Текст книги "Искатель. 1989. Выпуск № 06"

Автор книги: Евгений Лукин

Соавторы: Любовь Лукина,Николай Полунин,Дик Френсис,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

– Вы зря волнуетесь, Сид, – усмехнулся сэр Том$е, – я сказал ему, что скачки многим вам обязаны и что Жокейский клуб никоим образом не будет вам мешать. И можете считать, что это не только моя позиция, но и всех официальных лиц в Жокейском клубе.

Мы пошли в дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен» и поднялись по лестнице в устланную ковром комнату, стеклянная стена которой выходила на скаковую дорожку. В комнате, уже находились люди, и слуга разносил напитки на подносе.

– Полагаю, что вы знакомы с большинством присутствующих, – сказал сэр Томас, радушно представляя нас. – Мадлен, дорогая… – обратился он к своей жене, – ты знакома с лордом Фрайерли и Сидом Холли? – Мы пожали ее руку. – Ах, да, Сид, – сказал он, дотронувшись до моей руки, чтобы повернуть меня лицом к еще одному гостю. – Вы не знакомы с Тревором Динсгейтом?

Мы смотрели в упор друг на друга, быть может, одинаково ошеломленные. Последний раз он видел меня лежащим на спине в амбаре, парализованным от страха. Он и сейчас прочтет его на моем лице, подумал я.

– Вы, оказывается, знакомы? – спросил сэр Томас, слегка удивленно.

– Да, мы встречались, – ответил Тревор Динсгейт.

В его глазах и голосе, по крайней мере, не было издевки.

Сэр Томас сказал светским тоном:

– Я только что говорил Сиду, как Жокейский клуб ценит его услуги, и это, видимо, совсем лишило его дара речи.

Ни Тревор Динсгейт, ни я ничего не ответили. Сэр Томас вновь слегка поднял брови и сделал новую попытку.

– Ну, ладно, Сид, каков ваш прогноз на главный заезд?

– О… Я думаю, Уайнтейстер.

Мне казалось, что у меня напряженный голос, но сэр Томас этого, видимо, не почувствовал. Тревор Динсгейт смотрел на бокал с золотистой жидкостью. Один из гостей обратился к сэру Томасу, и он повернулся. Тревор Динсгейт сделал шаг ко мне. Он заговорил быстро и жестко. Голос его был лишен жалости.

– Если вы нарушите обещание, я сделаю то, о чем предупредил вас.

Он не отводил глаз до тех пор, пока не убедился, что до меня дошли его слова.

Время шло. Уайнтейстер потерпел поражение в главном засаде, а в следующем заезде жокей Ларри Сервер доскакал на лошади синдиката Филипа Фрайерли до конца поля и остановился там. Мое состояние не улучшилось, и после пятого заезда я решил, что бессмысленно оставаться дольше, поскольку я не мог даже думать связно.

За воротами слышался обычный гогот шоферов, прислонившихся к своим автомобилям в ожидании хозяев. Среди них затесался один из жокеев стипль-чеза, лицензии которых на время были признаны недействительными за то, что они брали взятки у Рэммилиза. Я кивнул ему, проходя мимо.

– Джекси!

Я направился к машине, открыл дверцу и бросил бинокль на заднее сиденье. Сел за руль. Включил зажигание. Помедлил с минуту и подъехал задним ходом к воротам.

– Джерси, – позвал я, – садись. Я покупаю.

– Что покупаешь? – Оп подошел, открыл дверцу с другой стороны и сел рядом. Я вынул бумажник из заднего кармана брюк и, бросив его Джекси на колени, выжал сцепление.

– Возьми все деньги, – сказал я и выехал на шоссе.

– Все взять? – спросил он недоверчиво.

– Я хочу знать о Питере Рэммилизе.

– Только не это. – Он рванулся к дверце, но вовремя опомнился.

– Джекси, – сказал я, – никто не слышит, кроме меня, и я никому не передам. Ты только скажи, сколько он тебе заплатил и за что, и вообще все, что вспомнишь.

Он помолчал. Потом проговорил:

– Это стоит больше, чем моя жизнь, Сид. Говорят, что он привез двух профессионалов из Глазго для особой работы, и всякий, кто встанет сейчас у него на пути, будет растоптан.

