоту и достоинства той, за которой вы ухаживаете? Нет, нет, только г-н Мильсан!

Не думайте, что он когда-нибудь повторяется и что вы рискуете увидеть те же куплеты, что вы подарили ей, у кого-либо другого. Нет, у г-на Мильсана работает целая армия молодых поэтов. У каждого из них своя специальность: один пишет надгробные эпитафии, другой – свадебные поздравления, третий – тоже поздравления, но с получением награды или повышением в чине. Один кропает стишки чувствительные, со слезой, второй – насмешливые и остроумные, третьи – просто лирические, в которых не забыты соловьи и луна.

Г-н Мильсан даёт своим поэтам точные, но лаконичные заказы: «восемь строк на смерть бабушки», «четыре строки к шестнадцатилетию девицы», «четверостишие – влюблённому». У клиентов, если это влюблённые молодые люди, он только спрашивает: «Блондинка? Шатенка»? И полученные сведения передаёт своим рифмоплётам.

Злые языки говорят, что г-н Мильсан создал репутацию многим молодым поэтам, которые приобрели, благодаря ему, известность, во всяком случае в Париже.

Двери магазина г-на Мильсана то и дело распахиваются, чтобы впустить посетителей. На стенах и в витрине образцы стихов всех видов, выписанные каллиграфическим почерком. В рамочке слова прославившей его рекламы:

«ВЫПОЛНЯЮ НА ЗАКАЗ: МАДРИГАЛЫ, КУПЛЕТЫ, АКРОСТИХИ, СОНЕТЫ»…

Г-н Мильсан нисколько не удивился, когда показались трое хорошо знакомых ему молодых людей: Грегуар Тари, Леон Виранду и Филипп Труа. «А, явились великосветские повесы», – подумал старый делец.

– Милости прошу, что вам угодно? Кстати, ещё не зная, за чем вы пришли, могу вас порадовать – у меня есть новинка, великолепный мадригал. У него то преимущество, что любое женское имя вставляется в него как в рамку, не нарушая общего стиля…

– У нас к вам совершенно секретный разговор, – перебил старика г-н Грегуар. – Не можем ли мы с вами уединиться?

– Почему же нет! Прошу! – И г-н Мильсан сделал широкий жест рукой, предлагая молодым людям войти в смежную с помещением магазина комнату – кабинет владельца.

Небрежно опустившись в мягкие кресла, молодые люди, несмотря на свою развязность, не спешили начать разговор. Это пробудило любопытство г-на Мильсана, давно потерявшего способность удивляться.

– Прошу вас, господа! Как бы ни был сложен ваш заказ, он будет выполнен, смею вас заверить.

– Нам нужна полная тайна, – начал Леон Виранду. Пытаясь побороть свой недостаток – заикание, он неумеренно растягивал слова. – Ни одна душа не должна знать о нашем посещении…

– Само собой, само собой, наша фирма всегда гарантирует полную тайну клиентам. Так каков же будет ваш заказ?..

– Мы хотим знать, – прервал его Грегуар, – господин Вальдек числится среди ваших заказчиков?

– О, мосье, я весь к вашим услугам, но честь и совесть прежде всего. Я не выдаю тайн своих клиентов…

– И этими словами сами выдаёте их! – рассмеялся молчавший до сих пор Труа. – Во всяком случае, нам ясно, что среди ваших клиентов значится и господин Вальдек.

– А если бы и так! – дипломатично подтвердил г-н Мильсан.

– Скажем вам напрямик, о чём идёт речь. Мы хотим вывести на чистую воду этого молодого человека. Вы разрешите быть с вами совершенно откровенным, господин Мильсан?

– Вот тут будет уместно сказать, господа, что я никому не расскажу, не намекну о нашем разговоре… Можете быть спокойны!

– Так вот, мы подозреваем, что господин Вальдек заказывает вам стихи, которые печатает и распространяет под своим именем. У нас возникло это подозрение, потому что до сих пор Вальдек никак не проявил себя как поэт, а если и рифмовал когда строки для забавы общества, они неизменно получались весьма плохо. А вам, должно быть, известно, что в последнее время песенки господина Вальдека на злобу дня пользуются большим успехом. Возьмите, например, ту, что обежала весь Париж, – о палате. Да разве мог её написать наш друг Вальдек? Я упоминаю о ней, потому что она мне запомнилась более других.

– Какая это песенка? – поинтересовался г-н Мильсан.

Филипп прочитал наизусть:

 
Не спешите
Вы
В палату,
Депутаты!
 
 
Может статься:
Не добраться
Вам туда!
 
 
Может статься,
Попрощаться
Вам придётся
С нею
Навсегда!
 

Г-н Мильсан только крякнул.

– М-да! Как бы это сказать, песенка весьма злободневна. Но…

– Никаких «но»! Господин Мильсан, скажем вам напрямик: назначьте какое угодно денежное вознаграждение за «раскрытие вашей тайны», а кстати уж и за то, чтобы тайна наших поисков была тоже соблюдена… Вы будете полностью удовлетворены.

Г-н Мильсан сдался.

– Я почти убеждён, что господин Вальдек не заказывал у меня ничего, кроме двух-трёх пустячных куплетов «на случай», как сейчас помню, один на день рождения г-жи Жанны д’Эрикур, другой – на появление наследника у барона Дофине. Но стихов на злобу дня, особенно песен, он не заказывал никогда. Я в этом уверен, но поручусь, лишь когда удостоверюсь в книге заказов.

– Прекрасно, – сказал Грегуар. – Ну, а не мог ли Вальдек столковаться, так сказать, за вашей спиной с кем-нибудь из ваших поэтов?

– Минуя меня?! – Г-н Мильсан покраснел, настолько оскорбительным показалось ему предположение, что кто-то вздумал его перехитрить. – Ну, это было бы слишком. Я тщательно слежу за тем, чтобы ни один заказ не обошёл меня. Я уверен в своих поэтах, они не обманут, не могут обмануть меня… Как же так! Ведь я им плачу, их содержу. Чем бы они были без меня? Кропателями стишков, которые перебиваются, ища случайного заказа. Не хочу называть имён, но многие так называемые «известные» поэты пользуются стихами моих служащих, да, уважаемые господа, служащих… А потом просто подмахивают под ними свою подпись. Соблюдение тайны – для меня прежде всего, но вы очень удивились бы, если бы я перечислил эти громкие фамилии… Однако, возвращаясь к нашей теме, господа, уверяю вас: господин Вальдек не состоит моим клиентом… Впрочем, точность прежде всего. Ответ дадут мои книги…

И г-н Мильсан взял с полки сначала одну, потом вторую толстую бухгалтерскую книгу.

Ему не понадобилось много времени, чтобы убедиться в своей правоте: имя Вальдека де Воклер, как он и предполагал, значилось только под двумя куплетами «на случай».

– Я же вам говорил, господа, память меня ещё пока ни разу не подвела. Тем более, что таких, извините меня, вольнодумных заказов у меня не могло бы и быть.

Нечего делать. Разочарованные молодые люди нехотя поднялись со своих мест. Только подходя к двери, Грегуар вспомнил:

– Простите, господин Мильсан, сколько мы вам должны?

– О, не беспокойтесь, господа, за справки такого рода я денег не беру. Рад был вам послужить и надеюсь, что вы не обойдёте меня заказом, когда встретится надобность, а она не может не встретиться.

Церемонно раскланявшись со стариком, поблагодарив его и заверив, что не преминут со своей стороны, при случае, дать ему заказ, молодые люди вышли из магазина.

Пале-Рояль был переполнен, как, всегда. Они остановились в раздумье у входа в лавку.

– Мы всё-таки должны вывести этого молодчика на чистую воду и посрамить его в глазах Жанны, – сказал Леон. – Подумать только, я дважды сватался к этой неприступной красавице и дважды потерпел неудачу. Да один ли я? А де Воклер… в обществе только и слышишь разговор, что о его притязаниях на неё и на её капиталы…

– Однако ведь сама Жанна нигде ни словом не обмолвилась, что приняла предложение Вальдека, – перебил его Грегуар.

– Но наш Вальдек тем не менее не унывает, и милые сердцу парижан песенки появляются одна за другой. И мы вынуждены верить, что их автор – именно он, наш очаровательный Вальдек, – преодолевая мучительное заикание, Леон почти без запинки произнёс эту длинную фразу.

– Но как мы можем проверить, что здесь правда! Вальдек как никто другой умеет тайно обделывать свои делишки, поэтому… – не докончив фразы, Грегуар снял свой цилиндр и учтиво поклонился проходившей мимо девушке. – Как она хороша! – не договорив фразы, воскликнул он с восхищением.

Это была Люсиль, которая направлялась в магазин отца, расположенный как раз напротив лавки г-на Мильсана.

– Да, она прехорошенькая, и, кажется, Вальдек, увиваясь за Жанной, не оставляет и её своим вниманием. Его видели вместе с мадемуазель Менье…

Молодые люди ещё позлословили, но как далеки были они все трое от мысли, что автор, которого они разыскивают, перед ними!

Глава семнадцатая
Бурбоны наступают

Апрель настойчиво просился в мансарду дядюшки Франсуа, и хотя отец жаловался на сквозняк, Катрин настояла на своём и решительно открыла настежь широкое окно мансарды.

– Ведь весна стучится к нам, отец. Надо её впустить!

