Текст книги "Искатель. 1989. Выпуск № 06"

Автор книги: Евгений Лукин

Соавторы: Любовь Лукина,Николай Полунин,Дик Френсис,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Происходить стали явления, уже вовсе объяснениям не подающиеся. Вдруг в Доме рождались звуки, временами напоминающие голоса популярных теледикторов, и эти голоса говорили такое… В одной из ячеек первого блока случился гравитационный казус, и в воздухе с полчаса провисел холодильник, тихо всплывший в результате сил упругости от винилового пола.

Но главное для Дома заключалось не в этом. Не в Слове Втором как таковом, не в оцепивших его двойным оцеплением войсках, не в уставленных дулах орудий. Исчезли люди – те, для кого он жил с самого своего первого камня, с первой вбитой в густое дно котлована сваи; те – какими бы они ни были, – кому был бы единственно готов служить и впредь, новыми своими силами, с новыми возможностями, только бы поняли, только бы согласились взять их!.. Когда люди были, Дом не замечал их, когда исчезли – затосковал.

Как приятна была неожиданность и всякий раз неповторимость скачка напряжения в сетях, когда зажигались вдруг сотни ламп! Как замечательна тяжесть неравномерно наполняемых ванн по субботам! Как чувственна немножко неприличная выборка мусора из емкостей, как бодряща выплескиваемая из сотен и сотен динамиков мелодия ежевечерней телепрограммы!. Он вспомнил, он все вспомнил и был готов вернуть теперь!..

Тщетно. Дом стал стремительно хиреть. С каким отчаянием он вспоминал теперь Ниникина Сашу с его среднеоплачиваемыми родителями и неизбежным фатализмом! Как хотел докричаться до них, всех, там, за нежно отфугованными кордонами, за двойным оцеплением, за упорными слухами, в которых фигурировало слово «бомба» – то ли его считали за таковую, то ли для него готовили… Но не успел. Не успел заклинить кодовые замки в подъездах. Промедлил. Слишком поздно понял. Захирел. Угас.

Под утро уже сверкнули последние огненные зигзаги по его фасадам. Всхлипнули и затихли переливы труб. Умолкли звуки… всякие звуки. Последний раз пролетели по кольцу, обрадованному смыкающимися секциями, волны всякого рода возмущений – мысли Дома, – и кто знает, о чем были они. Все стихло, так; строго говоря, и не начавшись.

В свете нового, занимающегося дня люди сперва робко, еще не веря, что мир, только что пошатнувшийся, вновь, слава те, вернулся на круги своя, а затем все смелее стали подходить к своему дому, заглядывать в черные дыры подъездов; некоторые пустились в неблизкое путешествие с целью обойти весь дом, и многие вернулись только под вечер. Оттянуты были армейские части, детвора весело жгла сваленные в кучу кордоны и стреляла из poгаток по воробьям. Ответственное Лицо так и не произнесло Слова Третьего, и мы никогда уже не узнаем, что это должно было быть за Слово. Зато появилось Слово Четвертое, всегда имеющееся у Ответственного Лица наготове: «Комиссия» – и Комиссия экстерном образовалась, а к вечеру, еще подучившись и основательно поднаторев на местных условиях, вынесла, подпирая плечьми, Решение, согласно которому жильцам вновь полагалось находиться по месту прописки, где теперь безопасно.

Где чисто, светло.

Вернувшиеся к тому времени из вокругдомного путешествия подтвердили правильность Решения Комиссии, хотя их, в сущности, никто не спрашивал. Был произведен ремонт или выдана денежная компенсация тем, кто особенно пострадал в результате бесчинств. В двухэтажных – вот они, счастливцы, о ком я упоминал вначале, – квартирах даже сменили паркет – весь, что хорошо видно из сметы работ в целом. И вообще люди, вернувшиеся домой, были страшно рады, что вновь будут жить где жили, а именно: в самом красивом, большом и престижном доме их города.

Не на следующий, правда, но через день открылось большинство магазинов и учреждений в цокольном этаже. Да и то сказать, следующий-то день было воскресенье, а кому в воскресенье нужны учреждения, а особенно магазины? Если и найдется такой чудак, подождет до понедельника, ничего с ним не будет.

Но.

Но прав взыскующий читатель, не могло все кончиться просто так. Взять хотя бы, что во многих ячейках… простите, – квартирах, ведь люди их называют именно так, из самолюбия что ли? – особенно где делался ремонт, продолжали ни с того ни с сего течь трубы, гаснуть свет, засоряться канализация. Разумеется, тому могли быть, да в большинстве случаев и были, самые объяснимые причины, но первое, что приходило в голову напуганным людям, а не проделки ли, не тайные ли происки это их вновь готового взбрыкнуть Дома? А если не его, то чьи-нибудь еще? Впрочем, воздвигнутая посреди двора гипсовая Копия Решения Комиссии постепенно убедила и маловеров.

Однако нас здесь интересует то, чего добрые доверчивые жильцы единственного в своем роде, престижного дома подчас и не замечали. Либо, замечая, не придавали значения или уж, во всяком случае, не связывали с происшедшими событиями.

Почему, спрашивается, проживающие в девятой секции подполковники в тот же год сделались полковниками – все, кроме служивших в войсках ПВО? А из уже имевшихся полковников не стал генералом ни один? У крупных торговых людей понизилась зарплата и повысились доходы. Обладатели темных взглядов и выговора стали больше улыбаться всем, люди вольных профессий – меньше пить. Остальные – токари, слесари, машинисты и машинистки, журналисты, врачи, вдовцы шоферы, бухгалтеры, начальники производств и начальники канцелярий и прочие – вдруг обнаружили, что у них повысилась утомляемость, особенно в рабочее время, и вместе с тем усилился интерес к радиовещательным и телепрограммам, хотя согласно медицинским свидетельствам (самые мнительные сразу побежали по врачам) кривую роста последнего в настоящий момент удалось пригасить и стабилизировать.

Ну а чем объяснишь факт тринадцатого подряд лотерейного выигрыша жильца из шестьсот шестьдесят шестой квартиры? Тогда как жилец шестнадцатой, специалист ведь, знающий инженер-конструктор, накупив на всю получку, на все сто шестнадцать рублей билетов «Спортлото» и заполнив согласно рекомендациям друга-программиста из вычислительного центра, не выиграл, представьте, ни-че-го! Это вам как?

В двух продуктовых магазинах внизу не день, не два, а пять дней кряду давали продуктовый дефицит, а в промтоварных – промтоварный. Уж и очереди нет, а они все торгуют, вот до чего дошло!

Что говорить. Оставили свой след эти фантастические события, оставили. Или, может, кому-то покажется мало, неубедительно? Так я ведь и сотой доли… я… ого-о. Про этот дом можно такого, понимаете ли…

А с этим рассказом, собственно, все. Дом теперь тихий, славный. На него водят смотреть. «Перебесился», – ласково говорят о нем жильцы. Изредка-изредка вздохнет там что-то, но то ли это недоотсеченный мятежный теплопровод, то ли сантехник-ветеран никак не выберется из хитросплетений дома, тут и там натыкаясь на гостеприимных хозяев. Периодически он позволяет себе короткий отдых и тогда похрапывает, приложившись к чемодану с инструментом, а мальчик охраняет его сон… Забыл, забыл! А где же Нипикин Саша, школьник, юный техник и фаталист? Где он, наш герой? Одаренный ребенок уже вернулся с занятий литературно-механического кружка; разломав свой старый процессор, он построил новый, еще надежней стянул его корпус изолентой и подарил папе.

И представьте, агрегат заработал! Правда, почти сразу саморазрушился от переохлаждения, но Сашин папа все-таки успел написать один-единственный фантастический рассказ и тотчас отнес его в редакцию популярного журнала, которая располагалась здесь же, в доме, рядом с бюро ритуальных услуг, помните?

Дик Френсис

ЗАКУЛИСНАЯ ИГРА

Мне снилось, что я мчусь на скачках.

Ничего удивительного. Я участвовал в тысячах скачек.

Барьеры, через которые надо было перепрыгивать, лошади и жокеи в разноцветных костюмах, и целые мили зеленой травы. Согнувшись и приподнявшись на стременах, верь в напряжении скорости я скакал галопом мимо скамеек, занятых людьми, люди выкрикивали мое имя, желая мне победы. Побеждать было моим призванием. Для этого я там и находился. Этого жаждал. Для этого был рожден.