– Ты видел этих профессионалов? – спросил я, подумав, что мне-то они были хорошо знакомы.

– Нет. Ходят слухи.

– А насчет того, что это за особая работа, слухи не ходят?

Он покачал головой.

– Что-нибудь связанное с синдикатами?

– Сид, ты же не ребенок! Все, что касается Рэммилиза, всегда связано с синдикатами. Он заправляет почти двумя десятками.

– А какая у него такса за такой номер, какой сегодня отколол Ларри Сервер?

– Сид, – взмолился он.

– Как ему удается посадить типа вроде Ларри Сервера на лошадь, к которой его никогда не допустили бы?

– Он мило просит тренера, протягивая полную горсть денег.

– Подкупает тренеров?

– Иногда это вовсе не трудно. – Он помолчал. – Не ссылайся на меня, но имей в виду, что прошлой осенью были заезды, на которых всех лошадей до единой выставил Рэммилиз. Он просто кроил скачки, как хотел. Бедняги букмекеры не могли понять, откуда на них обрушился удар.

Джекси снова пересчитал деньги.

– Ты знаешь, сколько здесь? – спросил он.

– Примерно.

За десятку или двадцатку Джекси соврал бы мне без зазрения совести. Но нас связывали общие воспоминания.

– Джекси, – сказал я, потеряв терпение. – Будешь говорить или нет?

– Да. Так и быть… Рэммилиз платил мне в десять раз больше обычного жалованья за то, что я проигрывал скачки. Слушай, Сид, ты клянешься, что это не дойдет до его ушей?

– От меня – нет.

– Он покупает вполне хороших лошадей. Лошадей, которые способны победить. Я думаю, он иногда зарабатывает на них до пятисот процентов. У него есть два приятеля – зарегистрированные владельцы лошадей. Он вводит их в каждый синдикат, а те ухитряются привлечь к делу какую-нибудь важную персону, и вся афера принимает законный вид.

– Кто же эти два приятеля?

Он попыхтел, но все-таки назвал имена. Одно ничего мне не говорило, зато другое фигурировало во всех синдикатах Филипа Фрайерли.

– Лошадей тренирует любой, кто может выпустить их в прекрасной форме за двойную плату против обычного тренерского жалованья и не задавать вопросы. Затем Рэммилиз решает, на каких скачках лошади будут бежать, к они все делают результат ниже своих возможностей, понимаешь?

– A как же случилось, что никто в Жокейском клубе, – спросил я как бы между прочим, – не разузнал об синдикатах и ничего не предпринял против Рэммилиза?

– Это всего лишь догадки. Понимаешь, я как-то краем уха слышал…

– Ну?

– Я ждал однажды за воротами в Кемптоне, и вышли два букмекера. Один из них сказал, что есть, мол, такой субъект в Службе безопасности, который все уладит, если цена будет подходящая. – Он снова помолчал. – Я не верю в это. Уж, по всяком случае, не в Жокейском клубе. Сид, – попросил Джекси. – Не вздумай ссорить меня с начальством. Я не повторю то, что тебе сейчас сказал, ни одному распорядителю.

В пятницу после обеда я поехал в Ньюмаркет к тренеру Мартину Ингленду. Я нашел его во дворе возле конюшен.

– Сид! – воскликнул он, увидев меня, по-видимому, действительно обрадовавшись. – Вот здорово! Я как раз начинаю вечерний обход конюшен. Ты не мог выбрать более удачное время.

Мы вместе переходили от стойла к стойлу – обычный ритуал, когда тренер осматривает каждую лошадь, проверяет ее состояние, а гость восхищается и делает комплименты.

– Смотри, это Флотилла, – сказал он, подходя к очередному стойлу. – Трехлетка. Он будет бежать на скачках Данте в Йорке в будущую среду, и, если выступит успешно, его заявят в Дерби.

Мы продолжали обход.

Быть может, именно это мне и нужно, подумал я, сорок лошадей, большая нагрузка, обычные занятия…

На следующее утро в 7.30 я спустился к конюшням в верховых брюках и фуфайке. Мартин, стоявший со списком в руках, прокричал мне «доброе утро», и я направился к нему, чтобы узнать, на какой лошади он разрешит мне поездить.

Конюх выводил Флотиллу. Я следил за ним с восхищением, потом повернулся к Мартину.

