Текст книги "Искатель. 1989. Выпуск № 06"

Автор книги: Евгений Лукин

Соавторы: Любовь Лукина,Николай Полунин,Дик Френсис,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Он позвонил мне снова через час и сообщил, что Бразерсмит действительно ветеринар Джорджа Каспара, и дал мне его адрес.

Я поехал на своей машине на запад, в Глостершир, и прибыл на коневодческую ферму Гарви в приемлемое для визита время – в воскресенье, в 11.30 утра.

Том Гарви, стоявший во дворе, где помещались конюшни, и разговаривавший с грумом, зашагал ко мне через весь двор, как только я заглушил мотор.

– Сид Холли! – воскликнул он. – Вот так сюрприз! Что тебе нужно?

Я поморщился, глядя на него в открытое окно машины.

– Неужели все, едва завидев меня, считают, что мне что-то нужно?

– Конечно. Говорят, ты теперь все вынюхиваешь – лучшего сыщика не найти. Слухи доходят и до нас, темных мужланов.

Улыбаясь, я вышел из машины и обменялся рукопожатиями с шестидесятилетним ловкачом, который был так же далек от темного мужлана, как мыс Горн от Аляски. Крупный, сильный, как бык, с непоколебимой верой в себя, зычным, властным голосом и хитрым умом цыгана. Рука его была столь же тверда, как его методы ведения дел, и так же суха, как манера держаться.

– Тогда зачем ты приехал, Сид? – спросил он.

– Чтобы посмотреть одну кобылу, Том, которая находится у вас. Просто из интереса.

– Да? Которую же?

– Бетезду.

Выражение его лица мгновенно изменилось: если он только что почти добродушно посмеивался, то теперь исчез даже намек на веселое настроение. Глаза его сузились, и он отрывисто спросил:

– А что тебя интересует?

– Ну, например, она ожеребилась?

– Она издохла.

– Издохла?

– По-моему, я ясно сказал. Издохла. Зайдем лучше в дом.

Комната, в которую мы вошли, служила столовой и кабинетом. Том присел на край письменного стола, я – на подлокотник одного из кресел.

– Итак, – сказал он, – почему ты спрашиваешь о Бетезде?

– Просто хотел узнать, что с ней сталось.

– Ты со мной не играй в прятки, парень. Стал бы ты ехать в такую даль ради простого любопытства. Для чего ты о ней расспрашиваешь?

– Один мой клиент интересуется этим, – ответил я.

– Кто он, твой клиент?

– Если бы я работал на вас и вы просили меня помалкивать, вам понравилось бы, что я болтаю лишнее?

Том подумал над моими словами, скорчив кислую мину.

– Нет, парень. Думаю, не понравилось бы. Но история с Бетездой вовсе не секрет. Она издохла, когда жеребилась. И детеныш тоже издох – жеребчик, правда, маленький.

– Жаль, – сказал я.

Он пожал плечами.

– Бывает иногда. Но учти, нечасто. Сердце отказало.

– Сердце?

– Да. Плод лежал неправильно, понимаешь, и кобыла напрягалась дольше, чем обычно. Как только мы разобрались, в чем дело, мы повернули его внутри, но она все равно испустила дух. Ничем не могли помочь. Конечно, дело было ночью.

– А ветеринара к ней вызывали?

– Да, он был здесь. Кобыла жеребилась в первый раз, к тому же у нее были шумы в сердце.

Я нахмурился.

– А у нее были шумы в сердце, когда она прибыла к вам?

– Конечно, парень. Потому ее и перестали выставлять на скачки. Ты о ней немного знаешь, верно?

– Верно, – сказал я. – Расскажите.

– Она прибыла из конюшни Джорджа Каспара, это тебе известно. Ее владелец хотел получить от нее потомство, потому что двухлеткой она показала отличные результаты. Ее покрыл Тимберли, и мы рассчитывали получить спринтера, но видишь, как вышло.

– Когда же она издохла?

– Наверное, с месяц назад.

– Спасибо, Том. – Я встал. – Извините, что отнял у вас время.

Он тоже встал.

– Уж больно нудная для тебя работа расспрашивать, а, Сид? Как-то не вяжется с прежним Сидом Холли.

– Времена меняются, Том.

– Не повезло тебе с рукой. Конечно, скачки с препятствиями всегда преподносят сюрпризы. Перелом позвоночника или еще что-нибудь. – Мы направились к двери. – Если занимаешься этим, то знаешь, на какой риск идешь.

Мы вышли из дома и повернули к моей машине.

– Все же тебе не так уж плохо с этим твоим протезом, парень? Можешь водить машину и еще делать кучу всяких дел.

Том хотел, чтобы я понял, как он мне сочувствует, и очень старался показать это. Я улыбнулся ему, сел в машину, помахал рукой и уехал.

Во вторник утром я забрал Чико и поехал на север к Ньюмаркету.

Когда мы наконец добрались до коневодческой фермы Генри Трейса, содержавшейся в безупречном порядке, я сказал Чико: «Поболтай с конюхами». Мы вылезли из машины на гравий, сквозь который не пробивалось ни одной травинки. Я оставил его и пошел искать Геирн Трейса, который, как нам сообщала прислуга, должен быть там, справа, в конторе. Там он и оказался. Генри Трейс спал в кресле. Мое появление разбудило его, и он cpaзy стряхнул с себя сон, как человек, привыкший, что его будят по ночам. Он был моложавым и очень приятным – полная противоположность грубому, жесткому, хитрому Тому Гарви. Для Трейса, как я заранее выяснил, выведение племенных жеребцов было крупным бизнесом – иметь дело с кобылами он предоставлял людишкам мелкого пошиба. Однако первые произнесенные им слова не соответствовали составленному мной образу.

– Прошу прощения. Полночи был на ногах… Э-э… Кто вы? Мы договаривались о встрече?

– Нет, – я покачал головой, – просто я надеялся встретиться с вами. Меня зовут Сид Холли.

– Да? Не родственник ли вы… О, господи, да это вы и есть!

– Точно, это я и есть.

– Чем могу быть полезен? Хотите кофе? – он протер глаза.

– Не беспокойтесь.

– Тогда выкладывайте. – Он посмотрел на часы. – Десяти минут хватит? У меня встреча в Ньюмаркете.

– Проблема довольно расплывчатая, – сказал я. – Просто хотел узнать об общем состоянии двух жеребцов, которые находятся здесь.

– А… Каких же?

– Глннера и Зингалу, – сказал я.

Он, конечно, начал выведывать, почему я о них спрашиваю и с какой стати он должен мне отвечать, но в конце концов, подобно Тому Гарви, пожал плечами и сказал, что беды не будет, если я узнаю.

– Наверное, я не должен говорить это, но я бы не советовал клиенту входить в долю и покупать их, – сказал он. не сомневаясь, что именно такова цель моего визита. – У них может не хватить сил покрыть должное число кобыл, хотя они всего лишь четырехлетки. У обоих слабое сердце. Их истощили слишком напряженные тренировки перед скачками. Именно поэтому, когда они были трехлетками, их перестали выставлять на скачки. И мне думается, с тех пор их состояние ухудшилось.

– Кто-то мне говорил, что Глинер хромает, – сказал я.

Генри Трейс, видимо, привык, что слухи разносятся молниеносно.

– У него недавно развился артрит. В этом городе ничего не скроешь. – На его письменном столе зазвонил будильник. Он выключил звонок. – Боюсь, мне пора ехать. С этим все, Сид?

– Да, спасибо, – ответил я.

– Больное сердце у обоих, – сказал Чико, когда мы подъезжали к городу. – Настоящая эпидемия, а?

– Надо спросить у ветеринара Бразерсмита.

– Он живет на Миддлтон-Роуд. Я знаю его дом.

Мы проехали мимо трека, на котором тренировали лошадей, и направились к городу.

Бразерсмита не было дома, нам сказали, что он вернется к ланчу. Мы уселись в машину и стали ждать. Я повернулся к Чико:

– У нас есть еще одна работа – проверка синдикатов.

– Я думаю, что Жокейский клуб всегда занимается этим сам.

– Так оно и есть. Нам нужно выяснить все про одного сотрудника Жокейского клуба, который проверяет синдикаты.

Чико некоторое время размышлял:

– Хитрое дело.

– Да, к тому же нужно сделать так, чтобы он об этом не знал. Речь идет о бывшем старшем инспекторе Эдди Ките.

У Чико отвалилась челюсть.

– Ты шутишь.

– Вовсе нет.

– Но он сам – полиция. Полиция Жокейского клуба.

Я рассказал ему о сомнении Лукаса Уэйнрайта, и Чико сказал, что, наварное, Лукас Уэйнрайт ошибается. Наша работа, отметил я, в том и состоит, чтобы выяснить прав он или пет.

На Миддлтон-Роуд показался забрызганный грязыо «рейндж-роувер». Он подъехал к парадному дома Бразерсмита. В ту же секунду мы с Чико выскочили из машины и направились к мужчине в твидовом пиджаке, который выходил из своей повозки.

– Мистер Бразерсмит?

– Да? Что случилось?

– Не можете ли вы уделить нам несколько минут? – спросил я. – Это Чико Барнс, а я Сид Холли. Всего несколько вопросов.

Когда мое имя дошло до его сознания, он немедленно перевел взгляд на мои руки и в конце концов остановился на левой.

– Этот протез у вас биоэлектрический?

– Д-да, – пробормотал я.

– В таком случае заходите. Можно мне взглянуть на него?

Он пошел к боковой двери. Я остался на месте, желая только одного – исчезнуть отсюда как можно быстрее.

– Пошли, Сид, – позвал Чико, двинувшийся за ним. Он обернулся и остановился. – Пусть получит то, что хочет, Сид, и тогда, может быть, он сделает то же самое для нас.

Оплата натурой, подумал я, но мне не нравилась цена. Я нехотя поплелся за Чико, как оказалось, в хирургический кабинет Бразерсмита.

Ветеринар задал уйму вопросов, довольно грамотных с медицинской точки зрения, и я отвечал бесстрастно, пользуясь терминами, которые усвоил в протезном институте.

– Вы можете вращать кистью? – спросил он под конец.

– Да, немного, – я показал ему – Там внутри что-то вроде чашечки, подогнанной по размерам под конец моей культи, и еще один электрод, который улавливает импульсы вращения.

Видимо, он хотел, чтобы я снял протез и показал ему все детали, но я не собирался это делать. Вероятно, до него дошло, что просить бесполезно.

– Подумываете над тем, чтобы сделать протез для лошади? – спросил Чико.

Бразерсмит поднял усталое лицо и серьезно ответил:

– Технически это вполне возможно, но я сомневаюсь, чтобы можно было натренировать лошадь приводить в действие электроды, кроме того, это будет стоить немалых денег. Хотя мне известны случаи, когда лошадям приделывали искусственную ногу.

Бразерсмит неохотно переключился с проблемы искусственных конечностей на лошадей с больным сердцем.

– Бетезда – сказал я, опуская рукав и застегивая манжету.

– Бетезда – Он наморщил лоб, копаясь в памяти. – Простите, не припоминаю…

– Эта кобыла была на конюшне Джорджа Каспара, – сказал я. – Она всегда приходила первом на скачках двухлеток, а в три года не смогла бежать из-за шумов в сердце. Ее отправили на коневодческую ферму, но когда она должна была ожеребиться, сердце у нее не выдержало.

– О, боже! – воскликнул он. – Какая жалость! Но мне приходится осматривать столько лошадей, что я часто даже не знаю их имен. Речь идет о страховке или, может быть, о преступной небрежности? Уверяю вас…

– Нет, – успокоил я его, – ничего такого. А помните ли вы Глинера и Зннгалу?

– Да, конечно. Этих помню. Джорджу Каспару чертовски не повезло. Такое разочарование.

– Глинер победил на скачках «Донкастер Фьючурити», несмотря на грязь, – сказал я задумчиво. – Я сам видел. Это были очень трудные скачки.

– Правильно, – согласился Бразерсмит. – Между прочим, я тщательно проверил его после скачек. Неприятности начались не сразу. По сути дела, они вовсе не проявлялись до тех пор, пока его не выставили на приз «Две тысячи гиней». Он закончил скачки в полном изнеможении. Поначалу мы все думали, что это вирус, но через несколько дней обнаружилась сильная аритмия пульса, и тогда стало ясно, в чем дело.

– Какой вирус? – спросил я.

– Вечером в день скачек на приз гиней его слегка лихорадило – как будто начинался лошадиный грипп или что-то в этом роде. Но болезнь не проявилась. Так что дело было не в этом. Подлинной причиной была болезнь сердца

– Сколько лошадей перестают выставлять на скачки из-за больного сердца?

Он пожал плечами.

– Ну, может быть, две-три на сотню.

Джордж Каспар, подумал я, тренирует до ста тридцати лошадей, из года в год.

– Больше ли лошадей со склонностью к заболеванию сердца получается у Джорджа Каспара, чем у других тренеров?

Он заметно встревожился.

– Почему вы спрашиваете?

– Мой клиент, – сказал я, солгав с прискорбной легкостью, – хочет знать, стоит ли ему посылать к Джорджу Каспару блестящего однолетку. Он просил меня выяснить насчет Глинера и Зингалу.

– А, вот оно что! Нет, я не думаю, что у него заболевает больше лошадей, чем у других. Ничего из ряда вон выходящего. Каспар, конечно, превосходный тренер.

– Ну, что ж, спасибо. – Я встал и пожал ему руку. – Я полагаю, что у Три-Нитро нет никакого заболевания сердца?

– Никакого. Он полностью и абсолютно здоров. У него сердце стучит, как гонг, – громко и отчетливо.

– Вот и все, – изрек Чико, потягивая пиво и заедая его пирогом в отеле «Уайт харт». – Конец делу. Миссис Каспар совсем свихнулась от подозрении. Никто не подходит к молодняку Джорджа Каспара, кроме него самого.

– Ей будет не очень-то приятно это услышать, – заметил я.

– Ты ей скажешь?

– Немедленно.

Я позвонил домой Джорджу Каспару и попросил к телефону Розмари, назвавшись мистером Барнсом. Она взяла трубку, сказала «алло» с вопросительной интонацией, как при разговоре с неизвестным человеком.

– Мистер… Барнс?

– Это Сид Холли.

Она сразу заволновалась.

– Я не могу говорить с вами.

– Можете ли вы встретиться со мной?

– Конечно, нет. У меня нет повода для поездки в Лондон.

– Я недалеко от вас, в городе, – сказал я. – Мне надо нам кое-что сказать. И, но правде говоря, я не вижу надобности в таком же маскараде, как в прошлый раз.

– Я не хочу, чтобы нас видели вместе и в Ньюмаркете.

Она, однако, согласилась выехать на своей машине, подобрать Чико и поехать туда, куда он укажет. Мы с Чико нашли пункт на карте, который показался нам вполне подходящим местечком для параноиков, – кладбище при церкви в Бартон-Миллз, в восьми милях в сторону Нориджа.

Мы припарковали свои машины рядышком у ворот, и Розмари пошла со мной между могил.

Я сообщил ей, что побывал на коневодческих фермах Тома Гарви и Генри Трейса и беседовал с Бразерсмитом, и пересказал ей, что они говорили. Она выслушала меня и покачала головой.

– Лошадей испортили, – упрямо заявила она, – я в этом уверена. Они могут добраться и до Три-Нитро. Скачки на приз гиней состоятся ровно через неделю. Вы должны обеспечить безопасность лошади в течение недели.

– При нормальном ходе вещей Джордж даст Три-Нитро сильную нагрузку перед скачками, – сказал я нерешительно. – Вероятно, в субботу утром. Вы могли бы… м-м… убедиться в том, что он примет все предосторожности, когда отправит Три-Нитро на последний тренировочный галоп. – Я помолчал – Проверить седло… и тому подобное. Многие скачки были проиграны из-за того, что последний тренировочный галоп устраивали перед самыми скачками

– Конечно, – нетерпеливо прервала меня Розмари. – Все это знают. Но Джордж никогда этого не сделает.

– А что, если седло будет утяжелено свинцом? Что, если трехлетку пошлют в быстрый галоп с нагрузкой в пятьдесят фунтов? Через несколько дней ему придется скакать с огромным напряжением на приз «Две тысячи гиней», и он надорвет сердце

– О, боже! – воскликнула она.

– Я не утверждаю, что с Зингалу и Глинером произошло именно это или нечто подобное. Но если так и случится… значит, тут замешан кто-то из работников ваших конюшен.

– Вы должны продолжать – сказала она. – Пожалуйста, продолжайте все возможное. Я принесла вам немного денег. Она опустила руку в карман плаща и достала маленький конверт. – Здесь наличные. Я не могу дать вам чек.

– Я не заработал их.

– Заработали. Берите. – Она настаивала, и в конце концов я, не открывая конверта, сунул его в карман.

Она посмотрела на часы, и волнение ее усилилось.

– Мне надо возвращаться, а то Джордж будет беспокоиться, почему меня так долго нет.

Мы направились к машинам. Она неуверенно простилась со мной и уехала. Я сел в машину и бросил Чико конверт.

– Посчитай, сколько здесь.

Он разорвал конверт, вынул аккуратную пачку банкнот, судя по цвету, крупных, и, послюнив палец, начал считать.

– Ух ты, – воскликнул он, закончив считать, – она просто рехнулась.

Мы потратили часть денег Розмари, заночевав в Ньюмаркете, и совершили турне по барам. Я не узнал ничего интересного и выпил слишком много виски, и Чико тоже порядком набрался.

– Слышал когда-нибудь об Инки Пуле? – спросил он, когда мы вернулись к себе.

– Что это – название песни?

– Нет, это рабочий жокей Джорджа Каспара. Инки Пул скачет на Три-Нитро, когда ему дают большую нагрузку на тренировочном галопе. Ты просил меня узнать, кто готовит Три-Нитро?

– Просил, – сказал я. – Но ты, кажется, перебрал в баре.

Чико, не обращая внимания на мое замечание, продолжал бубнить об Инки Пуле.

– Ты говорил с ним?

– Я его даже не видел. Там уйма конюхов. Они мне сказали. Рабочий жокей Джорджа Каспара – Инки Пул.

Вооружившись биноклем, я отправился пешком на Уоррен-Хилл в 7.30 утра, чтобы понаблюдать за лошадьми Каспара на утренней тренировке.

Поскольку по средам проводилась полная программа тренировочных галопов, на них обычно собирались все заинтересованные зрители, владельцы лошадей, корреспонденты, букмекеры, добывающие сведения о лошадях перед скачками.

– Доброе утро, Сид.

Я обернулся Джордж Каспар верхом на лошади обозревал цепочку лошадей, вступившую на Вересковую пустошь из его конюшни на Бэри-роуд.

– Доброе, утро Джордж. Три-Нитро в этой цепочке?

– Да, шестой от головы. – Он обвел глазами зрителей. – Ты не видел Тревора Динсгейта? Он обещал приехать сегодня утром из Лондона пораньше.

Я покачал головой.

– В этой цепочке у него две лошади. Он собирался посмотреть их на тренировке. – Джордж пожал плечами. – Если скоро не появится, может упустить их.

Я поднял бинокль и стал смотреть, как приближается цепочка, насчитывающая сорок лошадей, и начинает делать круг.

Рабочий жокей на Три-Нитро был в оливкового цвета куртке и с красным шарфом на шее. В бинокль я следил за тем, как он скачет по кругу.

– Не возражаете, Джордж, если я сфотографирую?

– Сделайте одолжение.

И он ускакал к своим лошадям, чтобы начать утреннюю работу.

Парень с красным шарфом соскочил с Три-Нитро и держал его, пока в седло не сел другой наездник.

Я прошел по площадке к треку, чтобы подойти поближе к лошадям, и несколько раз сфотографировал чудо-жеребца и пару раз снял крупным планом наездника.

– Инки Пул? – спросил я у него, когда он проехал в шести футах от меня.

– Он самый. Будьте осторожней. Вы стоите на трассе.

Джордж начал отправлять своих наездников небольшими группами, а я вернулся обратно и встал поодаль.

В этот момент на большой скорости подъехал «ягуар» и резко затормозил. Из него вышел Тревор Динсгейт. Он был в строгом костюме, выделяясь этим из толпы присутствующих и олицетворяя новую породу светского человека с изысканными манерами, уже известного в Сити и заискивающего перед знатью.

– Привет, – сказал он, заметив меня. – Мы виделись в Кемптоне… Не знаете ли, где лошади Джорджа?

– Вон там, – показал я рукой. – Вы как раз вовремя.

Он направился к Джорджу. На руке у него болтался бинокль.

Джордж односложно поздоровался и, видимо, посоветовал ему следить за тренировочным галопом вместе со мной, потому что Динсгейт тут же вернулся и встал рядом.

– Джордж сказал, что обе мои лошади – в первой цепочке и что вы скажете мне, хорошо ли они скачут. Вот нахал! Что у меня, своих глаз нет?

Четыре лошади выходили на стартовый круг. Тревор Динсгейт направил на них бинокль. Темно-синий костюм в тонкую красную полоску, ухоженные руки, золотые запонки, перстень с ониксом, как прежде.

– Которые из них ваши? – спросил я.

– Обе гнедые. Та, что с белыми чулками, – Пинафор. Другая – так, ничего особенного.

По сигналу Джорджа лошади галопом поскакали в гору, Пинафор с легкостью обошел всех, а «ничего особенного» соответствовала оценке своего владельца. Тревор Динсгейт со вздохом опустил бинокль.

– Все ясно…

Он снова приложил к глазам бинокль, направив его на более близкий к нам объект: цепочку, которая делала круги. Судя по тому, как Динсгейт держал бинокль, он навел его не на лошадей, а на наездников. Он задержал взгляд на Инки Пуле. Потом опустил бинокль и стал наблюдать за Три-Нитро невооруженным глазом.

– Осталась ровно неделя, – сказал я.

– Жеребец – прямо картинка.

Я полагал, что он, как и все букмекеры, был бы счастлив, если бы фаворит проиграл на скачках, но в его голосе слышалось лишь восхищение великолепной лошадью. Три-Нитро, в свою очередь, занял исходную позицию и по сигналу Джорджа стартовал с двумя другими в обманчиво быстром темпе. Я отметил, что Инки Пул сидел в седле спокойно и показывал такой класс верховой езды, за который стоит платить в десять раз больше.

Три-Нитро прошел всю дистанцию без малейших усилий и поднялся на верхушку холма настолько легко, что казалось, будто он может взять подъем еще раз шесть и даже не заметить этого.

Впечатляюще, подумал я. Можно было считать, что победа на скачках на приз «Две тысячи гиней» у Каспара в кармане.

Закончив тренировку, лошади спустились с холма и присоединились к цепочке, все еще скакавшей по кругу. Рабочие жокеи пересаживались на других лошадей и галопом поднимались в гору.

Я не сводил глаз с Инки Пула, который четыре раза поднялся в гору и теперь шел к своей машине с угрюмым видом.

– Инки, – окликнул я его, подходя сзади. – Вы галопировали на Три-Нитро… просто классно.

Он мрачно глянул на меня

– Мне нечего сказать.

– Я не корреспондент.

– Я знаю, кто вы. Видел вас в деле, на скачках. Кто же вас не видел? – добавил он недружелюбно, почти насмешливо. – Что вы хотите?

– Что вы скажете о Три-Нитро, если сравнить его с Глинером?

Он расстегнул «молнию» на кармане, достал ключ от машины.

– С Глинером было так же, когда вы ездили на нем за неделю до скачек на приз гиней? – спросил я.

– Я не хочу говорить.

– А как насчет Зингалу? Или Бетезды?

Он открыл дверцу машины, сел на водительское место, помедлив лишь настолько, чтобы бросить на меня враждебный взгляд.

– Отвяжитесь, – сказал он. Захлопнул дверцу, включил зажигание и рванул вперед.

Когда я вернулся, Чико уже сидел в столовом зале пивной, обхватив голову руками.

– Возвращаюсь в Лондон, – сообщил я. – А ты не мог бы здесь остаться? – Я достал фотоаппарат из кармана. – Вынь пленку и отдай ее проявлять. Если можно, к завтрашнему дню. Тут несколько снимков Три-Нитро и Инки Пула. На некоторых лошадях Джорджа Каспара сегодня утром ездили девушки, – сказал я, – посмотрим, может, тебе удастся найти подход к девушкам.

– Это выходит за рамки служебных обязанностей. – Тем не менее глаза его прояснились. – А о чем спрашивать?

– Ну, например, кто седлает Три-Нитро для тренировочного галопа и каким будет распорядок дня в конюшнях с сегодняшнего дня до будущей среды, Я вернусь в пятницу вечером, чтобы посмотреть субботний галоп. Они обязательно выведут Три-Нитро на тренировку в субботу. И дадут ему большую нагрузку, чтобы довести его до полной готовности.

Потом я позвонил Розмари и снова назвался мистером Барнсом.

– Я не могу говорить. У нас гости.

– Тогда послушайте, – сказал я, – Постарайтесь уговорить Джорджа изменить распорядок, когда Три-Нитро выведут на галоп в субботу. Например, сменить жокея. Не посылать с ним Инки Пула.

– Не думаете же вы… – воскликнула она на высокой ноте и оборвала фразу.

– Я ничего не знаю, но если Джордж полностью изменит распорядок, будет меньше возможностей для махинации. Я буду следить за галопом. Но хотелось бы, чтобы вы разрешили мне поговорить с Джорджем.

– Нет. Он разозлится. Извините, но мне надо идти. – В трубке раздался треск. Я подумал, что, может быть, Джордж прав и его жена действительно неврастеничка.

Я отправился в Жокейский клуб на Портмен-сквер, где должен был встретиться с Лукасом Уэйнрайтом. Хотя я получил от него неофициальное задание, оно все же было достаточно официальным, чтобы он пригласил меня к себе в кабинет. Как выяснилось, бывший старший инспектор полиции Эдди Кит уехал в Йоркшир, чтобы провести проверку на допинг, а остальным не было дела до моего визита.

– Я приготовил вам все папки, – сказал Лукас. – Здесь доклады Эдди Кита о синдикатах и кое-какие данные о прохвостах, которых он покрывал.

– Тогда я начну. Могу я взять их с собой или вы предпочитаете, чтобы я просмотрел их здесь?

– Лучше здесь, – сказал он. – Моя секретарша, насколько мне известно, большая поклонница Эдди. Лучше не привлекать ее внимания

Он предоставил мне стол у стены, удобное кресло и яркую лампу, и в течение часа я читал и делал выписки.

Когда я закончил, Лукас спросил:

– Вы выписали все, что хотели?

– Пока только половину. Вы можете мне дать еще часок?

– Да, но… Видите ли я хочу быть с вами честным… Я, пожалуй, сообщил вам не все факты, – признался он.

– Тогда сообщите мне их.

– Я уже посылал человека проверить два синдиката. Шесть месяцев назад. До того, как их проверял Эдди.

– И каков был результат?

Он откашлялся.

– Человек, которого я послал, – его фамилия Мейсон… Мы так и не получили его доклада, потому что на него напали на улице до того, как он мог его подготовить.

– Что значит – напали? – спросил я, – И кто напал?

– Никто не знает, кто на него напал. Его обнаружил на тротуаре какой-то прохожий, который и вызвал полицию.

– Но разве вы… не расспросили его… Мейсона?

– Он… э-э… полностью так и не оправился, – сказал Лукас с сожалением. – Его, видимо, несколько раз ударили по голове. На теле остались следы побоев. Мейсон до сих пор в больнице. И навсегда останется там. Он превратился в идиота… и к тому же ослеп… Полиция считает, что Мейсона пытались убить.

Он откинулся на спинку кресла с таким видом, словно выполнил неприятную обязанность. Долг джентльмена.

– Ясно, – сказал я. – Какие синдикаты он проверял?

– Первые два из тех материалов, что я вам дал.

– И вы считаете, что кто-то из членов синдиката способен прибегнуть к насилию, чтобы выпутаться из трудного положения?

– Возможно, – признался он огорченно.

– Так что же мне надо расследовать – возможную нечистоплотность Эдди Кита или покушение на убийство Мейсона?

После паузы Лукас ответил:

– Пожалуй, и то, и другое.

Наступало долгое молчание. Наконец я сказал:

– Вы отдаете себе отчет в том, что, послав мне записку на скачках, встретившись со мной в чайной комнате и пригласив сюда, вы не оставили сомнений в том, что я работаю на вас?

– Но ведь это может быть совсем другая работа.

– Но после того, как я появлюсь в синдикатах…

– У меня, конечно, не будет претензий, – сказал он, – если после того, что вы узнали, вы не захотите… э-э…

Я вздохнул.

– Лучше расскажите мне подробнее о Мейсоне. Куда он ездил и с кем встречался. Все, что вы можете припомнить.

– Мне практически ничего не известно. Вскоре после того, как Мейсон уехал, нам сообщили, что он подвергся нападению. Полиция не смогла установить, где он побывал, а все члены синдикатов клянутся, что в глаза его не видели. Дело, конечно, закрыто, и шесть месяцев спустя никто им не интересуется.

Я покинул Жокейский клуб без четверти шесть и направился и себе.

К дому я подъехал на такси, но не смог остановиться перед парадным, потому что там стояла темная автомашина.

Я лишь мельком взглянул на нее – и допустил ошибку. Как только подошел к ней и повернул к парадному, ближайшая ко мне дверца открылась.

Двое мужчин, одетых в темное, выскочили из нее и схватили меня. Один ударил меня по голове чем-то тяжелым, а другой набросил на меня что-то типа лассо из толстой веревки, связал руки и обмотал грудь. Вдвоем они засунули меня, как мешок, на заднее сиденье и завязали глаза какой-то тряпкой.

– Ключи, – раздался голос. – Скорей. Нас никто не видел.

Я почувствовал, что они роются в моих карманах. Звякнули ключи, я начал приходить в себя и сопротивляться – это была чисто рефлекторная реакция.

После этого мне прижали к носу и ко рту мерзко пахнущий тампон. Я потерял сознание.

Придя в себя, я понял, что лежу на соломе. Поначалу мне померещилось, что я упал с лошади, хотя и не мог вспомнить, с какой и на каких скачках.

Потом до меня дошло, что это совсем не скачки. Меня похитили средь бела дня на улице Лондона. Я лежал, связанный, на спине с повязкой на глазах. Потом я сел и попытался высвободить хоть какую-нибудь часть тела, но мои усилия были напрасными.

Прошла целая вечность, прежде чем снаружи послышались шаги. Скрипнула деревянная дверь, и внезапно свет упал мне на лицо.

– Напрасно стараетесь, мистер Холли, – проговорил чей-то голос. – Вам не развязать эти узлы одной рукой.

Я перестал стараться.

– Мы немного переусердствовали, – сказал мужчина с явным удовольствием, – и веревки, и анестезирующее средство, и дубинка, и повязка на глаза. Я, конечно, предупредил их, чтобы они были осторожны и не задели вашу металлическую руку.

Голос был мне знаком. Едва уловимый манчестерский акцент, манера говорить, приобретенная при восхождении по лестнице, ведущей в верха общества. Уверенность – признак могущества.

Тревор Динсгейт.

Последний раз я видел его во время тренировочного галопа в Ньюмаркете, когда наблюдал, как скачет Три-Нитро, которого он узнал потому, что был знаком с рабочим жокеем, неизвестным большинству зрителей. Букмекер Тревор Динсгейт интересовал меня, он был человеком, которого мне следовало раскусить раньше. Этим бы я и занялся, но не успел.

– Снимите повязку с глаз, – приказал он. – Я хочу, чтобы он меня видел.

Когда глава привыкли к свету, первое, что я увидел, – был двуствольный дробовик, наведенный на меня.

Я находился в амбаре, а не в конюшне. Слева от меня стоял огромный стог соломы, справа, чуть поодаль, – трактор. Ноги мои были привязаны к прицепной тяге газонокосилки. Надо мной высился свод крыши со стропилами и одна слабая электрическая лампочка, свет которой падал на Тревора Динсгейта.

– Вы слишком умны – себе во вред, – сказал он. – Знаете, что о вас говорят? Если Холли взялся за вас – берегитесь. Он подкрадывается к вам, когда вы будете считать, что он не ведает о вашем существовании, и двери камеры захлопнутся за вами прежде, чем вы сообразите, как это произошло.

Я промолчал. Что я мог сказать? Что можно сказать, когда сидишь, спеленутый, этаким пнем, под дулом дробовика?

– Так вот, я не собираюсь ждать, ясно? Я знаю, что вы уже подобрались чересчур близко. Хотите меня сцапать? Расставили ловушки, а? Ждете, пока я попадусь, как попались в ваши руки многие другие? – Он замолчал, поняв, что неточно выразился. – В вашу руку, на этот замысловатый крючок.

Он стоял молча, наблюдая за мной. Я сидел, не двигаясь, стараясь держаться прямо, и думал о легкой, безопасной работе в маклерской конторе, которой меня когда-то прельщала моя бывшая жена, устав от злоключений жокейской жизни.

Еще двое стояли позади меня с правой стороны, вне моего поля зрения. Я слышал только шорох соломы, когда они переминались с ноги на ногу.

Тревор Динсгейт обратился к ним.

– Слушайте внимательно, – сказал он, – и не напутайте. Возьмите эти два куска веревки и привяжите один к его левой руке, а другой – к правой. И следите, чтобы он не выкинул никакого номера.

Он чуть чуть поднял ружье, так что я мог смотреть в отверстия стволов. Если он выстрелит с этой позиции, подумал я, то попадет в своих напарников. Не похоже, чтобы он намеревался тотчас со мной расправиться. Напарники привязывали веревки к моим запястьям.