– Ты не только Стрекоза, но ещё и упрямица! – ласково проворчал Франсуа. – А что скажет на твою весну мой ревматизм?

– То же, что и я: что солнышко приносит только пользу.

– Откуда ты такая учёная…

– А это Мишель говорит… Он всё знает о здоровье человека и зверей.

– Уж очень вы умны стали, хотите знать больше родителей…

Катрин только усмехнулась, она сразу поняла, что в голосе отца был не укор, а снисходительная ласка.

– А вот и Клеран поднимается к нам. Это, его шаги… Чего это он так рано?

И в самом деле на чердаке появился Клеран. Едва переступив порог, он заявил;

– Наш король верен себе. До чего же он любит все эти игрушки: парады, смотры, церемонии. Ты знаешь, какой вчера был день?

– Какой? Самый обыкновенный.

– Это тебе так кажется, что обыкновенный. А на самом деле день двенадцатого апреля славен тем, что ровно шестнадцать лет тому назад в это же самое время король Людовик XVIII вернулся из эмиграции в Париж. Чувствуешь, какое это событие!

– Ну и пусть его празднуют ультра! – воскликнул в сердцах Франсуа.

– Погоди, погоди! Я только на минутку вырвался из типографии. Хочу тебе кое-что рассказать, а потом и прочесть из того номера газеты, что выйдет сегодня… Я взял ещё непросохший, свеженький экземпляр в нашей типографии.

И Клеран рассказал.

Любитель парадов Карл распорядился устроить смотр войскам на Марсовом поле, желая этим отметить памятную ему годовщину. Тщетно придворные пытались отговорить его от этой затеи, предостерегая его, а то и просто намекая на то, что время не совсем для этого благоприятное.

Карл настоял на своём, и смотр состоялся.

На этот раз на церемонии Карл не услышал враждебных возгласов, как то было на параде в 1827 году.

– Так пишут газеты, – пояснил Клеран, – а вот что рассказывают очевидцы. Короля и в самом деле не встретили угрожающими выкриками. Но зато молчание, воцарившееся на Марсовом поле, было гораздо более грозным, чем любой враждебный возглас. Карл сделал вид, что ничего не замечает. Как ни в чём не бывало он приветствовал толпу штатских людей, окруживших поле, сняв свою шляпу с перьями и помахивая ею в знак привета. И что же ты думаешь, публика не только не ответила ему, но… никто не снял шляпы в ответ на приветствие короля.

– Что же теперь, по-твоему, будет? – спросил Франсуа, напряжённо всматриваясь в лицо друга, словно хотел на нём прочесть ответ на беспокоящие его мысли.

– Бланки считает, что Бурбоны решили действовать круто и что такая политика неминуемо приведёт к волнениям. Ведь недовольны все: и студенты, и рабочие, и ремесленники, и даже те, у кого собственные лавки и мастерские, – словом, весь народ…

– Народ! Как бы не так! Разве весь народ выражает недовольство?

– Конечно, весь. Я же не говорю об аристократах. Повторяю тебе, недовольны все. И потому надо ждать больших событий…

Франсуа поднял голову и, вдруг неожиданно озорно сверкнув глазами, спросил:

– А ну-ка, скажи: в случае, если что будет, сможем мы с тобой ещё пригодиться?

Инцидент на Марсовом поле был только одним из сигналов, к которым Карл, казалось, должен был прислушаться. Но время шло, а он и не собирался идти на уступки.

Между тем, как ни закрывал Карл глаза, не желая видеть неугодных ему фактов, напуганные придворные осторожно предупреждали его, что опасность грозит со всех сторон.

Пресса! Беранже! Песенники! Театры! – все они открыто выражали недовольство королём, и с ними просто не было слада. Но король продолжал не замечать, что возбуждение населения растёт. Оно проникает во все слои общества, за исключением верхушки аристократии.

Причин для всеобщего недовольства было много.

Законы в последнее время издавались исключительно в интересах дворянства и церкви. Это вызывало противодействие банкиров, коммерсантов, дельцов, которые становились всё более влиятельными и стремились во что бы то ни стало если не вытеснить аристократов с занимаемых ими мест, то, по крайней мере, быть с ними равноправными.

Цензура, официально отменённая Хартией в 1814 году, на деле понемногу восстанавливалась. За свободу печати особенно ратовали люди свободных профессий: журналисты, литераторы, художники, а также рабочие, ремесленники, мелкие лавочники.

В марте палата выразила недоверие кабинету Полиньяка и потребовала его отставки. В ответ на это король прервал заседание, а спустя полтора месяца объявил палату распущенной. Считая данный состав её слишком либеральным, Карл назначил на июнь новые выборы. Но он ошибся в своих расчётах. В результате голосования только 143 места досталось сторонникам правительства, а у оппозиции вместо 221 депутата оказалось уже 274. Однако и эта неудача не отрезвила короля и не заставила его быть более осмотрительным. Он задумал вновь распустить палату, чтобы добиться нужного ему состава её членов.

– С нашим войском можно решиться на любой шаг, – сказал он своему приближённому, герцогу де Мортемару. Карл исходил из того, что на смотре, который прошёл для него так плачевно, солдаты выглядели бравыми и вполне годными для выступления.

Но герцог только грустно покачал головой в ответ:

– Да, ваше величество, сегодня можно предпринять любой шаг. Ну, а что будет завтра?

– Всё предусмотреть невозможно. Я не желаю, чтобы меня, как моего брата Людовика, провезли по Парижу на тележке.[23]23
  Имеется в виду тележка, на которой увозили осуждённых на гильотину в 1793 году.


[Закрыть] Я предпочитаю ездить по улицам в своём экипаже, – высокомерно ответил король.

– Увы, ваше величество, я опасаюсь, что недалёк день, когда вам не придётся выбирать способ передвижения по вашему желанию.

Но, не скрывая своего нетерпения, Карл сделал знак рукой, означавший, что Мортемару пора удалиться, и снисходительно произнёс:

– Ничего, ничего! Можете не тревожиться! Однако запомните, что я скорее соглашусь стать дровосеком, чем царствовать так, как царствуют английские короли. – Старый король имел в виду конституционную монархию, установленную в Англии и ограничивающую королевскую власть.

Король не сомневался, что знает, в чём спасение трона. Он велел министрам подготовить и дать ему на подпись приказ-ордонанс о роспуске палаты и о назначении новых выборов осенью 1830 года. Вместе с этим министры должны были составить ордонанс и о введении цензуры.

До сих пор формально Хартия ничем не нарушалась. Теперь король убедил себя, что Хартией дорожит только кучка адвокатов и журналистов. А с ними стоит ли считаться? Что касается народа, он имел не так-то много преимуществ от Хартии, и король не сомневался, что народ стерпит её нарушение.

Приближённые Карла – а его окружали преимущественно ультрароялисты – хотя и науськивали его на депутатов и палату, боялись в то же время крутых мер против них. Очередная сессия палаты должна была состояться через каких-нибудь десять дней. И придворные трепетали при мысли о том, что будет, когда, явившись на открытие сессии, депутаты узнают, что палата распущена.

Как всегда, Карла выручил Полиньяк. Особая близость к королю давала ему право входить к нему в любое время без доклада. Вот и сейчас, когда Карл гневно доказывал приближённым, что ордонансы должны быть подписаны и опубликованы, вошёл Полиньяк.

– Вы как раз мне нужны! – обрадованно приветствовал его Карл. – Скажите, в случае, если мы решимся и подпишем ордонансы, следует ли нам опасаться каких-либо волнений со стороны черни? – Карл сделал ударение на последнем слове.

– Я знаю только одно: находящихся в данное время в Париже войск вполне достаточно, чтобы обеспечить общественный порядок, кто бы его ни нарушил. То же думает и Манжен.

Манжен был префект полиции.

Карл торжествующе воскликнул:

– Вы слышите! – и грозно посмотрел на министров.

Несмотря на то что 25 июля был воскресный день, в королевском дворце в Сен-Клу было более чем оживлённо. После торжественной воскресной мессы, на которой обязательно присутствовал король и члены его семьи, было назначено заседание совета министров.

Привычный ход заседания ничем не нарушался. Ничто не предвещало, что оно положит начало событиям 1830 года.

Полиньяк огласил своё предложение о пяти новых ордонансах, которое было заранее согласовано с королём.

Первый ордонанс уничтожал свободу печати, второй – объявлял о роспуске палаты, третий – резко изменял избирательную систему. Новая система ограничивала круг выборщиков почти одними только крупными землевладельцами, то есть опять теми же аристократами. Четвёртый ордонанс назначал созыв новой палаты в сентябре, а в пятом – был список ультрароялистов, призванных на все высокие посты.

Карл с таким вниманием и интересом слушал чтение Полиньяка, будто текст был ему совершенно незнаком, а меж тем он сам был его вдохновителем. Когда же Полиньяк кончил читать, Карл глубокомысленно заявил:

– Чем больше я думаю об ордонансах, тем больше прихожу, к выводу, что иначе поступить нельзя!

Несмотря на эти слова, чувствовалось, что Карл не совсем спокоен. Лицо его налилось кровью, у него началась одышка. И всё же он взял перо и уверенной рукой подписал ордонансы. – За ним все министры поставили свои подписи. По окончании церемонии Карл обратился к царедворцам: – Господа, я рассчитываю на вас, но и вы можете рассчитывать на меня. У нас общие интересы.

На решение короля народ ответил без всякого промедления, вот этого Карл X никак не ожидал.