– Ну, что же, давай, – сказал он. Лицо его было радостным, глаза блестели. – Бери Флотиллу.

Я рывком повернулся к жеребцу, совершенно потрясенный. Его лучшая лошадь, его надежда на Дерби, а я – растренирован и с одной рукой.

– Не хочешь? – спросил он. – Я бы дал его тебе десять лет назад по праву. Мой жокей уехал в Ирландию на скачки. Так что выбор один: либо ты, либо кто-нибудь из конюхов, и, честно говоря, я предпочел бы тебя.

Я не спорил. Кто же откажется от дара небес? Он подсадил меня, я подтянул стремена по своему росту и почувствовал себя изгнанником, возвращающимся домой.

Закончив тренировку, я подошел к Мартину и высказал свое мнение о жеребце. Он был доволен и смеялся.

– Спасибо, – сказал я, – за подарок.

Мы сидели в его кабинете и пили кофе, и в это время зазвонил телефон. Мартин взял трубку и протянул ее мне.

– Это тебя, Сид.

Я подумал, что это Чико, но ошибся. Как ни странно, звонил Генрн Tpeйc со своей коневодческой фермы близ Ньюмаркета.

– Моя помощница говорит, что видела вас на тренировке на Вересковой пустоши, – сказал он. – Я не поверил, но она стоит на своем.

– Чем могу быть полезным? – спросил я

– Я получил в начале недели письмо от Жокейского клуба, совершенно официальное, они просят меня сразу же сообщить, если Глинер или Зингалу издохнут, не увозить трупы. Я тогда позвонил Лукасу Уэйнранту, чья подпись стояла на письме, чтобы узнать, на кой ляд им это нужно, а он сказал, что на самом деле это вы хотите знать, не издохла ли та или другая из этих лошадей. Он сказал, что сообщает мне об этом конфиденциально.

Во рту у меня пересохло.

– Вы меня слышите?

– Да, – сказал я.

– Тогда могу вам сообщить, что Глинер издох.

– Когда? – спросил я в растерянности.

– Сегодня утром. Наверное, с час назад. Он покрывал кобылу. В сарае было очень жарко. Жеребец сильно потел. А потом он просто зашатался, упал и почти сразу же издох.

– Где он сейчас?

– Мы не используем сарай сегодня, так что я его там оставил. Я пытался дозвониться в Жокейский клуб, но сегодня суббота, и Лукаса Уэйнрайта там нет, а тут моя помощница сказала, что вы сами сейчас в Ньюмаркете…

– Вы согласитесь на вскрытие?

– Я полагаю, это необходимо. Страхование и все прочее.

– Я постараюсь связаться с Кеном Армадейлом, – сказал я. – Из исследовательского центра коневодства. Я вам перезвоню.

– Договорились, – сказал он и положил трубку.

– Можно мне воспользоваться вашим телефоном? – спросил я Мартина.

– Сделайте одолжение.

Кен Армадейл сказал, что он копается в саду и с большим удовольствием разрезал бы мертвую лошадь. Я пообещал заехать за ним, и он ответил, что будет ждать.

Я перезвонил Генри Трейсу. Поблагодарил Мартина за необыкновенное радушие. Погрузил чемодан и себя в машину и заехал за Кеном Армадейлом.

– На что мне надо обратить внимание? – спросил он.

– Я думаю, на сердце.

– Что-нибудь особенное?

– Да, но я не знаю, что именно.

Глинер, твердил я мысленно. Если существуют три лошади, в отношении которых мне определенно не следует ничего предпринимать, то это Глинер, Зингалу и Три-Нитро. Я жалел, что попросил Лукаса Уэйнрайта написать письма – одно Генри Трейсу, другое – Джорджу Каспару. Если эти лошади издохнут, сообщите мне… Но не так быстро, не так дьявольски быстро.

Я въехал на ферму Генри Трейса и резко остановил машину. Он вышел из дома нам навстречу, и мы направились в сарай, где на покрытом стружками полу лежала мертвая лошадь.

– Я вызвал перевозку, – сказал Кен, – они скоро подъедут.

Генри Трейс кивнул. Вскоре приехал грузовик с лебедкой, и, когда лошадь погрузили, мы последовали за машиной.

Кен Армадейл открыл сумку, которую захватил с собой, и достал для себя и меня моющиеся нейлоновые комбинезоны. Труп лошади лежал в квадратной комнате с побеленными стенами и цементным полом. В полу было глубокое отверстие для стока. Кен открыл кран шланга, лежавшего возле лошади, чтобы из него все время текла вода, и натянул длинные резиновые перчатки.

– Все готово? – спросил он

Я кивнул. Он сделал первый длинный разрез и принялся внимательно осматривать внутренности. Вскрыв грудную полость, Кен вынул сердце и легкие и перенес их на стол у окна.

– Странно, – произнес он после паузы.

– Что именно?

– Взгляните.

Я подошел к нему и посмотрел туда, куда он указывал, но я не обладал его познаниями, и то, что увидел, показалось мне просто покрытым кровью комом ткани.

– Сердце? – спросил я.

– Да. Посмотрите на эти клапаны… Он умер от болезни, которой у лошадей не бывает. – Кен задумался. – Очень жаль, что мы не могли взять анализ его крови до того, как он издох.

– У Генри Трейса еще один жеребец болен тем же самым, – сказал я. – Можете проверить его кровь.

Он выпрямился и пристально посмотрел на меня.

– Сид, вы бы лучше сказали мне, что происходит.

Мы вышли.

– Их четыре… вернее, было четыре, – начал я рассказ. – По крайней мере, мне известно о четырех. Лучшие экземпляры, фавориты на розыгрыше приза «Две тысячи гиней» и Дерби. Все они были из конюшен одного тренера. Во время последней недели тренировок перед скачками на приз гиней выглядели превосходно. Начинали скачки как несомненные фавориты и терпели полный провал. У них была незначительная вирусная инфекция примерно в это время, но дальше она не развивалась. Впоследствии у каждого были обнаружены шумы в сердце… Началось с Бетезды, она издохла от болезни сердца. Затем этот жеребец – Глинер. Он был фаворитом на приз гиней в прошлом году. У него оказалось действительно серьезное заболевание сердца и к тому же артрит. Еще одни жеребец, который сейчас в конюшне Генри Трейса, – Зингалу начал скачки в отличной форме, а к концу едва держался на ногах от истощения.

– А четвертый?

Я взглянул на небо. Голубое и чистое Я убиваю себя, подумалось мне. Повернулся к нему и сказал:

– Три-Нитро.

– Сид! – Он был потрясен. – Всего девять дней назад.

– Но в чем дело? – спросил я. – Что с ними?

– Мне надо сделать кое-какие анализы, чтобы быть уверенным, – сказал он. – Но симптомы, которые вы описали, типичны, и вид сердечных клапанов не оставляет сомнений. Эта лошадь издохла от эризипелоида^[4]. Мы должны сохранить сердце этой лошади в качестве вещественного доказательства. Возьмите, пожалуйста, одни из тех мешочков, – попросил он, – и подержите его открытым. – Он положил в него сердце. – Нам следует, пожалуй, позднее подъехать в исследовательский центр. У меня есть справочные материалы об эризипелоиде у лошадей. Если хотите, можем взглянуть на них.

Он все запаковал, и мы вернулись к Генри Трейсу. Взять кровь у Зингалу? Никаких проблем, сказал он.

Keн взял кровь, и мы поехали ко своими трофеями в исследовательский центр коневодства на Бэрн-роуд.

В своем кабинете Кен вынул мешочек с сердцем Глинера, понес его к раковине, чтобы вымыть оставшуюся в нем кровь.

– Теперь подойдите и посмотрите, – предложил он.

На этот раз я отлично понял, что он имел в виду. По краям всех клапанов были видны мелкие узелковые наросты кремового цвета, напоминавшие крохотные бугорки цветной капусты.

– Эти наросты не позволяют клапанам закрываться, – объяснил он, – и сердце работает так же безупречно, как насос, который дал течь.

– Понятно.

– Я положу cepдце в холодильник, и мы просмотрим ветеринарные журналы – поищем статью, о которой я вам говорил.

Я присел, ожидая, пока он найдет статью. Взглянул на свои пальцы, сжал и разжал их. Немыслимо, чтобы все это происходило на самом деле, подумал я. Прошло всего три дня с тех пор, как я видел Тревора Динсгейта в Честере. «Если вы нарушите обещание, я сделаю то, о чем предупредил».