Во сне я выиграл скачку. Крики перешли в овацию, и овация подняла меня на крыльях, словно на гребне волны. Но важнее была победа, а не овации.

Я проснулся в темноте, в четыре часа утра, со мной такое часто случалось.

Никаких оваций. Полная тишина.

Вспомнил, что не буду больше участвовать в скачках, никогда. Щемящая боль утраты нахлынула с новой силой.

Я вынул батарейку из протеза руки и вставил новую. Пальцы начали шевелиться.

Как странно, подумалось мне, эта процедура стала настолько привычной, что я совершал ее механически, бессознательно – словно чистил зубы. И я понял впервые, что мне наконец удалось примирить свое подсознание, во всяком случае, когда я бодрствую, с тем, что моя левая рука от локтя и ниже состоит из металла и пластика.

Теперь я почти все стараюсь делать одной рукой – так быстpee. Искусственная рука, приводимая в действие соленоидами, которые получают электрические импульсы от культи, сжимает и разжимает пальцы, словно тиски.

Она выглядит как настоящая рука, и иногда люди не замечают, что это протез. На пальцах вытиснены ногти, обозначены выпуклости сухожилий и синеватые линии вен. Оставаясь один, я все меньше пользуюсь ею, но предпочитаю носить ее, не снимая. Раздался звонок в дверь.

Я вышел в маленькую прихожую и посмотрел в глазок.

На коврике перед дверью стояла пожилая дама с синим шарфиком на голове. Я открыл дверь и вежливо сказал:

– Добрый вечер, чем могу быть полезен?

– Сид, – воскликнула она, – можно мне зайти?

Я смотрел на нее и думал: «Нет, я ее не знаю. В конце концов многие незнакомые мне люди зовут меня Сид, и я всегда воспринимаю это как комплимент».

Из-под шарфика выбивались черные букли, глаза закрывали темные очки, на губах блестела темно-красная помада. Гостья все еще ожидала, что я узнаю ее, но это случилось лишь после того, как она нервно оглянулась и я увидел в свете лампы ее профиль.

Я с удивлением спросил:

– Розмари?

Послушайте, – сказала она, протиснувшись в дверь, которую я приоткрыл пошире, – мне необходимо поговорить с вами.

– Ну, что же… заходите.

Пока я закрывал дверь, она подошла к зеркалу в прихожей и стала развязывать шарфик.

– Боже, какой у меня вид!

Она стянула шарфик с головы, вместе с ним слетели черные букли, и она встряхнула знакомой гривой каштановых волос – Розмари Каспар, которая называла меня Сидом вот уже пятнадцать лет.

– Боже, – сказала она снова, пряча темные очки в сумочку и стирая бумажным платочком губную помаду. – Я должна была прийти, должна.

Наблюдая, как дрожат ее руки, и отмечая отрывистость ее речи, я подумал, что повидал немало людей в таком состоянии с тех пор, как сделал своей профессией распутывание неприятностей и избавление от несчастий.

Не сняв плаща, она прошла за мной в гостиную и рухнула на диван так, как будто у нее вдруг подкосились ноги. Глаза ее беспокойно блуждали по комнате. Я налил ей джина.

– Выпейте, – сказал я, протягивая бокал. – Так в чем проблема?

– Проблема! – вскричала она, сразу заводясь. – Если бы это была просто проблема, стала бы я тайком разыскивать вечером вашу треклятую квартиру в этом дурацком парике, если бы могла открыто подойти к вам на скачках?

– Почему же?

– Потому что мне меньше всего хочется, чтобы на скачках или где бы то ни было видели, как я разговариваю с Сидом Холли.

В прошлом я несколько раз ездил на лошадях ее мужа. В ту пору, когда я был жокеем, в те далекие времена, еще до успеха, славы, падений, изуродованной руки и всего прочего. С Сидом Холли, экс-жокеем, она могла сколько угодно говорить на глазах у всех. К Сиду Холли, превратившемуся в некоего детектива широкого профиля, она явилась в темноте.

Розмари внезапно подняла глаза и посмотрела на меня изучающим взглядом, словно никогда раньше не видела, и я понял, что она заново меня оценивает.

– Все говорят… – начала она неуверенно, – что вы очень успешно… занимаетесь делами такого рода. Но не знаю… теперь, когда я здесь… не думаю, чтобы… я хочу сказать… вы ведь жокей.

– Бывший, – отрезал я. – Почему бы вам не сказать прямо, что вам нужно? Если я в состоянии, то помогу. Сядьте поудобнее и начните сначала.

Словно во сне, она встала, расстегнула и сбросила плащ и снова сева на диван.

– Нет никакого начала… Джордж на обеде, – сказала она. – Мы останемся ночевать в Лондоне. Он думает, что я пошла в кино.

Джордж, ее муж, считался одним из трех наиболее известных в Англии тренеров скаковых лошадей и входил в десятку самых видных тренеров мира. Определенная часть лучших чистопородных скакунов из года в год попадала в его конюшни, и уже самый факт, что лошадь находится у Каспара придавала владельцу определенный вес.

– Джордж не должен знать, – предупредила оно нервно. – Обещайте, что не скажете ему о моем приходе.

– Считайте, что обещаю.

– Вы поймете, почему… – Она сделала глоток. – Он не хочет признаваться, хотя до крайности встревожен. – В голосе ее звучал какой-то надрыв. – Что вы подумали но поводу Глинера?

– Хм… Я был разочарован.

– Настоящая катастрофа, – сказала она. – Он был одним из лучших двухлеток, каких когда-либо тренировал Джордж. Глинер блестяще выиграл три скачки двухлеток. И потом всю прошлую зиму считался фаворитом скачек на призы гиней и Дерби. Все предсказывали, что он будет вне конкуренции.

– Да, – сказал я. – Помню.

– И что же? Минувшей весной он участвовал в скачках на приз «Тысячи гиней». Выдохся задолго до конца. Полный провал. Нечего было и думать выставлять его на Дерби.

– Случается, – сказал я.

– А Зннгалу? – воскликнула она. – Такое тоже бывает? Два лучших молодых жеребца в стране. Оба превосходно выступали как двухлетки, оба из наших конюшен. И ни тот, ни другой не выиграли ни гроша в прошлом году – уже трехлетками. Так и стояли в своих стойлах, прекрасно выглядели, пожирали корм, но толку от них не было никакого.

– Странная история, – согласился я не совсем уверенно.

– А что было с Бетездой за год до этого? Отличная двухлетняя кобылка. Фаворит на «Тысяче гиней» и Оукс. Она вышла на старт в «Тысяче». По виду стоила миллиона, а пришла десятой. Десятой, как это так?

– Джордж, наверное, всех их проверял, – робко заметил я.

– Конечно, проверял. Чертовы ветеринары толклись на конюшнях две недели. Проверки на допинг. Все, что положено. Результаты отрицательные. Три потрясающие лошади – и никакого проку. Никаких объяснений. Ничего!

Я вздохнул. На мой взгляд, такие истории случаются с большинством тренеров и не дают повода для мелодраматического визита в парике.

– А теперь, – продолжала она как бы между прочим, – Три-Нитро!

Я невольно присвистнул. Три-Нитро именно в эти дни был героем разделов скачек во всех газетах, его считали лучшим молодым жеребцом за последнее десятилетне.

– До приза гиней осталось всего две недели, – сказала Розмари. – Две недели, начиная с сегодняшнего дня. А вдруг что-то произойдет… вдруг все закончится так же ужасно… и он потерпит провал как те, другие?.. Джордж твердит, что никто не может пробраться к Три-Нитро, охрана – надежней быть не может. Но он боится, я знаю. Сам как натянутая струна. Я предложила ему пригласить вас охранять жеребца, так он чуть не взбесился. Никогда не видела его таким разъяренным

– Розмари… – начал я, покачав головой.

– Послушайте, – прервала она, – я хочу, чтобы вы приняли все меры предосторожности и чтобы с Три-Нитро ничего не случилось до приза гиней. Вот и все. Скажите, что вы беретесь. Назовите какую хотите сумму, я заплачу. Дело не в деньгах.

– Видите ли… у меня нет никакой возможности охранять Три-Нитро так, чтобы Джордж не знал об этом.

– Вы можете это сделать. Я уверена. Вы сделали уже много такого, что люди считали невозможным. Три-Нитро должен победить. Вы должны принять меры, чтобы ничего не случилось.

– Ладно, Розмари. Попытаюсь что-нибудь придумать.

Я проводил се в прихожую. Розмари взяла со столика свой черный парик и напялила его, раздраженно затолкала под него каштановые кудри, ненавидя себя, свой маскарад и меня, ненавидя вынужденный визит ко мне и необходимость лгать Джорджу, действовать украдкой. Она снова густо намазала губы и, порывшись в сумочке, достала темные очки, затянула узел на шарфике.

Стройная элегантная женщина сознательно превратила себя в уродину.

Я отворил дверь. Она повернулась и ушла, не оглядываясь.

Я провел остаток вечера за чтением сборников программ скачек, изучая карьеры Бетезды, Глинера, Зингалу и Три-Нитро, и не почерпнул из них ничего полезного.

Для буднего апрельского дня на трибунах в Кемптоне было довольно много народу. Перед весовой мелькали знакомые лица, слышались обрывки разговоров, которые, по существу, не менялись веками.

Я заметил Джорджа Каспара, разговаривавшего со своим жокеем, – у него три лошади участвовали в послеобеденных заездах, – а также Розмари, которая судорожно вздрогнула, когда увидела меня в десяти шагах от себя, и быстро повернулась ко мне спиной.

Кто-то слегка дотронулся до моего локтя, и приятный голос произнес: «Словечко по секрету, Сид»

Я улыбнулся еще до того, как повернулся, потому что лорд Фрайерли, граф, землевладелец и на редкость порядочный человек был одним из тех, на чьих лошадях я выступал на многочисленных скачках

– Рад вас видеть, сэр. – сказал я.

– Я уже говорил, чтобы вы называли меня просто Филипп.

– Верно… простите.

– Вот что, – сказал он, – я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали… Мне говорили, что вы чертовски ловко ведете расследования.

– Разумеется, я помогу, если сумею, – сказал я.

– У меня неприятное чувство, что меня водят за нос, – продолжая он. – Вы знаете, что я на все готов, лишь бы мои лошади выступали, и чем больше, тем лучше. Так вот, в прошлом году я согласился стать одним из зарегистрированных владельцев в ряде синдикатов… ну, знаете чтобы нести расходы совместно с восемью-десятью другими людьми, хотя лошади выступают от моero имени и жокей одет в мои цвета.

– Да, я заметил.

– Дело в том, что… я незнаком со всеми остальными лично. Синдикаты организованы одним субъектом, который занимается только этим – подбирает людей и продает им лошадей.

Мне проходилось слышать о случаях, когда организаторы синдикатов покупали лошадей за небольшую сумму, а продавали членам синдиката раза в четыре дороже. Хитрый бизнес, пока еще легальный.

Эти лошади скачут хуже, чем могли бы, Сид, – сказал он без обиняков. – У меня есть сильное подозрение, что кто-то в синдикате определяет, как они должны пройти. Не согласитесь ли вы выяснить это для меня? Аккуратно и без шума?

– Конечно, сделаю, что можно, – сказал я.

– Отлично, – удовлетворенно произнес он. – У меня не было сомнений, что вы согласитесь. Я захватил для вас фамилии членов синдикатов. – Он вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.

– Я займусь этим делом, – пообещал я

Проходя мимо Джорджа Каспара, разговаривавшего с каким-то мужчиной, я вежливо пожелал хороших скачек, как принято и таких случаях, а он кивнул головой и бросил: «Привет, Сид».

Считая разговор законченным, я продолжал идти к выходу.

– Сид! – окликнул он меня, повысив голос.

Я обернулся. Он сделал знак, чтобы я подошел.

Хочу познакомить тебя с Тревором Динсгейтом, – сказал Джордж.

Я пожал протянутую руку: белоснежная манжета, золотая запонка, гладкая бледная кожа, слегка влажная, ухоженные ногти, на маленьком пальце золотой перстень с ониксом.

– Ваш победитель? – спросил я. – Поздравляю.

– Вы знаете, кто я?

– Тревор Динсгейт?

– И все?

Я впервые видел его совсем рядом. Влиятельные люди часто имеют привычку прищуриваться, которая выдает их чувство превосходства, и он не преминул пустить ее в ход. У него были темно-серые глаза, черные, тщательно причесанные волосы и тонкие губы, что как нельзя лучше согласуется с решительным характером.

– Ну же, Сид, – сказал Джордж Каспар, видя, что я заколебался. – Я предупредил Тревора, что ты все знаешь.

Я взглянул на него, но мне удалось прочитать на его жестком обветренном лице желание подразнить. Для многих моя новая профессия была просто игрой. В данном случае я не видел причин отказаться от прыжка через подставленный обруч

– Букмекер? – сказав я предположительно и, обращаясь непосредственно к Тревору Дннсгейту, добавил: – «Билли Боунз»?

– Что я вам говорил! – воскликнул Джордж, очень довольный.

Тревор Динсгейт отнесся к моему ответу философски. Он не пытался вызвать меня на дальнейший разговор, который мог принять менее дружелюбный характер. Говорили, что его настоящее имя – Шаммок. Тревор Шаммок из Манчестера был наделен от рождения острым умом, на пути к корысти сменил фамилию и многих друзей.

Проникновение Тревора Динсгейта в высшие сферы ознаменовалось приобретением старой, но близкой к краху фирмы «Билли Боунз». За последние несколько лет фирма «Билли Боунз» стала крупной компанией.

Мы поговорили о его жеребце, выигравшем забег. Потом настало время идти смотреть третий заезд.

– Как Три-Нитро? – спросил я у Джорджа, когда мы на правились к двери.

– Отлично, – сказал ом. – В превосходной форме.

Мы расстались, и я провел остаток дня без особого толка, наблюдая за скачками, а когда собрался уходить, у выхода меня остановил служащий ипподрома.

– Вам записка, мистер Холл.

Он протянул мне ничем не примечательный конверт. Я сунул его в карман и направился к своей машине. Сел в нее. Вынул конверт, вскрыл и прочитал:

«Сид!

Я был занят весь день, ко мне надо вас повидать. Не могли бы вы встретиться со мной в чайной комнате ресторана после окончания последнего заезда?

Лукас Уэйнрайт.»

Мысленно выругавшись, я двинулся обратно через стоянку автомашин, вошел в ворота и направился к ресторану. Время ланча истекло, и теперь подавали сандвичи и кондитерские изделия. Капитана Лукаса Уэйнрайта, директора Службы безопасности Жокейского клуба, не было видно.

Я бесцельно бродил по ресторану, пока в конце концов он не вбежал, запыхавшись, взволнованный и смущенный.

– Извините, Сид. Здесь мы можем посидеть спокойно, никто нам не помешает, в баре всегда слишком много пароду.

Он повел меня к столику и жестом пригласил сесть.

– Вот что, Сид, могли бы вы взяться за одну работу для нас?

В этом весь капитан Уэйнрайт – сразу к делу.

– «Для нас» – это для Службы безопасности?

– Да.

– Официальное поручение? – спросил я удивленно. Сотрудники Службы безопасности в общих чертах знали, чем я занимался в последнее время, и не возражали против моей деятельности, но я не мог себе представить, что они одобряют ее. В известном смысле я действовал на их территории и наступал им на ноги.

Лукас барабанил пальцами по столу.

– Неофициальное, – сказал он. – Моя личная просьба.

Поскольку Лукас Уэйнрайт сам был главной фигурой в Службе безопасности, которая проводила расследования и была дисциплинарным органом Жокейского клуба, даже его неофициальную просьбу можно было считать веской и обоснованной.

– Какого рода работа? – спросил я.

– Имейте в виду, Сид, все это только между нами. Никто из вышестоящих лиц не дал разрешения привлекать вас к этому делу.

– Понятно, – сказал я. – За меня можете не беспокоиться.

– Поскольку я не уполномочен, то не могу обещать вам никакого вознаграждения. Единственное, что я могу предложить – это свою помощь, если вы когда-либо будете в ней нуждаться. И разумеется, если это будет в моих силах.

– Ваше содействие может оказаться поважнее денег – сказал я.

Казалось, он испытал чувство облегчения.

– Вот и прекрасно. Итак… все это нескладно. Щекотливое дело. Я прошу вас провести… очень осторожно расследование м-м… поведения… одного из наших людей.

Вопарилось молчание. Наконец я спросил:

– Вы имеете в виду одного из ваших? Службы безопасности?

– Боюсь, что да.

– В чем он подозревается?

У него был совсем несчастный вид.

– Взяточничество. Поборы. Что-то в этом роде.

– Хм. правильно ли я вас понял? – спросил я. – Вы предполагаете, что один из ваших молодцов может собирал дань с мошенников, и хотите, чтобы я вывел его на чистую воду?

– Именно так.

– Почему же вы сами не проведете расследование? Просто поручите это кому-нибудь другому из вашей службы.

– Да, конечно. – Он откашлялся. – Но есть ряд трудностей. Если я ошибаюсь, то не хочу, чтобы здесь стало известно о моих подозрениях. Это было бы чревато очень большими неприятностями. А если я прав – боюсь, что так оно и есть, – мы, то есть Жокейский клуб хотели бы иметь возможность принять свои меры без шума. Публичный скандал, в котором оказалась бы замешана Служба безопасности, мог бы пагубно отразиться на скачках.

Я подумал, что это небольшое преувеличение, но он был прав.

– Речь идет, – сказал он, вздыхая, – об Эдди Ките.

Вновь наступила долгая пауза. В иерархии, существовавшей в ту пору в Службе безопасности, самый высокий пост занимал Лукас Уэйнрайт, а на ступеньку ниже находились два его заместителя, оба – отставные высокие полицейские чины. И одним из них был бывший старший инспектор Эддисон Кит.

Эдди Кит… крупный мужчина, внешне грубовато-добродушный, любящий похлопать по плечу своей увесистой лапой. Обычно говорит громко, с ярко выраженным суффолкским акцентом. Роскошные усы соломенного цвета, немного более темные пушистые волосы. Я иногда подмечал в его взгляде холодный и беспощадный блеск. Нечто вроде солнечного блика на льду у расщелины – красиво, но таит неожиданные ловушки. В его духе было защелкнуть наручники с жизнерадостной улыбкой. Таков Эдди Кит. Но взяточничество, поборы? Никогда бы не подумал.

– А какие у вас данные? – наконец проговорил я.

Лукас Уэйнрайт сказал:

– Четыре из проведенных им за последний год расследований дали неверные результаты.

Я удивленно моргнул.

– Но это неубедительно.

– Если бы я был уверен, я бы не обращался к вам.

– Да, действительно. – Я подумал. – А какого рода расследованиями он занимался?

– Все они касались синдикатов. Он выяснял, что представляют собой люди, желающие образовать синдикат, и можно ли допустить, чтобы они владели лошадьми. Надо было убедиться что эти люди не проходимцы, проникающие на скачки с черного хода. Эдди представил положительные доклады по четырем организованным синдикатам, тогда как на самом деле в каждом из них был один или несколько пайщиков, которых мы бы не пропустили. На прошлой неделе я расспрашивал одного типа, обвинявшегося в применении допинга. Он был донельзя зол на группу лиц, которая, как он заявил, предала его. И со злорадством сообщил, что эти люди под вымышленными фамилиями владеют лошадьми. Он назвал их, и я проверил – оказалось, что на все четыре синдиката, в которых они участвуют, Эдди дал «добро».

– Надеюсь, – сказал я неторопливо, – что это не синдикаты, возглавляемые лордом Фрайерлн?

У него был подавленный вид.

– Боюсь, что именно они. Лорд Фрайерлн сказал мне сегодня, что он просил вас заняться этим делом. И это лишь укрепило меня в намерении самому обратиться к вам. Но я хочу, чтобы все было шито-крыто.

– И он тоже, – успокоил я Уэйнрайта. – Мог бы я ознакомиться с докладами Эдди? Или с копиями? И получить вымышленные и настоящие фамилии нежелательных лиц?

– Я позабочусь, чтобы вам их дали. – Он посмотрел на часы и встал. К нему вернулась привычная быстрота движений, – Я знаю, что незачем повторять… Но, пожалуйста, никому ни слова.

Я позвонил по телефону в общеобразовательную школу Северного Лондона и попросил позвать Чико Барнса.

– Он ведет урок дзюдо, – ответил нелюбезный голос.

– У него урок кончается примерно в это время.

– Подождите.

Я ждал, следуя в машине в сторону Лондона: правая рука на руле, левая на трубке телефона. Машина была специально переделана для управления одной рукой.

– Алло!

Голос Чико, жизнерадостный, звучный, даже одним этим словом выразил его в общем непочтительное отношение ко вселенной.

– Хочешь работу? – спросил я.

– Ага. – Его ухмылка словно перенеслась ко мне по телефонной линии. – Всю прошлую неделю я умирал от скуки.

– Можешь приехать ко мне домой? Я буду тебя ждать. Могу заехать за тобой в школу… скажем… через полтора часа. О'кэй?

– Конечно, – сказал он

Напарником Чико был незаменимым: веселый, изобретательный, упорный и очень сильный, хотя многие этого не подозревали. Они слишком поздно обнаруживали, что молодой, тонкий Чико с его мальчишеской ухмылкой мог с легкостью перекинуть через плечо мужчину весом в двадцать стоунов^[3].

Чико выскочил из вращающихся стеклянных дверей школы, сел в машину, широко улыбнулся и сказал:

– Сразу за углом есть пивнушка с премиленькой барменшей.

Я покорно въехал на стоянку возле пивной и прошел с ним в бар. Девушка, отпускавшая напитки, действительно была очень славная – «все при ней», как выразился Чнко, – и встретила его с явной симпатией. Мы уселись возле стены, и Чико приложился к своей кружке с пивом.

– Это что, чистый апельсиновый сок? – кивнул он на мой стакан.

– Сегодня мне весь день приходилось пить.

– Так куда я должен отправиться? И что надо сделать? – спросил он.

– В Ньюмаркет. Походить по пивным.

– Неплохо.

– Тебе надо найти некоего Пэдди Янга. Он работает старшим конюшим у Джорджа Каспара. Узнай, какую пивную он посещает, и постарайся завязать с ним разговор. Нам надо узнать, где в настоящее время находятся три лошади, которые раньше были на его конюшне.

– Мало ли что нам надо.

– У него не может быть причин не сказать тебе об этом, по крайней мере, я так думаю.

Чико посмотрел на меня.

– Почему ты не спросишь самого Джорджа Каспара? Было бы проще, а?

– В данный момент я не заинтересован в том, чтобы Джордж Каспар знал, что мы расспрашиваем о его лошадях. Речь идет о Бетезде, Глипере и Зингалу.

На следующий день в обед Чико позвонил из Ньюмаркета.

– Я нашел его. Он заскочил сюда, чтобы пропустить стаканчик. Пивная почти рядом с конюшней, очень удобно. Если я правильно понял то, что он сказал, – а у него такой ирландский акцент, говорить с Пэдди все равно что с иностранцем, – смысл его слов сводится к тому, что все три лошади отправлены на разные коневодческие фермы.

– Ему известно, куда?

– Естественно. Бетезда отправлена на ферму Гарви в Глостере, а два жеребца – в какое-то место недалеко от Ньюмаркета, которое Пэдди Янг называет Трейсиз – во всяком случае, так мне послышалось.

– Ферма Трейса, – поправил я. – Генри Трейса.

– Правда? Тогда, может быть, ты разберешь еще кое-что, например, что у Глинера был тритес, у Зингалу – вирус и что Бразерсмит с ходу забраковал обоих.

Я попытался мысленно произнести «у Глинера был тритес» с ирландским акцентом и пришел к выводу, что у Глинера был артрит. Это звучало гораздо более правдоподобно. Я сказал Чико:

– …И забраковал их Бразерсмит. Попробуй узнать – этот тип Бразерсмит, случайно, не ветеринар ли Джорджа Каспара, и если да, поищи его в телефонной книге и запиши номер телефона и адрес.