332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Евгений Костюченко » Динамит пахнет ладаном » Текст книги (страница 15)
Динамит пахнет ладаном
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:30

Текст книги "Динамит пахнет ладаном"


Автор книги: Евгений Костюченко






сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Да, я согласен, – повторил Мэнсфилд твердо.

– Не ожидал услышать ничего другого, – сказал Хелмс. – Считай, что с этой секунды ты принят в команду.

– В какую команду?

– В команду победителей. Мы управляем Техасом, скоро станем править всей страной, а еще немного погодя – всем миром. Но вернемся к сегодняшним заботам. Сколько еще конвоев потребуется, чтобы отправить весь материал Майера?

Мэнсфилд, не отвечая, долго смотрел на огонек своей сигары.

– Неужели так трудно рассчитать? – удивился Хелмс.

– Я получил предупреждение, – сказал Мэнсфилд еле слышно.

– Да? От кого?

– Я получил предупреждение, – повторил он громче. – Кто-то проник в мой дом и убил мою собаку. Убил нагло. Почти на глазах всей моей охраны.

– Твою собаку? – Хелмс прищурился. – Погоди, у тебя был такой огромный волкодав…

– Не такой он был и огромный. Просто злой и дурной, – сказал Мэнсфилд с пренебрежением. – Кто-то располосовал его ножом, да так, что пес и не пикнул. У меня под окнами. Это предупреждение. Они могут и со мной такое повторить.

– Кто – они?

– Если бы я знал…

– Но ты кого-то подозреваешь? Кому ты перешел дорогу? – Хелмс махнул рукой. – Впрочем, считай, что я не задавал этого идиотского вопроса.

– Я чувствовал, что должно случиться что-то такое, – признался Мэнсфилд. – Когда поднялась шумиха с этими билетами из банка Монтаны… Ведь девчонка могла сказать, откуда у нее эти деньги. Но не сказала. Могла бы сговориться со следователями, и ее бы не держали за решеткой так долго. Она ведь не знала, что присяжные ее оправдают. Могла бы получить несколько лет за соучастие в ограблении. Но она выдумала свою историю, вместо того, чтобы спокойно сдать нас. Я чувствовал, что это неспроста. И вот теперь она на свободе. И кто-то убивает мою собаку.

Он замолчал, снова уставившись на седеющий кончик сигары.

– Ну? – спросил Хелмс. – Как ты все это объясняешь?

– Я не умею ничего объяснять. Я чувствую – и всё.

– Думаешь, тебя станут шантажировать?

– Может быть. Или еще что-нибудь…

– Ты меня удивляешь. Не думал, что ты так чувствителен, чтобы переживать из-за бед, которые еще не случились.

– Мне было бы легче, если б это уже случилось. Тогда бы я знал, что делать. А сейчас…

Хелмс откинулся в кресле, сплетя пальцы перед грудью, и несколько раз хрустнул ими.

– Ладно. Допустим, это предупреждение, – сказал он, наконец. – Я уважаю твои чувства. Всем нам приходится сталкиваться с непонятными явлениями. Но причем тут Майер? Почему ты заморозил поставки?

– Потому что теперь о них может знать кто-то еще. И уже наверняка знает. И этот «кто-то» может устроить всем нам веселую жизнь. Если конвой будет перехвачен, полиция придет ко мне, а не к Майеру!

Хелмс укоризненно покачал головой:

– Зеб, ты забыл, где живешь? Тебе не следует бояться полиции.

– Но есть еще рейнджеры! Есть федеральный маршал! Мои враги могут натравить их на меня! Или нанять каких-нибудь ищеек из сыскного агентства!

– Это – фантазии, – мягко сказал Хелмс. – Снова фантазии. Зеб, давай вернемся в реальный мир. Оглянись – вокруг ни рейнджеров, ни дотошных парней из агентства Пинкертона. Этим реальным миром управляют реальные люди. И эти люди – мы с тобой. Честное слово, мне уже кажется, что я разговариваю не с Зебом Мэнсфилдом, а с кем-то другим! Пароход должен отойти от причала в назначенный день и час. Вагон должен быть наполнен и опломбирован тоже в назначенный день и час. У меня рассчитан каждый ход. А ты вдруг зажигаешь красный свет!

– Неужели это так важно, ящиком больше, ящиком меньше?

Хелмс прищурился:

– Если яблоко стоит один доллар, тебе продадут его за девяносто центов?

Мэнсфилд попытался улыбнуться:

– Ну, всегда можно договориться, выпросить скидку…

– В политике нет скидок, – жестко сказал Хелмс. – Выборы – это политика. И твои поставки Майеру – это тоже политика. Только совсем другая. Гораздо более серьезная. И там на счету каждый доллар, каждый ящик, каждый человек. Итак, сколько еще конвоев потребуется, чтобы отправить весь материал?

– Три ходки, – хрипло выдавил Мэнсфилд.

– Первая из них – когда?

– У меня нет людей. Стиллер ранен, четверо погибли в Колорадо, остальных забрал Зак. У меня просто нет людей, чтобы провести конвой.

– Стиллера подлечили, он скоро будет у тебя. Других проблем нет? Только не вспоминай о зарезанной собаке. Нет других проблем?

– Нет.

– Тогда запомни – десятое декабря. Это последний срок. Одиннадцатого утром я встречаю последний конвой в Мексике.

20. Мертвые вне закона

Прежде чем отправиться в лес на охоту, Орлов два дня непрерывно упражнялся с луком. Лук был деревянный (команчи называют такие «детскими»), старый, и бил не дальше сотни шагов, но ведь и нужен он был не для войны, а только для того, чтобы поохотиться на птицу. Через два дня капитан решил, что его руки достаточно окрепли, а старые навыки полностью восстановились. Он ушел в лес до рассвета, и вернулся на закате, с парой индеек. Ту, что покрупнее, отдал в женскую палатку. А вторую вручил Вере.

– В следующий раз принесу оленя, – сказал он. – Видел одного. Мог взять. Не стал. Попрошу у Кливленда другой лук, тогда и будет тебе олень.

– Разве можно так говорить? – спросила Вера, сноровисто ощипывая птицу. – Не боишься сглазить?

– Боюсь. Но иначе нельзя. Сказал – значит, разбейся, но сделай. А то походишь, побродишь – да и плюнешь. Мол, сегодня неудачный день, попробую завтра. Так и с голоду помереть можно. – Он приподнял полотенце, под которым лежали свежие лепешки. Его просто шатало от голода, но он только посмотрел на хлеб, и снова прикрыл его, решив дождаться, когда Вера накроет на стол. – Нет, надо как индейцы. Помолятся своему Великому Духу, закажут лося – и идут, уверенные в удаче. И не возвращаются, пока не добудут именно лося. Потому что Великий Дух не мог их обмануть.

– Ты так говоришь, будто долго жил среди них.

– Недолго, но жил.

– Я бы тоже смогла жить среди них, – сказала Вера. – К неудобствам походной жизни мне не привыкать. Мне тут дышится легко. Не могу этого объяснить, но в городах мне тесно. В последнее время я стала плохо переносить людей. Слишком много они говорят. И что говорят-то? Ложь в каждом слове. Разлюбила я людей, Паша. А без любви трудно. Раньше я им все прощала, а теперь что-то со мной случилось. Не могу прощать, и не хочу.

Капитан Орлов смотрел, как под ее руками крупная пестрая птица превращается в аппетитную тушку. Ему доводилось есть сырую рыбу, сырую печень оленя, и сейчас он был готов попробовать сырую индейку.

Вера опалила птицу над пламенем очага и отправила ее на полку.

– Поешь пока супчика грибного, – сказала она, вынимая из ниши над очагом глиняный горшок. – Индейку долго готовить, а я не могу в твои голодные глаза смотреть. Ты что, весь день ничего не ел?

– Почему же? Был у меня сухарик, – бодро ответил Орлов, хватаясь за ложку. – В лесу воздух сытный. О еде не вспоминаешь. Воды из ручья выпил, травкой закусил – и рад.

– Я тоже люблю лес. – Вера села напротив, подперев щеку кулаком. – Так бы и жила здесь всю жизнь.

– Нет, – сказал он. – Не думай об этом. Поначалу-то хорошо. Через месяц-другой начнешь понимать, почему люди понастроили городов. В лесу зверем становишься. Все мысли – только о еде. Как ее добыть, да как приготовить, да как сохранить. Да чтобы никто не голодал. Лес прокормит одного. Но семья тут не выживет.

– Кливленды ведь живут.

– Им некуда деваться.

– А нам? Есть куда?

Он не ответил, пережевывая хлеб.

– Можно перебраться в Калифорнию или в Оклахому, – сказала Вера. – Я слышала, там устраиваются люди. Приходят чуть ли не голые, без гроша за душой, и как-то устраиваются. Паша, и мы не пропадем. Раз уж так судьба сложилась, начнем все сначала. Признаюсь, мне легче стало, когда я узнала, что меня считают погибшей. Да, легче. Стану жить без прошлого. Там осталось много такого, от чего я мечтала избавиться.

Орлов ел медленно, гораздо медленнее, чем хотел бы. Потому что с набитым ртом он мог не отвечать Вере. Ему нечего было ответить.

Оставаться в лагере Джошуа можно было еще неделю, в крайнем случае, месяц. Заповедник часто навещали посторонние люди, и однажды станет известно, что в семье команчей появились двое белых. И те, кто продолжает розыск, несмотря на сфабрикованные газетные статейки, обязательно заглянут сюда. Нет, здесь нельзя задерживаться. Но и уходить некуда.

Может быть, и в самом деле податься в Оклахому? Или в Калифорнию? Время от времени по железным дорогам прокатывались волны переселенцев. На станциях появлялись бедно одетые мужчины средних лет, чей багаж состоял лишь из узелка, и порой в этом узелке были только какие-нибудь инструменты. Эти люди брались за любую работу. Иногда оседали на ферме, если хозяевам была нужна дешевая рабочая сила. Но обычно не задерживались нигде надолго.

«Что я положу в свой узелок? – подумал капитан Орлов. – Топор, пилу да точильный брусок. Думал ли отец, с малолетства обучая меня плотницкому да столярному делу, что оно мне понадобится на старости лет не как развлечение, а как ремесло? Нет, конечно. У него были другие идеи. Ему самому нравилось наблюдать, как из бесформенных кусков дерева вырастают лавки, полки, а то и стулья. Нет, стульев я так и не научился мастерить. В детстве мне доверяли самое простое. Но зато как приятно было, приезжая в усадьбу, видеть штакетник, изготовленный моими руками! Вот и буду теперь штакетники ставить на оклахомских фермах. А Вера? В няньки пойдет? Барышня-крестьянка. Княжна-кухарка. Да нет, просто кухарка. Потому что титулы остались в прошлом…»

В его прошлом тоже было много такого, от чего он бы с удовольствием избавился. И он понимал, что будущее ничем не лучше.

Не было у него ни топора, ни пилы. Из всего его имущества сохранился только нож. Тоже хороший инструмент, но он предназначен для иной работы.

Он не просто лишился всего, что у него было. Нет, у него все это отняли. Отняли дело, отняли имя, едва не отняли саму жизнь. Правда, он при этом приобрел нечто, возможно, более ценное. (Даже в мыслях он побоялся назвать Веру, чтобы не сглазить, чтобы не спугнуть неожиданное счастье)…

Но и ее он может потерять, если покорится обстоятельствам.

Нет, рано торжествуют враги, рано. Он еще жив, вооружен и опасен. Крайне опасен.

– … Да, забудем прошлое, – говорила Вера. – Знаешь, ведь я давно замыслила свой побег. Как только услышала, что Важное Лицо захватило ферму Коллинзов. Я же прекрасно помню и ферму, и всю ирландскую семью. Мы стояли по соседству целый месяц. Отец наносил на карту переменное русло Рио-Гранде. Я помню коров, абсолютно одинаковых, черных с белой головой. Помню лохматых собак, мелких, но свирепых, которые так важно, как маленькие сфинксы, лежали вокруг стада. Я помню, как отец и Адамс однажды вернулись с фермы в изрядном подпитии. Настолько изрядном, что профессор Адамс спал у папы на плече… Да, Паша, воспоминания о ферме Коллинзов у меня сохранились самые теплые. И вдруг я узнаю, что их фермой ныне владеет кто-то чужой! Разве могла я не разузнать подробности? Что же я узнала? Что мои Коллинзы разорены тем самым Важным Лицом, которое так печется о благоденствии русского народа! Чем же русские лучше ирландцев? Но более того. Я узнала, что такому же разорению подверглись все фермеры, когда-то имевшие неосторожность поселиться на берегах Рио-Гранде.

– Почему «разорению»? Их не разорили. Их заставили продать землю. Про Коллинзов не знаю, но, говорят, многие в те годы неплохо заработали на продаже своих участков под строительство железной дороги.

– Ну, и где эта дорога? Нет ее, и не будет. Очередная афера. Скупили участки по одной цене, перепродали государству в десять раз дороже. Да еще получили государственную субсидию и положили миллионы в свой карман! А людей с земли согнали. И теперь пространства, когда-то заселенные сотнями трудолюбивых свободных людей… Теперь эти земли принадлежат одному-единственному человеку, который даже не показывается там. Земля… – Голос Веры дрогнул, и она замолкла ненадолго, пытаясь совладать с волнением. – Земля-кормилица! Она превратилась в товар для кучки спекулянтов, которые станут перепродавать ее друг другу.

– Не только, – сказал капитан Орлов задумчиво. – Не только… Говоришь, там были молочные фермы? Значит, имелись коровники. Местные скотоводы обычно не тратятся на строительство. Их стада живут под открытым небом. В запасах корма они не нуждаются, потому что трава круглый год под ногами. А вот если это молочная ферма, там не обойдешься без амбаров, без коровников, без прочих построек.

– Их наверняка уже разобрали, или просто сожгли.

– Вряд ли. Там очень удобно держать, к примеру, угнанный скот. Скажем, припрятать на недельку десяток бычков из соседнего округа, или хоть из Мексики. Переклеймить, смешать со своим стадом… Да, коровники вещь весьма удобная. Тут каждая ложбинка просматривается, а в чужой коровник нос не сунешь.

– Полагаешь, Важное Лицо занимается еще и воровством?

– Судя по тому, что на него работают ребята вроде Мэтью Стиллера – почему бы и нет?

– Я это чувствовала с самого начала! – сказала Вера, покраснев и в волнении прижимая руки к груди. – Я чувствовала! И мечтала вырваться, чтобы разоблачить их всех. Но теперь…

– Что толку в разоблачениях! – Орлов пожал плечами. – Ты же видела, как они ловко пользуются газетами. Конечно, у каждого есть враги. Есть они и у Мэнсфилда, и ты могла бы выйти на них, но это не так просто…

– Кто такой Мэнсфилд?

– Важное Лицо. Я это недавно узнал.

– Ах, так… Позволь, выходит, что ты знаешь имя этого мерзавца? И не сказал мне?

– Сказал. Что изменилось?

Вера скрестила руки под грудью и недоверчиво глянула на него.

– Ты знаешь врага. И ты оставишь его в покое?

– Мне непонятно твое возмущение. Насколько я понимаю, Мэнсфилд дает деньги на революцию. Какой же он враг? Он союзник…

– Не издевайся. Ты прекрасно знаешь мое отношение. России не нужна революция, подготовленная на деньги таких, как Мэнсфилд. И если уж на то пошло, то для меня он даже более опасный враг, чем весь наш Жандармский корпус.

– «Наш», – протяжно передразнил ее Орлов. – Наши сатрапы. Наши держиморды. «Наши»! Как много в этом звуке…

– Паша, не время смеяться! Я тебя не понимаю. Мэнсфилд тебя разорил, чуть в могилу не загнал. Ты видишь, как он торжествует, и отправишься батрачить в Оклахому?

– Если бы я был один, я бы знал, что делать, – сказал капитан Орлов. – Но я не один.

– Пока я была одна, я знала, что мне остается только бежать и скрываться, – сказала Вера. – Но теперь я не одна. Паша, Паша, неужели мы будем всю жизнь от них бегать?

– Вера Николаевна! Позвольте напомнить, что вы только что мечтали о поездке в Оклахому!

– Плохо вы знаете женщин, граф. Нас переполняют противоречивые желания. Поэтому мы, женщины, непредсказуемы. И поэтому мы, женщины, непобедимы.

– Сдаюсь, – Орлов шутливо поднял руки. – Но позволь спросить. Ты понимаешь, что бороться с такими, как Мэнсфилд, значит нарушать все законы этой страны?

– Мы с тобой вне закона, – спокойно ответила Вера. – Потому что нас уже вычеркнули из списка живых.

* * *

Утром, едва выглянув из землянки, он заметил Джошуа, уходящего куда-то в глубину леса. На плечах старого вождя лежала бизонья шкура, и вместо обычных мокасин он был сегодня обут в высокие мягкие сапоги, которые обычно надевали команчи, собираясь в долгий конный поход.

Кливленд тоже заметил Орлова и, оглянувшись, коротким взмахом руки поманил за собой.

– Поможешь мне, – сказал он, когда капитан его нагнал.

Орлов только молча кивнул. Они долго шли по лесу, забирая все время вправо и вправо, словно индеец хотел описать круг.

Наконец, остановились возле незаметного шалаша, засыпанного листвой.

– Хорошее время для охоты, – сказал команч, оглядывая ставший прозрачным лес. – Деревья без листьев не прячут птицу. А птица этого не видит. Долго вчера ходил за индейками?

– Нет.

– Я дам тебе лук, с которым ты сможешь ходить на любого зверя. Кабан, олень, медведь – они твои, когда у тебя такой лук.

Джошуа разворошил вход в шалаш и на четвереньках забрался внутрь. Через несколько минут его седая голова показалась оттуда:

– Не могу найти тетиву. Наверно, ее и нет здесь. Спросишь у кого-нибудь из сыновей, они дадут тебе из своих запасов.

Он снова скрылся в шалаше, и было слышно, как он там возится, сопит и приговаривает.

– Возьми!

Из шалаша показалось что-то округлое, плоское, обтянутое мехом. Встав на колени, Орлов принял диковинную вещь, по рассмотрении оказавшуюся толстым и тяжелым щитом.

– Не клади на землю!

После щита из шалаша вывалилась волчья морда. Орлов подивился индейскому искусству выделки шкур. Мех блестел и переливался, как на живом волке. Глаза были закрыты, но уши стояли торчком.

– Шкуру не трогай!

Наконец, и Джошуа выбрался, держа в руке большой лук. Второй лук был у него за спиной, и на длинных ремнях волочились за ним колчаны со стрелами.

– Это тебе, – сказал он, протянув Орлову лук, изготовленный из рогов горного барана. – Его стрелы пробивают молодую сосну насквозь.

– А всё остальное кому? – спросил капитан. – Ты собрался в поход?

– Да, я собрался в поход.

Джошуа тщательно заложил ветками вход в шалаш и присыпал его палой листвой.

– Почему меня с собой не зовешь? – спросил Орлов.

– Это невозможно.

– Не доверяешь мне?

Джошуа Кливленд встряхнул шкуру, расправил ее и надел на плечи, так, что волчья морда нависла над его лбом.

– Может быть, мои кости еще не такие старые. Может быть, я еще смогу побегать по-волчьи, – приговаривал он. – Знаешь, как ловко я проделывал такое в юности!

– Зачем? Пугал лошадей?

– Нет. Прятался. Иногда бывает нужно незаметно подняться на холм и оглядеться. Если поедешь верхом, или даже поднимешься без коня – тебя сразу увидят. Всадника видно издалека, и он внушает тревогу. А если увидишь пешего, то это еще хуже – значит, он где-то спрятал своего коня, чтобы остаться незамеченным. А раз он хочет остаться незамеченным, значит это враг. А вот если в высокой траве мелькает волчья спина, то на него никто и не оглянется. Волк – это часть прерии. Как суслики под ногами и канюки в небе. Я в этой шкуре мог долго сидеть на холме, и никто от меня не прятался.

Джошуа сбросил шкуру, забрал щит и принялся внимательно его осматривать. Орлов показал пальцем на небрежно заделанный след от пули или стрелы:

– Щит побывал в бою?

– Дырку оставил я, когда его проверял. Это магический щит. Пули не долетают до него.

– Твоя же долетела.

– Тогда в нем еще не было магии. И сейчас нет. Надо провести ритуалы. Ты мне поможешь. Держи его так, чтобы он смотрел на солнце.

– Если я тебе помогу с ритуалами, ты возьмешь меня с собой в поход?

Кливленд откинул голову, чтобы свысока посмотреть на Орлова, который был намного выше его.

– Белые люди всё превращают в торговлю, – с горечью произнес вождь. – Если я не возьму тебя в поход, ты не станешь мне помогать с ритуалами?

– Стану. Но я могу тебе помочь и в походе.

– Это невозможно. Я отправляюсь в поход, чтобы отомстить за твою смерть.

– Вот как? Тогда другое дело. Конечно, покойников обычно не берут в попутчики, – сказал Орлов.

– Не смейся, Пол. Тебе хорошо, тебя никто не видит. А я каждый раз, как бываю в резервации, отворачиваюсь от людей. Скоро на меня станут показывать пальцем: «Смотрите, он опозорил весь род команчей, не отомстил за смерть родственника!».

– Но мы не родственники.

– Мы с тобой как братья. Сам знаешь, когда люди о чем-то говорят слишком долго, их языки наряжают правду в новые одежды. И вот ты уже родственник. Еще немного, и ты станешь моим сыном.

– Почему непременно сыном?

– Они же думают, ты погиб молодым.

– Это я-то молодой?

– Тот, кто умирает бездетным, считается молодым. Ты не оставил ни жены, ни детей. Я мог о них позаботиться и хотя бы так исполнить свой долг. Но ты не оставил после себя сирот. Придется отправляться в поход возмездия.

Капитан Орлов знал, что команчи склонны к шуткам точно так же, как и любые другие жители Техаса. У них своеобразное чувство юмора. Например, занимаясь конокрадством, они никогда не развязывают веревку, на которой паслась лошадь. Нет, они ее перерезают, чтобы у хозяина не оставалось сомнений: лошадь не отвязалась сама, не пропала из-за его небрежности, нет, ее нагло увели у него из-под носа.

Джошуа, бывало, разыгрывал его, когда Орлов начинал осваиваться среди индейцев – то приведет ему из табуна необъезженную лошадь, то отправит по следу, ведущему к осиному гнезду. Вождь редко улыбался. Тем больше запомнилось Орлову, с каким смешком Кливленд рассказывал о забавах прежних времен – как пытали пленных апачей, например.

Но сейчас он явно не шутил.

– Объясни мне, кому ты хочешь мстить, – сказал Орлов. – Если ты вернешься из похода без скальпа, как докажешь, что отомстил?

– Скальпы – это игрушки для стариков. О моей мести узнают раньше, чем я вернусь. Мою месть будет видно издалека, Пол, в этом можешь не сомневаться. – Джошуа, вдруг утратив пафос, прикрикнул: – Поверни щит, следи за солнцем! Ничего нельзя доверить! А еще просишься в поход.

– Ты не ответил на мой вопрос. Кажется, я имею право знать, кого ты винишь в моей смерти.

– Мне неприятно слышать, когда ты говоришь о себе, как о мертвеце.

Старик достал из колчана стрелу и попробовал ногтем острие наконечника.

– Почему-то костяные наконечники всегда остаются острыми, – задумчиво произнес он. – А стальные тупятся, если ими долго не пользуешься.

Но Орлов не позволил ему сменить тему:

– И все же, против кого затеваешь поход?

– Скажи мне, Пол, что с твоим заводом?

– Не знаю. Сейчас мне не до него.

– Если хочешь, я могу тебе сказать, что с ним. Директор сдал его в аренду. Я раньше думал, что в аренду можно сдавать только пастбища. Значит, и заводы тоже можно?

– Можно, – спокойно ответил Орлов. – Так обычно маскируют незаконную продажу.

– Вот-вот, все говорят, что твоего директора подкупили.

– Или напугали, – добавил Орлов.

– Хорошо, если так. Хорошо, если твой директор не вор, а только трус.

– Он не виноват в том, что со мной случилось, – сказал Орлов.

– А я не о нем. – Джошуа продолжал разглядывать наконечник стрелы. – Люди говорят, что твой завод теперь принадлежит большой компании. Называется «Стандард Ойл». У этой компании много нефти. А нефть хорошо горит. Мою месть будет видно издалека.

Орлов, устав держать на вытянутых руках тяжелый щит, спросил:

– Из чего делают такие щиты? Что там внутри? Дубовые плашки?

– Нет. Там книги. Книги лучше дубовых плашек.

– Ты снова шутишь? В книгах, конечно, больше магии, чем в дубе…

– Магию даст солнце, если ты будешь держать щит правильно, – ворчливо заметил команч. – А хорошую книгу не берет пуля. Я сам проверял. Застревает. Пол, я вижу, тебе не понравилась моя затея. Да?

– Да, не понравилась. Ты не обязан за меня мстить. Скоро все узнают, что я живой, и вот тогда на тебя точно будут показывать пальцем. Как на клоуна.

Джошуа опустился на землю, скрестив ноги. Его пальцы рассеянно поглаживали рыжий короткий мех колчана. Орлов хотел присесть рядом, но, уловив сердитый взгляд, остался стоять, подставляя щит лучам солнца.

– Но надо же что-то делать, – заговорил индеец. – Нельзя им позволять вытворять такое с людьми. Мы можем отвернуться от зла, можем убежать от него – но оно никуда не исчезнет. Зло можно только победить. С ним надо драться. Лучше погибнуть в драке. Тогда, по крайней мере, для погибшего уже не будет зла. Что же нам делать, Пол?

– Кажется, я знаю, что нам делать, – сказал капитан Орлов. – Идем ко мне. Я должен кое-что спросить у Веры. И тогда я точно скажу тебе, за чьим скальпом мы с тобой отправимся.

* * *

Клан, к которому принадлежал Джошуа Кливленд, носил имя «Нокони» – «Странники». И вполне заслуженно. Предки Джошуа отправлялись в такие дальние походы, что возвращались иногда через пару лет. Однажды они пересекли Рио-Гранде и двигались на юг, все дальше и дальше, и никто не мог их остановить. Неизвестно, как далеко они бы зашли, если бы не встретили хвостатых людей, которые жили на деревьях и кидались в них ветками. Когда Орлов услышал эту историю от Джошуа, он понял, что команчи добрались аж до Юкатанского полуострова, потому что только там они могли встретить обезьян.

По сравнению с такими дистанциями переход до Эль-Пасо был для Кливленда просто воскресной вылазкой на пикник.

Он объявил всем, что решил подарить немного своих лошадей родичам, живущим в резервации на мексиканской границе. Собрал небольшой табун и погнал его на юг.

Давно миновали те времена, когда вид кочующих индейцев вызывал тревогу или хотя бы любопытство. И не потому, что к ним привыкли. Наоборот, пути белых и краснокожих пересекались все реже и реже. Белые ездили по дорогам, индейцы двигались по целине. Белые жили в городах, индейцы сбились в резервации. Белые плодились и размножались, индейцы вымирали. В восьмидесятых годах жители Техаса еще слышали порой об индейских бандах. В девяностые об индейцах попросту забыли. Где-то там, на севере, говорят, была какая-то заварушка в шайенской деревне Вундед-Ни. Но здесь, в Техасе, к индейцам относились с таким же снисходительным презрением, как к белым пьянчугам или к мексиканским бездельникам. В общем – как к отбросам цивилизованного общества.

Ни один полицейский патруль, ни один разъезд «Стальной Звезды» не оглянется на проезжающих мимо команчей с небольшим табуном. Даже если на этих индейцев поступит жалоба от какого-нибудь фермера, шериф или маршал не станут пачкаться. Нет, они передадут жалобу в специальную, индейскую полицию, и та уж будет разбираться с нарушителями – если их найдет.

Именно поэтому капитан Орлов счел «индейское» прикрытие самым надежным для безопасного перемещения. Для того чтобы выглядеть, как настоящий команч, ему было достаточно провести на коне пару дней, не умываясь. Солнце и пыль быстро придали коже неповторимый оттенок, а полотняная рубаха и старая шляпа достались Орлову от кого-то из сыновей Кливленда.

Столь же немудреный наряд выбрала себе и Вера, тоже отправившаяся в поход, как ни противились тому мужчины. Женщина настояла на своем. Ее аргумент был прост и неотразим – никто из них не знал, где расположены тайные склады Мэнсфилда, бывшие когда-то ирландскими фермами. А она знала.

Вера знала и многое другое. В пути, коротая время, она рассказывала Орлову о своей войне.

Ей недаром хотелось избавиться от прошлого. В нем перемешалось светлое с темным, да так, что не отделить одно от другого. Проще выбросить.

Она когда-то искренне верила в то, что способна, вместе с товарищами, добиться торжества справедливости, претворения в жизнь простых и очевидных истин – равенство всех перед законом, свобода слова, избираемость властных учреждений…

Самодержавие виделось единственной преградой, и Вере, как и многим другим, казалось – не будь царя, жизнь в России пойдет по иному пути. Да, она была готова положить свою жизнь ради идеи. Но когда Исполнительный Комитет вступил в кровавую схватку, Вера была слишком юна, и слишком далека от боевых структур организации. Когда же партия была разгромлена, молодежь попыталась воссоздать ее, учитывая горькие уроки борьбы. Кто знает, как бы сложилась судьба Веры, если б ее не схватили.

Арестовали ее, можно сказать, ни за что. Как она узнала впоследствии, ее фамилия оказалась в списке, изъятом при задержании курьера «Народной Воли». Тот не слишком заботился о конспирации – вместе с зашифрованными записями в руки жандармов попала книжка с кодовыми фразами. По правилам НВ, эти фразы следовало не записывать, а хранить в памяти. Но правила на то и придуманы, чтобы их нарушать. В результате Вера, вместе с десятком других товарищей, оказалась за решеткой. Выпустили ее довольно скоро, не прошло и трех месяцев. На допросах она играла роль простодушной дурочки, никого не выдала, и была выпущена не без вмешательства отца. Едва оказавшись на свободе, она была переправлена за границу. И здесь она впервые почувствовала неладное.

Средства на поездку Вера Муравьева получила от двух адвокатов, Беренштама и Кальмановича, которые ранее никогда не были причастны к делам «Народной Воли». В Швейцарии Вера стала получать денежную помощь от редактора газеты «Речь» – той самой газеты, которая так язвительно критиковала народовольцев. Правда, конверты с франками ей передавал не сам редактор, а его мамаша – но что это меняет? А конверты были не тощими, и Вера видела, как много денег уходит на содержание эмигрантской братии. Видела она и то, как исчезают многие из боевого подполья. Некоторым ее товарищам объявлялось, что партия в данный момент не нуждается в их слугах, но в нужное время их обязательно известят. И что же? Люди оказывались буквально на улице, без документов, без пристанища, с одной только надеждой на будущее. Но надежда эта таяла быстро, потому что партия никогда не возвращала в свои ряды тех, кого выбросила однажды. Потери же быстро восполнялись новобранцами.

Вера выполняла простую и понятную ей работу – организовывала работу типографий, сначала в Женеве, потом в Лондоне. Аренда помещений, закупка оборудования, оплата выполненных работ – все это требовало огромных затрат, и она не могла понять, откуда берутся средства. Тем не менее, денег хватало на все, и ее новые товарищи жили, не отказывая себе в маленьких радостях. Когда же Веру переправили в Америку, ей вообще стало казаться, что она служит не революции, а какому-то невидимому, но могущественному хозяину. Этот хозяин не скупился, и десятки курьеров сновали между Старым и Новым Светом в каютах первого класса, перевозя чемоданы денег и небрежно зашифрованные письма. «Откуда деньги?» – все чаще спрашивала себя Вера и боялась искать ответ.

Самые худшие ее подозрения подтвердились, когда она столкнулась с Майером и Заком. Те в открытую твердили, что революция в России задохнется без денежных вливаний со стороны. Да только эти разговоры не пробуждали в Вере прежнего энтузиазма. Она была готова все бросить и вернуться домой, но и на эту поездку требовались немалые деньги – и у кого же их взять?

Да, все перемешалось, и чистое уже нельзя было отделить от грязного. Потому что чистота, смешанная с грязью, сама превращается в грязь.

Оставалось только мечтать о том, как бы вырваться из этого порочного круга…

Орлов терпеливо выслушивал ее, однако время от времени все же возвращал Веру из области возвышенных переживаний на грешную землю. Что известно об этих ребятах, которых она называет Майер и Зак? С кем они встречались в Эль-Пасо? Кто еще, кроме Мэнсфилда, горит желанием помогать русской революции? В чем может выражаться эта помощь, кроме вливания денег?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю