Текст книги "Искатель. 1989. Выпуск № 06"

Автор книги: Евгений Лукин

Соавторы: Любовь Лукина,Николай Полунин,Дик Френсис,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

– Привяжи выше локтя, кретин, – рассердился Тревор Дннсгейт, – иначе эта штука отвалится.

Тот, которого он отругал, сделал, как ему велели, туго завязал узел и, как бы невзначай, поднял толстую железяку, похожую на лом, и стоял, сжимая ее в руке, – наверное, опасался, что каким-то образом я могу освободиться от пут и напасть на него.

Лом… Тошнотворный страх внезапно охватил меня, и по телу поползли мурашки. Однажды другой негодяй, который знал, что для меня страшнее всего, ударил кочергой по моей левой покалеченной руке – тогда-то я и лишился ее. Я оплакивал потерю и испытывал бесчисленные муки, но до этого жуткого момента не отдавал себе отчета, как дорожил тем, что осталось от руки. Мышцы, которые давали импульс электродам, по крайней мере, создавали иллюзию действующей руки. Если их повредят, я лишусь и этого.

– Вам это не нравится, мистер Холли? – спросил Тревор Динсгейт.

Я снова повернул голову в его сторону. Его голос и лицо выражали торжество, удовлетворение и даже что-то, похожее на чувство облегчения.

Я молчал. Он отдал дружкам новый приказ.

– Развяжите у него веревку на груди. И смотрите, осторожно. Придерживайте веревки на его руках.

Они развязали узел и сняли веревку с груди. Это нисколько не увеличило моих шансов на избавление. Все они слишком преувеличивали мою способность бороться.

– Лягте, – сказал мне Динсгейт и, поскольку я не исполнил его приказ, кивнул своим напарникам. – Уложите его. Я не хочу вас убивать, – сказал он. – Мне нельзя рисковать. Но если я не убью вас, мне придется заткнуть вам рот другим способом. Раз и навсегда.

Если он меня не убьет, тогда непонятно, как это ему удастся. Но мне просто не хватало фантазии.

– Отведите его руку в сторону, – сказал он.

Мою руку сильно потянули.

– Не эту, идиот, – сказал Тревор Динсгейт, – правую.

Стоявший справа от меня со всей силы потянул веревку, пока не отвел руку перпендикулярно телу.

Тревор Динсгейт шагнул ко мне и опустил вниз ружье. Черные отверстия стволов были направлены на запястье моей правой руки. Он не спеша опустил ружье еще на дюйм. Оно коснулось моей кожи и прижало руку к соломе, покрывавшей пол. Я почувствовал, как металлические края стволов давят на кости, нервы и сухожилия моей здоровой руки. Послышался щелчок взведенного спускового крючка. Одного выстрела достаточно, чтобы разнести на кусочки мою руку.

Меня стало мутить, все тело взмокло от пота.

Что бы ни говорили, я точно знаю, что такое страх. Не страх перед лошадью, скачками, падением или обычной физической болью. Страх перед унижением, безнадежностью и полным бессилием… Но я инстинктивно старался, чтобы он не отразился на моем лице.

Прошло несколько долгих, мучительных секунд. Наконец он глубоко вздохнул и сказал:

– Как видите, я мог бы выстрелом оторвать вам руку. Проще простого. Но, возможно, я этого не сделаю. Во всяком случае, сегодня. – Он помолчал. – Вы меня слышите?

Я едва заметно кивнул. Мой взгляд не отрывался от ружья.

Он снова заговорил – тихо, серьезно, придавая вес каждой фразе:

– Вы можете обещать мне, что отступитесь? Что больше не будете предпринимать ничего против меня ни в какой форме, никогда? Завтра утром вы отправитесь во Францию и пробудете там, пока не закончатся скачки на приз «Две тысячи гиней». После этого можете делать, что угодно. Но если вы нарушите обещание… помните, вас легко отыскать. Я найду вас и избавлю от правой руки. Я это сделаю, можете не сомневаться. Раньше или позже – не имеет значения. Вам ясно?

Я снова кивнул. Ружье, давившее на мою руку, казалось мне раскаленным. Только не это, твердил я мысленно. О боже, не допусти этого.

– Обещайте. Скажите, что обещаете.

Я с трудом сглотнул. Голос у меня был глухой и осипший.

– Обещаю.

– Вы оставите это расследование?

Снова наступило молчание. Мне казалось, что оно тянется уже сто лет. Наконец он отвел ружье. Вынул патроны. Я почувствовал тошноту.

Он опустился на колени в своем дорогом костюме рядом со мной и пристально всмотрелся в мое лицо. Я изо всех сил старался, чтобы оно осталось неподвижным и глаза не выдали моего состояния. Предательский пот струился по моей щеке. Он кивнул с мрачным удовлетворением.

– Я знал, что этого вы не выдержите. Не сможете примириться с потерей второй руки. Нет надобности убивать вас.

Он встал на ноги и потянулся, словно сбрасывая внутреннее напряжение. Потом начал шарить по карманам, вытаскивать различные вещи.

– Вот ваши ключи. Ваш паспорт. Ваша чековая книжка. Кредитные карточки.

Он положил их на тюк соломы. И сказал тем двоим:

– Развяжите его и отвезите в аэропорт. В Хитроу.

Я улетел в Париж и оставался там, не имея никакого желания или сил ехать куда бы то ни было еще. Я пробыл в гостинице при аэропорте шесть дней, не выходя из комнаты, и провел большую часть времени, сидя у окна и наблюдая, как садятся и взлетают самолеты. Нетрудно убедить себя, что у меня не было иного выхода, как дать Динсгейгу обещание, которого он требовал. Но я не мог уйти от осознания того факта, что, когда молодчики Динсгепта высадили меня в Хитроу и тут же укатили, я по собственной воле купил билет, проторчал до посадки в зале ожидания, а затем сел в самолет.

Шли дни, а разлад в моей душе, казалось, не ослабевал, а усиливался. Какая-то часть моего «я» продолжала действовать автоматически, я двигался, разговаривал, заказывал кофе, ходил в ванную комнату. Другая часть, которая была более значима, испытывала смятение, тоску.

Отчасти беда состояла в том, что я слишком хорошо знал свои слабости. Знал, что если бы не моя проклятая гордость, то я не был бы так убит тем, что утратил ее.

С этим я тоже не мог примириться.

В среду я подумал о Ньюмаркете. О Джордже Каспаре, который повел Три-Нитро на проверку, нашел его в превосходном состоянии и решил, что на этот раз осечки быть не может.

О Розмари, мечтающей о победе Три-Нитро и уверенной в его поражении. О Треворе Динсгейте, который был вне подозрений и действовал незаметно, как крот, каким-то образом загубив лучшего жеребца в королевстве.

Я мог бы помешать ему, если бы постарался.

На шестой день, в четверг утром, я спустился в холл и купил английскую газету.

Скачки на приз «Две тысячи гиней» состоялись, как положено.

Три-Нитро стартовал бесспорным фаворитом и пришел к финишу последним.

Я оплатил счет и отправился в аэропорт. Мне очень хотелось скрыться. Но от себя не скроешься.

Я подумал, что то, чего я лишился, может быть, еще хуже, чем потерять руку. Руку можно заменить приспособлениями, которые выглядят вполне сносно. Но если у тебя разлад с собой, как можно существовать после этого?

Мне потребовалось намного времени, отравленного одиночеством, чтобы купить билет в Хитроу.

Самолет приземлился в полдень. Я взял такси и поехал домой.

В холле, на лестнице, на площадке все выглядело как обычно и в то же время было совсем другим. Я вставил ключ в замок, повернул его и вошел в квартиру. Я был уверен, что в ней никого нет, но еще до того, как захлопнуть дверь, послышался шорох в гостиной и затем голос Чико: «Это вы, адмирал?»

С адмиралом Чарлзом Роулендом, отцом моей бывшей жены, я сохранил прочную дружбу.

Чико вышел из гостиной. На лице его после некоторой борьбы с другими чувствами застыло удивление.

– Давно пора, – наконец изрек он.

– Я послал тебе телеграмму.

– Разумеется. Она здесь, на полке, на самом видном месте. «Уезжай Ньюмаркета возвращайся домой тчк буду отсутствовать несколько дней позвоню». Что это за телеграмма? Отправлена из Хитроу утром в пятницу. Ты устроил себе каникулы?

– Ага.

– Ты укатил без зарядного устройства. Ты его не оставляешь, даже когда уезжаешь на один день. Запасные батарейки все на месте. Ты не мог двигать рукой в течение шести дней. Кроме того, ты не взял ни одежды, ни бритвы.

– Я жил в гостинице. У них есть одноразовые бритвы.

– Что будем есть? Я умираю с голоду. Тосты с сыром?

– Прекрасно.

Он пошел в кухню. Я вынул севшую батарейку из протеза и вставил новую. Пальцы разжались и сжались, как в прежние времена. Мне их не хватало больше, чем я предполагал.

Чико принес тосты с сыром. Он ел свой, я же только смотрел. Лучше бы съесть, подумал я, но у меня не было сил.

Чико взглянул на часы.

– Пора идти учить маленьких разбойников перебрасывать бабушек через плечо. Да, Сид, пока я не забыл. Лукас Уэйнрайт хочет тебя видеть, он звонил четыре раза. И Розмари Каспар вопила так, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. В блокноте у телефона все записано. Ну, пока. Вернусь позднее.

Когда Чико возвратился с урока дзюдо, он снова начал выпытывать где я был.

– Ладно, – сказал Чико наконец, ничего не добившись от меня, – играй в молчанку, посмотрим, чем это кончится. Где бы ты ни побывал, тебе было плохо – по тебе это заметно. И если будешь все держать в себе, легче не станет. – Помолчав, он заговорил другим тоном: – Три-Нитро все-таки испортили перед вчерашними скачками на приз «Две тысячи гиней», и теперь конюшни Джорджа Каспара выворачивают наизнанку… Выходит, Розмари оказалась не такой чокнутой, как мы думали! Как, по-твоему, нм удалось это сделать?

– Не знаю.

– Я ходил смотреть галоп в субботу утром, – сказал он. – Да, да, знаю, что ты послал телеграмму, чтобы я уехал. Но я договорился с одной болтливой куколкой и поэтому остался. Она работает у Джорджа Каспара.

Новый, запуганный Сид Холли не хотел даже слушать.

– У Каспара в среду весь день стоял гвалт, – продолжал Чико. – Он начался во время завтрака, когда Инки Пул явился и сказал, что Сид Холли задавал вопросы, которые ему, Инки Пулу, не понравились.

Он замолчал, чтобы посмотреть, какое впечатление произведут его слова. Я не ответил.

– Потом появился ветеринар Бразерсмит и, услышав, как возмущается Инки Пул, сказал, что Сид Холли приходил и к нему и тоже задавал вопросы о тех же лошадях, о которых говорил Инки Пул: о Бетезде, Глинере, Зннгалу. Еще хотел узнать, как с сердцем у Три-Нитро. По словам моей куколки, Джордж Каспар орал так, что слышно было и Кембридже. Он совсем ополоумел из-за этих лошадей.

Тревор Динсгейт, подумал я бесстрастно, завтракал у Джорджа Каспара и слышал каждое слово.

– Позже они проверили, как дела на коневодческих фермах – у Гарви и Трейса, и узнали, что ты побывал и там. Моя куколка сказала, что тебя крыли почем зря.

Я потер лицо рукой.

– А твоя куколка знает, что ты работаешь со мной?

– За кого ты нас принимаешь? Конечно, нет.

– Что еще она сказала?

– Розмари, сказала она, приставала к Джорджу Каспару, чтобы он изменил распорядок утреннего галопа в субботу, пилила его весь четверг и всю пятницу, и Джордж Каспар прямо лез на стену. На следующее утро я наблюдал галоп. Твои фотографии очень пригодились. Сотни этих чертовых лошадей… Кто-то показал мне, какие из конюшен Каспара, и тогда я узнал Инки Пула, хмурого, как на фото, так что я уже не спускал с него глаз и крутился там. Когда очередь дошла до Три-Нитро, началась суматоха. С него сняли седло и надели другое, поменьше, и Инки Пул ездил на нем.

– Что мы будем делать? – наконец спросил Чико.

– Ничего… Мы вернем Розмари ее деньги и подведем черту.

– Постой-постой, – воскликнул Чико. – Но ведь лошадь испортили! Ты знаешь, что это так.

– Меня это больше не касается.

Мне хотелось, чтобы он перестал смотреть на меня. У меня было одно желание – спрятаться.

Раздался громкий и продолжительный звонок в дверь.

– Нас нет, – сказал я, но Чико пошел открывать.

Розмари Каспар промчалась мимо него через прихожую в гостиную. Она была в дикой ярости. Ни шарфика, ни парика, ни изысканной вежливости.

– Ага, вы здесь, – прорычала она грозно, – я знала, что вы отсиживаетесь дома. Когда я звонила, ваш друг все время твердил, что вас нет, но я была уверена, что он врет.

– Меня здесь не было.

– Вас не было там, где вы должны были быть, то есть в Ньюмаркете. За это я вам заплатила. И я предупредила, что Джордж не должен знать, что вы расспрашиваете людей, но ему стало известно об этом, и с тех пор у нас сплошные скандалы. К тому же Три-Нитро опозорил нас на скачках. И во всем виноваты вы, черт бы вас побрал! Верните мои деньги.

– Вас устроит чек? – спросил я.

– Значит, вы признаете, что ничего не смогли сделать?

После маленькой паузы я сказал «да». Потом выписал чек,

– Почему вы все время были уверены, что на Три-Нитро идет охота? – спросил я.

– Не знаю. Просто чувствовала, что так случится. Я боялась этого много недель… Иначе я не была бы в таком состоянии и не решилась бы обратиться к вам. Могла не трудиться…

– Розмари… – пробормотал я с бесполезным сочувствием.

– Бразерсмит утверждает, что он схватил инфекцию. Чушь! Три-Нитро вышел на старт – просто красавчик, и когда до этого проходил парадный круг – тоже все было в порядке. А во время скачки он вдруг повернул назад, а когда закончил… он вернулся… в полном изнеможении.

Я оторвал чек и дал ей, Розмари резко повернулась и ушла.

– Сид? – окликнул меня Чико.

– Я думаю, пора завязывать с такой работой, – сказал я.

– Охота тебе обращать внимание на то, что она сказала, – возразил он. – Ты не можешь бросить эту работу. У тебя слишком хорошо получается. Вспомни, какие сложные дела ты распутал. Только потому, что один раз не получилось…

Я тупо смотрел на него.

– Ладно, Сид, если на сегодня все, я ухожу… И… Э-э,. будь здесь завтра, хорошо?

– Да.

Я стоял в гостиной, ухватив свою слабую руку выше локтя целой, подвижной правой рукой, как я часто делал, чтобы поддержать ее, думал с отчаянием, что не должен допустить чтобы страх победил меня.

Лукас Уэйнрайт позвонил на следующее утро.

– Есть какие-нибудь сдвиги? – спросил он тоном, каким, наверное, говорил с подчиненными, когда был морским офицером.

– Боюсь, – сказал я с сожалением, – что потерял те выписки, которые делал. Мне придется снова заняться этим.

– О, господи! – Он был недоволен. Я не сказал ему, что выписки пропали потому, что меня ударили по голове и я уронил конверт, в котором они находились, в сточную канаву. – Ну, тогда приезжайте немедленно, Эдди придет только после обеда.

Папки были уже приготовлены у него в кабинете, и я уселся за тот же стол, что и в первый раз, и снова выписал все, что мне было нужно.

– Сид, вы не будете слишком тянуть?

– Все внимание этому вопросу, – пообещал я, – начиная с завтрашнего дня. Завтра после обеда выеду в Кент.

– Хорошо. – Он встал, как только я вложил выписки в новый конверт, и ждал, пока пойду к выходу.

Я трусливо помедлил и заговорил прежде, чем осознал, следует говорить об этом или нет.

– Капитан, помните, вы сказали, что, может быть, заплатите мне за эту работу не деньгами, а тем, что окажете помощь, если она мне понадобится?

– Конечно, помню. Но вы еще не выполнили работу. Как-то помощь?

– М-м… ничего особенного. Совсем пустяк. – Я достал бумажку и протянул ему. Подождал, пока он прочтет то немногое, что на ней было написано. Я испытывал такое ощущение, будто подложил мину и сейчас сам наступлю на нее.

– Почему бы и нет, – сказал он, – если вы этого хотите. Но скажите, вы обнаружили что-то, о чем нам следует знать?

– Вам будет известно об этом, как только я сам выясню, если сделаете то, что здесь написано, – ответил я, кивнув головой на бумажку. – Единственное, о чем я прошу, не называйте моего имени. Не говорите, что это была моя идея, никому. Я… м-м… Ваше поручение может привести к тому, что меня убьют.

Мы пожали руки, и я покинул его кабинет, унося конверт.

Через некоторое время у меня появился Чико с пакетом рыбы и жареного картофеля. Он положил все это на тарелки, и мы принялись за еду.

– Я вижу, ты снова вернулся к жизни.

– Временно.

– Тогда стоит поработать, пока ты с нами.

– Синдикаты, – сообщил я и рассказал ему о злополучном Мейсоне, которого послали с тем же поручением и которому повредили черепушку. – Начнем сегодня?

– Конечно – Он задумчиво молчал, облизывая пальцы. – Ты говорил, что нам за это не будут платить?

– Не деньгами.

– Почему бы нам не заняться лучше расследованиями для страховых компаний? Прекрасная спокойная работа с гарантированной оплатой.

– Я обещал Лукасу Уэйнрайту, что займусь синдикатами.

Он пожал плечами.

– Ты босс.

– Мы потом компенсируем.

– Значит, ты решил продолжать?

Я ответил не сразу.

– Да-да. Сперва займемся синдикатами. А там видно будет. «Потом я буду знать. – подумал я. – Почувствую нутром, что делать. Если больше не смогу входить в клетки к тиграм, то мы конченые люди. Не только один из нас – мы оба».

Первый синдикат в списке Лукаса состоял из восьми человек, трое из которых во главе с Филипом Фрайерли зарегистрированы как владельцы.

– Нам надо расследовать не зарегистрированных владельцев, – сказал я, – а всех остальных.

Мы ехали на моей машине через Кент в Танбридж-Уэллс, родной город некоего Питера Реммилиза, который являлся, как сказал Лукасу Уэйнрайту его осведомитель, фактически инициатором всех четырех сомнительных синдикатов, хотя его имя нигде не фигурировало.

– Мейсон, – сказал я как бы между прочим, – подвергся нападению и был брошен на улице в Танбридж-Уэллсе, потому что его сочли мертвым. Чико, ты не хочешь вернуться обратно?

– У тебя дурные предчувствия?

Помолчав, я ответил «Нет» и быстрее, чем нужно, сделал крутой поворот.

– А этот Рэммилиз, – сказал Чико. – Что это за человек?

– Я его не знаю, но много слышал о нем. Он фермер, но нажил кучу денег на махинациях с лошадьми. Жокейский клуб не желает, чтобы он стал зарегистрированным владельцем, и на многие ипподромы его вообще не пускают.

Найти ферму Питера Рэммилиза не составляло труда. Мы увидели большой жилой дом, современный деревянный блок конюшен и огромный амбар.

Ни души. Мы вышли из машины. Не успели сделать несколько шагов в сторону дома, как из дверей амбара во двор выбежал мальчуган лет семи и остановился перед нами, запыхавшись.

– «Скорая» приехала?

Он посмотрел мимо меня, на мой автомобиль, и его Мордашка скривилась от разочарования. Слезы текли по его лицу.

– Что случилось? – спросил я.

– Я вызвал «Скорую»… уже давно.

– Мы можем помочь, – сказал я.

– Там мама, – произнес он. – Она лежит и не просыпается.

– Идем, покажи нам.

Это был крепыш с каштановыми волосами и карими глазами, Он побежал к амбару, и мы, не теряя времени, пошли за ним. Войдя внутрь, мы сразу поняли, что это не обыкновенный амбар, а закрытый манеж для верховой езды размером примерно двадцать метров в ширину и тридцать пять в длину. Свет проникал через крышу. Пол от стены до стены был покрыт толстым слоем коричневых стружек, которые пружинили и поглощали звуки, – здесь удобно было объезжать лошадей.

По манежу вкруговую скакали лошадь и пони. На стружках, скрючившись, лежала женщина.

Мы с Чико подбежали к ней. Женщина была довольно молода. Она лежала на боку, лицом вниз, без сознания. Дыхание едва угадывалось, но пульс бился сильно и ритмично.

– Сходи позвони еще раз, – сказал я Чико.

– А не перенести ли ее?

– Нет… вдруг у нее перелом.

Он повернулся и побежал к дому.

– Она жива? – с тревогой спросил малыш. – Бинго встал на дыбы, она упала, и, по-моему, он ударил ее по голове.

– Тебя как зовут?

– Марк.

– Так вот, Марк, насколько я могу судить, у твоей мамы все будет в порядке. А ты молодец, смелый мальчик.

Я опустился на колени возле его матери и убрал ее волосы со лба. Женщина слегка застонала, и веки ее дрогнули. Она начинала приходить в себя. Мальчик, видимо, успокоился и с готовностью рассказал мне, что его папа уехал до завтрашнего утра, и на ферме остались только они с мамой.

Чико вернулся и сообщил, что «скорая» выехала. В то время как он с Марком оберегали пострадавшую, я одну за другой поймал лошадей и привязал их вожжами к кольцам, вделанным в стену.

«Скорая» приехала, но Марк снова разволновался, когда санитары погрузили его мать в машину и собрались уезжать. Он хотел ехать с ней, но санитары не соглашались взять его одного. Я сказал Чико:

– Отвези его в вольницу… Езжай следом за «скорой». А я осмотрю дом. Его отец не вернется до завтрашнего дня.

– Весьма удобно, – иронически заметил он, посадил ребенка в мою машину и выехал на дорогу.

Я вошел в дом через отпертую дверь так уверенно, как будто был приглашен. Ничего не стоит войти в клетку тигра, когда тигр отсутствует.

Это был старый дом, полный всевозможных дорогих украшений, которые меня просто угнетали. Яркие ковры, огромная стереосистема, настольная лампа в виде золотой нимфы и глубокие кресла, обитые материей в черных, и блекло-зеленых зигзагах.

Нарочитый порядок в кабинете заставил меня остановиться и задуматься. Ни один из торговцев лошадьми, с которыми я когда-либо сталкивался, не складывал свои гроссбухи и бумаги такими аккуратными прямоугольными стопками. А сами гроссбухи, когда я их раскрыл, содержали записи буквально до сегодняшнего дня. Я осмотрел ящики столов и картотечные шкафчики, стараясь оставить все в первоначальном виде, но не обнаружил ничего, кроме демонстрации честности. Ни один ящик или шкаф не был заперт. Похоже, подумал я цинично, что все это декорация, сооружения, чтобы сбить с толку налоговых инспекторов. Подлинные записи, если он вообще их вел, возможно, спрятаны где-то вне дома.

Я поднялся наверх. Та же немыслимая аккуратность в каждом ящике и шкафу, даже в корзине с грязным бельем, где лежала аккуратно сложенная пижама. Ни сувениров, ни старых книг, ни даже фотографий, за исключением фото Марка верхом на пони.

Я осматривал дворовые строения, когда вернулся Чико. Никаких домашних животных, кроме семи лошадей на конюшне и двух в манеже. Никаких признаков занятий сельским хозяйством. Я пошел навстречу Чико и спросил его, куда он дел Марка.

– Медсестры пичкают его булочками с вареньем и пытаются дозвониться до его папаши. Мать пришла в себя и разговаривает. Как твои успехи? Ты поведешь машину?

– Нет, веди ты. – Я сел рядом с ним. – Этот дом – самый подозрительный образчик полного отсутствия каких-либо данных о прошлом.

– Даже так?

– Угу, И ни малейшего намека на связь его хозяина с Эдди Китом.

– Значит, зря съездили.

– Марку повезло.

Имение Хайалейн-парк имело величественный вид. Двери дома открывались для публики всего несколько раз в году, но территория парка постоянно сдавалась в аренду для проведения ярмарок, гастролей цирка и празднеств. Я заплатил за вход у ворот и припарковал машину на оцепленной веревкой стоянке. За мной въезжали другие машины к становились впритирку с моей.

Позади меня послышался голос:

– Это он?

Я обернулся и увидел в узком пространстве, между моим автомобилем и соседним, мужчину, которого я не знал, и знакомого мне мальчика.

– Да, – ответил мальчик очень довольный. – Привет!

– Привет, Марк, – сказал я. – Как поживает твоя мама?

– Я сказал, папе, что вы приезжали. – Он поднял глаза на мужчину, стоявшего рядом.

– Он описал вас, – проговорил мужчина. – Вашу руку и то, как вы умеете обращаться с лошадьми… Я быстро догадался, о ком он говорит, – его лицо и голос были жестки и в то же время осторожны, в них отражалось состояние, которое я теперь научился распознавать: нечистая совесть перед лицом неприятностей. – Мне не правится, что вы суете нос в мои дела.

– Вас не было дома – ответил я кротко.

– Да, и мальчик оставил вас там одного.

Это был жилистый человек лет сорока, на котором крупными буквами были начертаны дурные намерения

– Я и вашу машину узнал, – гордо заявил Марк. – Папа говорит, что я умный.

– Дети наблюдательны, – ехидно сказал отец,

– Мы ждали, пока вы не вышли из дома, – объяснил Марк. – И ехали вслед за вами всю дорогу. – Он сиял, приглашая меня включиться в увлекательную игру. – Это наша машина рядом с вашей. – Он похлопал по темно-бордовому «даймлеру». – Папа обещал, – продолжал весело щебетать Марк, – показать мне здесь все, пока наши друзья покатают вас на нашей машине.

Отец сердито покосился на мальчика – он не ожидал, что тот так сразу все выложит, но Марк, не заметив его взгляда, смотрел куда-то позади меня. Я обернулся. Между моей машиной и «даймлером» стояли двое. Рослые неулыбчивые типы с литыми мускулами. Кастеты и башмаки с подковками.

– Садитесь в машину, – сказал Рэммилиз, кивнув не на мою, а на свою. – Через заднюю дверцу.

Как бы не так, подумал я. Что он, принимает меня за сумасшедшего? Я слегка нагнулся, как бы повинуясь, по вместо того, чтобы открыть дверцу, обхватил Марка правой рукой, поднял и побежал. Рэммилиз закричал. Личико Марка рядом с моим было удивленным, но смеющимся. Я пробежал шагов двадцать, неся его, потом опустил на землю, двинулся от автомобилей в сторону толпы в центре ярмарки.

Проклятье, выругался я про себя. Это была своего рода засада, которая могла сработать, если бы не Марк. Один удар по почкам, и я оказался бы в машине прежде, чем успел бы перевести дыхание. Но им нужен был Марк для того, чтобы опознать меня. Хотя им было известно мое имя, в лицо они меня не знали.

Я приблизился к арене, где ребятишки на пони преодолевали препятствия, и обернулся. Бандиты продолжали преследование.

Я шел, огибая круг, натыкаясь на детей, когда оборачивался, и все время видел позади себя тех двоих.

Они не похожи на наемников, которых подослал Тревор Динсгейт, подумал я. Те были неуклюжие, помельче, менее профессиональны. Эти выглядели так, как будто такого рода работа была для них постоянным источником заработка, и, несмотря на относительную безопасность, на то, что в крайнем случае я мог выйти на арену и закричать «помогите!», в них было что-то устрашающее. Наемным головорезам обычно платят по времени. Эти двое, похоже, принадлежали к категории, которая находится на окладе.

Я зашел в балаганчик, где показывали фильм об овчарках. Выйдя оттуда, я не увидел своих преследователей, повернул и тут заметил, что один из них вернулся и идет в мою сторону, внимательно осматривая каждую палатку. У него был обеспокоенный вид. Через секунду он обнаружит меня… Я торопливо огляделся и понял, что стою перед входом в шатер гадалки. Проем входа закрывал занавес из черных и белых пластиковых лент, за которыми виднелась неясная фигура. Я сделал четыре быстрых шага, раздвинул ленты и вошел. Мой преследователь прошел мимо, мельком глянув на шатер гадалки. Он смотрел вперед – значит, не видел, как я вошел. Зато гадалка меня хорошо видела, и для нее я означал заработок.

– Что желаешь, дорогой, всю жизнь или только будущее?

– М-м, право, не знаю, – пробормотал я. – Сколько времени это займет?

– Четверть часа, дорогой.

– Давайте только будущее.

Я посмотрел в окно. Часть моего будущего рыскала среди автомобилей, окружавших арену с внешней стороны, расспрашивала посетителей, те отрицательно качали головой.

– Садись на кушетку возле меня, дорогой, и дан мне левую руку.

– Придется дать правую, – ответил я рассеянно.

– Нет, дорогой, – сказала она резко, – только левую.

Меня это позабавило. Я сел и протянул ей левую руку. Она потрогала ее, посмотрела внимательно и, подняв глаза, встретилась со мной взглядом.

– Ну, что ж, дорогой, придется правую, – сказала она после паузы, – хотя для меня это непривычно.

– Рискнем, – сказал я. Мы поменялись местами на кушетке, она держала мою руку в своих теплых руках, а я наблюдал, как мой преследователь движется вдоль ряда машин.

Еще пару минут гадалка что-то говорила, но я не слушал, а только смотрел через пластиковый занавес. Наконец, мои преследователи скрылись из виду.

– Сколько я вам должен? – Она сказала, я заплатил и тихо подошел к двери.

– Будь осторожен, дорогой, – сказала она.

Я остановился в мотеле и просидел весь вечер у телевизора, а на следующий день поехал в Честер на скачки.

Я пришел на ипподром впервые с тех пор, как провел тягостную неделю в Париже, и мне казалось, что происшедшая во мне перемена должна бросаться в глаза. Но, конечно, никто не заметил того мучительного чувства стыда, которое охватило меня, когда я увидел Джорджа Каспара у входа в весовую, и никто не изменил своего отношения ко мне.

Розмари Каспар, которая шла с другой женщиной и о чем-то болтала с ней, чуть не наткнулась на меня, прежде чем мы заметили друг друга.

– Уходите! – вскричала она яростно. – Что вы здесь делаете?

Мое лицо окаменело. Это невыносимо, подумал я. Я бы не мог ничего сделать для того, чтобы их лошадь победила, даже если бы остался. И все-таки… Я всегда буду думать, что, может быть, и смог бы, если бы попытался.

– Привет, Сид! – окликнул меня кто-то. – Какой чудесный день, не правда ли?

– Действительно чудесный.

Филип Фрайерли улыбнулся и посмотрел вслед Розмари.

– Она на всех бросается после катастрофы на прошлой неделе. Бедная Розмари. Принимает все так близко к сердцу… Вы что-нибудь узнали для меня?

– Не слишком много. Для этого и приехал сюда. – Я сделал паузу. – Известно ли вам имя и адрес человека, который организовал ваши синдикаты?

– Сразу не могу сказать, – ответил он. – Видите ли, я не вел дела непосредственно с ним. Синдикаты были уже в значительной мере сформированы, когда мне предложили присоединиться. Лошади были куплены, и большая часть акций продана.

– Они использовали вас, – сказал я. – Использовали ваше имя. Респектабельный фасад.

Он грустно кивнул.

– Боюсь, что вы правы.

– Знаете ли вы Питера Рэммнлнза?

– Кого? Никогда о нем не слышал.

– Он покупает и продает лошадей, – сказал я. – Лукас Уэйнрайт считает, что это он создал ваши синдикаты и манипулирует ими, но его не пускают в Жокейский клуб и на большинство скачек.

– Вот так история! – Его голос звучал печально. – Если Лукас занимается этими синдикатами… Что, по-вашему мне следует делать, Сид?

– Я думаю, вам следовало бы продать свои акции или полностью упразднить синдикаты и вычеркнуть свое имя из списка их членов как можно скорее.

– Хорошо, я это сделаю. И в следующий раз, Сид, если соблазнюсь, я попрошу вас проверить остальных участников синдиката.

К нам, приветливо улыбаясь, подошел мужчина.

– Филип! Сид! Рад вас видеть.

Мы ответили с искренним удовольствием, ибо сэр Томас Аллестон, нынешний главный распорядитель Жокейского клуба и вообще по сути дела вершитель судеб всего скакового бизнеса, был разумным, справедливым и непредубежденным администратором. Кое-кто считал, что он подчас бывает несколько суров, но эта работенка не для мягкотелых.

– Как дела, Сид? – спросил он. – Поймал каких-нибудь крупных мошенников в последнее время?

– В последнее время никого, – ответил я грустно.

Он улыбнулся Филипу Фрайерли.

– Наш Сид натянул нос Службе безопасности, вы еще не знаете? В понедельник ко мне приходил Эдди Кит, жаловался, что мы дали Сиду слишком большую свободу действии, и просил, чтобы не разрешали ему заниматься скачками.

– Эдди Кит? – переспросил я.