– Вот, нашел, – воскликнул Кен и начал читать отрывки из статьи, но я вскоре попросил, чтобы он пересказал ее своими словами. Он улыбнулся. – Одно время лошадей использовали для получения вакцины против свиного эризипелоида, им вводили бактерии свиной болезни и ждали, пока у них не выработаются антитела, потом брали кровь и получали сыворотку. Если эту сыворотку ввести здоровым свиньям, у них появляется иммунитет против болезни. Обычная процедура. Но случилось так, что лошади перестали вырабатывать антитела и сами заболели этой болезнью.

– Как это могло произойти?

– В статье не говорится. Вам придется справиться в соответствующей фармацевтической фирме. Здесь она указана – лаборатория «Тайрсон» в Кембридже. Я знаю там одного человека. Если хотите, я попрошу его вас принять.

– Это было так давно.

– Дорогой мой, микробы не умирают. Они могут затаиться, как бомба замедленного действия, ожидая своего часа. Некоторые лаборатории хранят биологические штаммы десятилетиями. – Он снова посмотрел на статью и сказал: – Лучше сами прочтите эти абзацы, – и протянул мне журнал.

Я прочитал: «Спустя 24–48 часов после внутримышечной инъекции чистой культуры начинается воспаление одного или нескольких клапанов. Примерно через десять дней температура становится нормальной, и, если лошадь только ходит или бежит легким галопом, может показаться, что она выздоровела. Шум в сердце по-прежнему присутствует, дыхание лошади затруднено, поэтому ее приходится освобождать от быстрого бега.

В последующие несколько месяцев на сердечных клапанах появляются наросты, так что может развиться артрит в некоторых суставах, особенно ног. Болезнь носит хронический характер и прогрессирует, смерть, как правило, может наступить внезапно в результате напряжения или из-за сильной жары – иногда через несколько лет после первоначальной инъекции».

Я поднял на него глаза.

– Это именно тот случай, не правда ли?

– Прямо в точку.

– Внутримышечная инъекция чистой культуры, – сказал я медленно, – не может быть случайной. Это абсолютно исключено. Джордж Каспар принял в этом году такие меры предосторожности на своих конюшнях – сигнализация, охрана с собаками, – что никто не мог приблизиться к Три-Нитро со шприцем, полным живых микробов.

– Зачем же шприц? Пройдемте в лабораторию, я вам покажу.

Он разорвал крошечный пластиковый конвертик и вытряхнул содержимое на ладонь: иголку для подкожных впрыскиваний, прикрепленную к пластиковой капсуле размером с горошину.

– Эту штучку можно незаметно держать в руке – сказал я.

– Достаточно похлопать лошадь, зажав иголку в руке.

– Вы не могли бы дать мне одну такую иглу?

– Пожалуйста, – слагал он, протягивая мне конвертик.

Я положил его в карман. Кен сказал медленно:

– Знаете, вы могли бы успеть помочь Три-Нитро.

Он задумчиво посмотрел на большую бутыль с кровыо Зингалу, которая стояла на сушильной доске возле раковины.

– Мы можем подобрать антибиотик, который вылечил бы его от болезни.

– Разве еще не поздно?

– Для Зингалу слишком поздно. Но я не думаю, что наросты начнут появляться сразу. Если Три-Нитро был заражен… скажем…

– Скажем, две педели тому назад, после заключительной тренировки галопом.

Он взглянул на меня с любопытством.

– Значит, две недели тому назад. Его сердце не в порядке. Но наросты еще не начали появляться. Если он вовремя получит нужный антибиотик, то может полностью поправиться.

– Вы хотите сказать, что он вернется к нормальному состоянию?

– Почему бы нет?

– Чего же вы ждете?

Большую часть воскресенья я провел возле моря, двигаясь на северо-восток от Ньюмаркета к широкому опустевшему побережью Норфолка. Просто, чтобы куда-то поехать, что-то делать, убить время.

Весть о том, что я присутствовал при вскрытии Глинера, дойдет до Джорджа Каспара через день, Тревор Динсгейт узнает об этом, несомненно, узнает.

У меня все еще есть возможность уехать. Еще не стишком поздно. Я могу уехать и не подавать о себе известий.

Я покинул побережье и поехал на своей машине в Кембридж. Остановился в отеле «Юпиверсити армс» и утром отправился в фирму «Тайрсон фармасьютиклз вэксин лэйборэториз». Спросил мистера Ливингстона, и он вышел ко мне.

– Мистер Холли? – Ливингстон пожал мне руку. – Мистер Армадейл звонил мне и объяснил, что вам нужно. Я полагаю, что могу помочь вам.

Он привел меня в большую лабораторию, стеклянные стены которой выходили с одной стороны в коридор, с другой – в сад, и с третьей – и соседнюю лабораторию.

– Это экспериментальный отдел, – сказал он. – Итак, задайте свой вопрос.

– Да, да… Как случилось, что лошади, которых вы использовали в сороковых годах для получения сыворотки, заразились эризниелоидом?

– Мы опубликовали материал на эту тему, не так ли? До моего прихода сюда, разумеется. Но я слышал об этом. Да. Что ж, такое может случиться. Хотя и не должно. Обыкновенная небрежность, понимаете?.. Вам известно что-нибудь о производстве сыворотки против эризипелоида? – спросил он.

– Считайте, что почти ничего.

– Тогда я объясню вам, как объяснил бы ребенку. Не возражаете?

– Прекрасно.

– Вы делаете инъекцию живой культуры эризипелоида лошади. Я сейчас говорю о прошлом, когда для этого использовали лошадей. Кровь лошади вырабатывает антитела для борьбы с микроорганизмами. Но лошадь не поддается заражению, потому что такая болезнь бывает только у свиней. Иногда стандартная культура эризипелоида теряет силу, и для того, чтобы сделать ее снова вирулентной, мы пропускаем ее через голубей. Это обычная практика. Живые вирулентные микроорганизмы, взятые от голубей, были помещены в чашки, в которых находилась кровь. Там они размножались. Таким образом получалось достаточное количество для инъекций лошадям. Кровь на чашках была бычья. Но однажды из-за чьей-то небрежности микроорганизмы были введены в агаро-кровяную среду, которая была приготовлена не на бычьей, а на лошадиной крови. В результате получился мутантный штамм. – Он сделал паузу. – Никто не сознавал, что произошло, до тех пор, пока мутантный штамм не был введен лошадям, которых использовали для получения сыворотки, и все они заболели эризипелоидом. Мутантный штамм оказался поразительно устойчивым. Инкубационный период составлял сутки-двое после прививки, и всегда вслед за этим развивался эндокардит, то есть воспаление сердечных клапанов.

В соседнюю комнату вошел молодой человек в расстегнутом белом халате, и я видел, как он ходит и что-то ищет.

– Что было дальше с мутантным штаммом? – спросил я.

Ливингстон помолчал, потом произнес:

– Мы сохранили немного, я бы сказал, как диковинку. Но, конечно, сейчас он уже ослаблен, и для того, чтобы восстановить в полной мере его вирулентность, его надо было бы…

– Ясно… пропустить через голубей.

– Именно так, – подтвердил он.

– И какая нужна квалификация, чтобы пропустить его через голубей и потом вырастить культуру на агаро-кровяной среде?

Он заморгал.

– Я, конечно, мог бы это сделать.

Молодой человек в соседней комнате заглядывал в шкафы.

– А есть ли где-нибудь в мире, кроме этой лаборатории, образцы такого мутантного штамма? Точнее, послала ли ваша лаборатория какие-то образцы в другие места?

– Не имею ни малейшего представления. – Ом посмотрел через стекло и показал на человека в соседней комнате. – Вы можете спросить Барри Шаммока. Он должен знать, так как специализируется на мутантных штаммах.

Я знаю это имя, пронеслось в моем мозгу. Я… о боже.

Меня охватила дрожь.

– Расскажите мне о вашем мистере Шаммоке, – попросил я.

Ливингстон был прирожденным болтуном и не усмотрел в этом никакого подвоха.

– Он с трудом выбился из самых низов. До сих пор сохранил акцент.

– Какой акцент?

– Северный. Точно не знаю. Какое это имеет значение?

Барри Шаммок не был похож ни на одного человека из тех, кого я знал. Я спросил медленно, неуверенно:

– Вы не знаете, у него есть брат?

На лице Ливингстона появилось удивление.

– Да, есть. Как ни странно, букмекер. – Он помолчал, припоминая. – Его имя похоже на Терри, не Терри… Тревор, точно. Иногда они приходят сюда вместе.

Баррн Шаммок прекратил поиски и направился к двери.

– Хотите познакомиться с ним? – спросил мистер Ливингстон.

Потеряв дар речи, я мотнул головой. Меньше всего я xoтел, чтобы меня представили брату Тревора Динсгейта в помещении, полном вирулентных микроорганизмов, с которыми он умел обращаться, а я нет. Шаммок вышел из комнаты в коридор, которым был виден сквозь стеклянную стену, и повернул в нашу сторону. Только не это, мысленно вскричал я.

Он толкнул дверь лаборатории, в которой мы находились.

– Доброе утро, мистер Ливингстон, – сказал он. – Вы не видели моей коробочки со стекляшками?

Голос его был таким же – самоуверенным и скрипучим. Манчестерский акцент. Я спрятал свою левую руку за спину, моля бога, чтобы он ушел.

– Не видел, – ответил мистер Ливингстон. – Послушайте, Барри, вы не можете уделить…

Мы с Ливингстоном стояли перед, длинным рабочим столом, на котором было составлено множество пустых стеклянных баночек и целый ряд зажимов. Я повернулся влево, все еще держа левую руку за спиной, и неуклюжим движением правой руки опрокинул зажим и две стеклянные баночки. Они покатились и загремели, но не разбились. Ливингстон вскрикнул от неожиданности и раздражения и остановил катившиеся баночки. Я схватил тяжелый, металлический зажим, который вполне мог пригодиться. Повернулся лицом к двери.

Я увидел спину Баррн Шаммока, уходившего от нас по коридору. Потом судорожно выдохнул и осторожно поставил зажим на место в конце ряда.

– Ушел, – констатировал мистер Ливингстон – Жаль.

Я поехал обратно в Ньюмаркет, в коневодческий исследовательский центр к Кену Армадейлу, раздумывая над тем, сколько времени понадобится болтливому мистеру Ливингстону, чтобы рассказать Барри Шаммоку о визите человека по фамилии Холли, который интересовался свиной болезнью у лошадей.

Мне стало не по себе. Малодушный внутренний голос настойчиво требовал, чтобы я замолчал, бежал, улетел в безопасное место… в Австралию… в пустыню.

Зайдя к Кену, я спросил:

– У вас есть здесь кассетный магнитофон?

– Да, я пользуюсь им, чтобы записать кое-что, когда оперирую. – Он вышел из кабинета, принес магнитофон, поставил на свой письменный стол и вставил новую кассету. – Говорите, у него микрофон вмонтирован внутри.

– Остановитесь и слушайте, – сказал я. – Мне нужен свидетель.

Он пристально посмотрел на меня.

– У вас такой напряженный вид… Та игра, которую вы ведете, не так уж безобидна?

– Не всегда.

Я включил запись и для начала назвал свое имя, местонахождение и дату. Затем снова выключил его, сел и стал смотреть на пальцы, которыми мне надо было нажимать кнопки.

– Что случилось, Сид? – спросил Кен.

Я взглянул на него, потом снова на свою руку и сказал:

– Ничего.

Я должен это сделать, говорил я себе. Непременно должен. Если не сделаю, я уже никогда не буду полноценным человеком.

Я нажал одновременно кнопки «пуск» и «запись» и окончательно нарушил обещание, данное мной Тревору Динсгейту.

В обед я позвонил Чико и сообщил, что выяснил все насчет лошадей Розмари.

– Короче говоря, – сказал я, – речь идет о том, что эти четыре лошади страдали заболеванием сердца – им привили свиную болезнь. Я получил кучу сложной информации о том, как это было сделано, но теперь пусть голова болит у распорядителей.

– Ты сказал Розмари?

– Нет еще… Чико, ты можешь привезти свой кассетный магнитофон в Жокейский клуб на Портмен-сквер завтра, скажем, в четыре часа?

– С черного хода?

– Нет, с парадного.

Сэр Томас Аллестон сидел за своим большим письменным столом.

– Входите, Сид, – пригласил оп, увидев меня в проеме двери. – Я ждал вас.

– Простите за опоздание, – сказал я, пожимая его руку. – Это Чико Барнс, который работает со мной.

Он поздоровался с Чико.

– Прекрасно, раз вы пришли, мы пригласим Лукаса Уэйнрайта и остальных. – Он нажал кнопку внутренней связи и отдал указание своему секретарю: – И принесите, пожалуйста, еще стульев.

Кабинет постепенно наполнялся. Вошел Лукас Уэйнрайт и следом за ним Эдди Кит. Крупный, игравший простачка Эдди, теплое, отношение которого ко мне потихоньку улетучивалось,

– Итак, Сид, – сказал сэр Томас, – мы все собрались. Вчера по телефону вы сказали мне, что раскрыли, каким образом был испорчен Три-Нитро перед розыгрышем приза гиней, и, как видите, нас всех это очень интересует.

– Я..– м-м… записал все на пленку, – сказал я, – Вы услышите два голоса. Второй – это голос Кена Армадейла из коневодческого исследовательского центра. Я просил его пояснить ветеринарные термины, по которым он специалист.

Присутствующие закивали. Я взглянул на Чико, нажавшего кнопку пуска, и услышал собственный голос,

«Я, Сид Холли, нахожусь в коневодческом исследовательском центре. Сегодня понедельник, четырнадцатое мая…»

Я слушал бесстрастные фразы, объяснявшие, что произошло. Кен Армадейл повторяет мое примитивное изложение с большими подробностями. Его голос снова разъясняет, как получилось, что лошади были заражены болезнью свиней. Он: «Я обнаружил активные микроорганизмы в поврежденных тканях сердечных клапанов Глинера, а также в крови. взятой у Зингалу…» Мой голос продолжает: «Мутантный штамм был получен в лаборатории по изготовлению вакцин «Тайрсон» в Кембридже следующим образом…»

«Что касается мотива и возможностей, – продолжал мой голос, то мы должны сказать про человека по имени Тревор Динсгейт…»

Голова сэра Томаса резко откинулась назад, и он мрачно посмотрел на меня. Вспомнил, несомненно, что принимал Тревора Дннсгейта в ложе распорядителей в Честере. Быть может, вспомнил и то, что свел меня с ним лицом к лицу.

Это имя вызвало переполох в аудитории. Все они либо знали его, либо слышали о нем: видная, усиливающая свое влияние фигура среди букмекеров, могучий человек, пробивающий себе путь в высшие социальные круги. Они знали Тревора Динсгейта, и их лица говорили, что они шокированы.

«Подлинное имя Тревора Динсгейта – Тревор Шаммок, – говорил мой голос. – В лаборатории по изготовлению вакцин работает сотрудник по имени Барри Шаммок. Это его брат. Обоих не раз видели вместе в лаборатории…»

О боже, стонал я внутренне. Мой голос продолжал, и я слушал урывками. Я действительно сделал это. Возврата нет.

«…Это и есть лаборатория, где первоначально возник мутантный штамм. Тревору Динсгейту принадлежит лошадь, которую тренирует Джордж Каспар. Тревор Динсгейт в прекрасных отношениях с Каспаром… наблюдает утренние тренировки галопом, остается завтракать с ним. Тревор Динсгейт мог нажить состояние, если бы знал заранее, что фавориты на розыгрышах призов гиней и Дерби не смогут победить. Тревор Динсгейт имел средство – микроорганизмы болезни, мотивы – деньги, возможность – вход в тщательно охраняемые конюшни Каспара. Поэтому у нас есть основания для дальнейшего расследования его деятельности».

Мой голос замолчал, и через одну-две минуты Чико выключил магнитофон. У него самого был ошеломленный вид, когда он вынул кассету и осторожно положил ее на стол.

– Невероятно, – сказал сэр Томас, но не таким тоном, как если бы не верил этому. – Что вы об этом думаете, Лукас?

Лукас Уэйнрайт прочистил горло.

– Я думаю, мы должны поздравить Сида с замечательно проделанной работой.

За исключением Эдди Кита все согласились с ним и поздравили меня – очень великодушно с их стороны, учитывая, что сама Служба безопасности, получив отрицательные анализы на допинг, на этом успокоилась. Но, подумал я, перед ней Тревор Динсгейт предстал преступником еще до того, как его заподозрили, и не грозил так, как грозил мне.

Сэр Томас и другие администраторы, тихо переговаривавшиеся между собой, подняли головы, когда Лукас Уэйнрайт задал вопрос: