Текст книги "Понимание"

Автор книги: Евгений Богат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

«Это было и со мной…»

После опубликования очерка о Наталье Николаевне я получал письма, посланные лишь для того, чтобы засвидетельствовать восхищение ее благородством. Порой это восхищение выражается в словосочетаниях несколько архаических, почти забытых сегодняшним обыденным сознанием: «Поклонитесь земным поклоном», «преклоните колено», «поклонитесь в пояс», «склоните голову». Это перед ней, перед старой женщиной, героиней пашей «сентиментальной» истории. Я долго собирался рассказать об этих письмах и не решался долго. Почему?

По совету одного читателя.

«Было бы пошлостью, – написал он мне, – если бы тотчас же после опубликования этой истории вы начали печатать отклики читателей, которых, безусловно, будет немало. Поймите: есть вещи, услышав которые, хочешь потом молчания, тишины, чтобы самому во всем разобраться, подумать. Если захотите рассказать о реакции читателей, то не торопитесь и будьте осторожны и критичны при отборе точек зрений и мнений».

Я последовал совету этого читателя: не спешил, обдумывал, ждал. Я понял, что совет этот был мудрым: во-первых, потому что письма самые интересные я получил лишь спустя несколько месяцев, во-вторых, потому что чисто эмоциональная реакция при всей ее возвышенности и пленительной архаичности все же явно недостаточна, когда речь идет о живой, исполненной боли и муки человеческой драме. (Некоторые читатели называли ее трагедией, а иные, ироничные – трагикомедией.)

Потом я начал сортировать почту по темам. В первую пачку вошли письма, авторы которых утверждают, что все написанное мной выдумано, абсолютно неправдоподобно, в жизни этого не было и не может быть никогда. Во вторую пачку вошли письма, авторы которых рассказывают о том, что в их жизни нечто подобное было, они наблюдали что-то похожее рядом с собой, а два письма составлены почти наполовину из абзацев, вырезанных из очерка, настолько характеры и положения этой истории совпадают с тем, что пережили читатели.

Но перед тем, как рассказать и о первой, и о второй пачке, – несколько строк из письма одной из героинь очерка – Ольги.

«Я ревела от того, что вдруг ясно и четко осознала, сколько же горя я внесла в жизнь мамы, и теперь после опубликования вашей статьи очень боюсь ее суда. Очень. Я опять и опять задавала себе вопрос: а может быть, поступила я неправильно, нескромно, написав вам то письмо, может быть, то, что было со мной, настолько исключительно, что многие читатели в это даже не поверят. И отвечала самой себе: нет, невозможно вообразить, чтобы я была единственной избранницей, чью жизнь осветило человеческое благородство, великодушие. И если все мы будем молчать об этом, то можно и утратить веру в добро…»

Как я уже выше написал, одни читатели решили, что все выдумано (Ольга в этом оказалась совершенно права), но были и письма, содержавшие подобные истории (и в этом она не ошиблась).

Были тут в чистом, «лабораторном», виде и понимание и непонимание!

Я послал телеграммы авторам писем, которые пережили нечто подобное: тяжкую драму, разрешенную на высоком уровне человечности, великодушия. Пять авторов не ответили на мой вопрос, можно ли их письма опубликовать, видимо, думают, взвешивают, советуются с собой, с родными; одиннадцать попросили дать им время подумать и не торопить их, двое разрешили с теми или иными купюрами их письма напечатать.

Одно из этих двух писем – Лидии Николаевны Литвиновой из города Тореза я публикую ниже, почти без изменений, опустив лишь по требованию автора имя ее мужа.

«…Прежде всего прошу простить, что я порезала на кусочки статью „Семейная реликвия“. И вклеила эти кусочки в мое письмо. Дело в том, что многие моменты моей жизни настолько буквально совпадают с историей, рассказанной в очерке, что я сочла возможным заимствовать цитаты из вашей статьи, относя их полностью к себе самой.

Цитата первая. „Я хочу рассказать о моей матери, вернее, о матери моего мужа, точнее матери моего бывшего мужа… Но сначала напишу немного о себе, иначе вы ничего не поймете…“

И вот: рассказываю о себе: родилась в Донбассе в 1941 году. В семь лет осталась без мамы, в девять – без отца… О дальнейшей моей судьбе лучше рассказать посредством цитаты второй.

„…Кочевала из города в город по дальним родственникам, оставаясь повсюду менее желанной, чем ей бы хотелось. Ее передавали из рук в руки, как передают вещь, не лишенную некоей абстрактной ценности, но, увы, не нужную никому“. Это – о героине вашего очерка. И это – обо мне.

В школе я училась хорошо. После семилетки пошла в горнопромышленное училище, потому что там кормили и одевали. В пятнадцать с половиной лет, еще не имея паспорта, стала штукатуром-маляром. Когда подошло к восемнадцати годам, я перевелась ученицей электросварщика.

Электросварщики казались мне элитой строителей. А девушки-сварщицы – чуть ли не богинями. И вот я в Минводах, в бригаде электросварщиков нас было 22: 20 мужчин и одна пожилая, как мне тогда казалось, женщина. Тут я и познакомилась с моим будущим мужем. На свадьбе, вручая мне стиральную машину, ребята сказали моей свекрови: „Не обижайте Лиду. Она у нас сирота“. И моя Галина Петровна ответила при всех: „Обещаю быть ей не свекровью, а матерью“.

В Минводах чаще всего живут двором, вся родня вместе. Меня уважали в этом доме, наверное, любили. И свекровь, и ее мать, баба Шура.

Цитата третья. „У меня родилась уверенность, что у меня есть дом, дом навсегда, мой дом“. (Это опять из вашего очерка, но до чего же совпадает!)

Родилась дочь. Когда ей исполнился год, я поступила на подготовительные курсы Пятигорского института иностранных языков.

Цитата четвертая. „Она решила получить высшее образование. Она понимала это иначе, чем обычные дети из обычных (пусть даже неблагополучных) семей. Для нее высшее образование было действительно высшим и действительно образованием: образованием высшего в себе, образованием, созиданием себя. Больше, чем институт, больше, чем диплом“. И это обо мне!

Ох, и досталось же всем нам! Муж приносил мне дочь на работу покормить, и я, не заходя домой, ехала в Пятигорск. Возвращалась около полуночи. Позже, когда поступила на 1-й курс, маме стало еще труднее. Она была учительницей начальных классов. Моя Иринка, наверное, и ходить научилась между партами.

Здесь начинается та часть, которую вы назвали сентиментальной. В институте на занятиях по устной речи я по-испански рассказывала, как наша семья отметила Первое мая: „Когда мы проснулись, лучи солнца уже заливали комнату. На столе, покрытом белой скатертью, в прозрачной вазочке стояли свежие ландыши…“ (Как бы я ни старалась, мама все равно успевала встать раньше меня и сходить на рынок: в доме был культ свежих продуктов.) Слушая мой рассказ, мои незамужние сокурсницы вздыхали и ахали.

„Подруги подшучивали над молодой женой: ты за кого вышла замуж – за сына или за его мать?“ И это обо мне!

И сантименты мои тоже имели горечь.

И не одну каплю. Оказалось, что у нашей девочки врожденный вывих тазобедренного сустава. Муж обвинял меня, что во время беременности я не отказалась от соревнований по стрельбе. Но мои товарищи по команде так просили, так уговаривали его отпустить меня… Да и врачи потом сказали, что это не могло быть причиной несчастья. Короче, пришлось взять академический отпуск и уехать в Донбасс к дальним родственникам с тем, чтобы муж, работая в шахте, мог содержать нас и мы имели возможность часто ездить в соседний город к врачам – хорошим, умеющим это лечить – на перегипсовку в больницу.

Так мы задумали. Но, увы. Во время медосмотра на годность к подземной работе у мужа обнаружили очаги на легких. Это у молодого мужчины, который каждое лето бывал в альплагере, дома делал зарядку не с гантелями, а кидая в воздух ось с колесами от вагонетки!

Он вынужден был пойти на завод, меня взяли литсотрудником в редакцию. Дочку целый год передавали по эстафете Торез – Ростов (больница) – Минводы (мама). Без подробностей ясно, что это было. Когда пришло время возвращения в Минводы – продолжать учебу в институте иностранных языков, муж решил остаться в Торезе: по состоянию его здоровья нам обещали вскоре квартиру, ему нужно было ложиться в стационар и т. д. Уговорить его ехать домой мне не удалось.

Дальше мы жили втроем: мама, дочка и я. Были приезды, встречи с Мужем, но стало ясно, что кто-то уже основательно пожалел брошенного больного мужчину.

Когда мама узнала о разводе (заочно его нам оформили), она упала на диван и долго по-бабьи голосила. Ее жизнь тоже не удалась. Она надеялась, что хоть у сына все будет хорошо. Особенно поверила она в это после одного случая.

…Приехал к нам как-то отец моего мужа. „Вот узнал, что внучка у меня родилась, решил посмотреть“. Муж отрезал: „Если бы у меня был отец, у тебя была бы внучка“. Мы, женщины, смягчили ситуацию, накрыли на стол…

И вот теперь мы одни. Честно признаюсь, рассталась я с мужем почти безболезненно. У нас и раньше с ним было, знаете: он с одной стороны стекла, я – с другой. Бились, бились…

Разошлись безболезненно. А вот представить, что у меня не будет моей минводской родни, не могла. А пока мы жили с матерью бывшего мужа как мать и дочь. Тем более, мы очень похожи, как бывают похожи люди одного типа. Когда мы однажды еще с мужем поехали к его деду по отцовской линии, он в первую же секунду воскликнул, взглянув на меня: „Молодая Галя!“

В Минводах хоть знали, кто мы, потом по распределению я поехала работать в Новомосковск Тульской области преподавателем испанского и английского языков, и когда мама ко мне с моей дочкой приехала, никто не поверил, что это свекровь. А мы и не очень настаивали… Пять лет мы жили в Новомосковске. Галина Петровна, мама, жила с нами. Я работала в две смены (часов было мало, но они были жутко растянуты), а она растила свою обожаемую внучку.

Приезжает мама к нам и сейчас, когда мы, поменяв квартиру, приехали в тот же Торез. Правда, здесь бывают моменты не совсем радужные, так как муж мой со своей новой семьей живет недалеко и очень ревнует нас. Чуть задержится мама у нас, прибегает: „Пойдемте домой!“ А ей, по-моему, трудно сказать, где у нее в Торезе больше дом…

В Минводы мы ездим в гости по очереди, чтобы не было совпадений.

В этом году Иринка закончила среднюю школу. Узнав, что хочет она поступать в „мой“ институт, бабушка очень обрадовалась. „…Неужели вернется то трудное, то прекрасное время, когда училась твоя мама, и я снова буду жить студенческой жизнью, твоими, внучка, интересами. Да и о болячках своих буду забывать“. Но планы наши пока переменились. Дочь работает сейчас в типографии переплетчицей. Будет поступать в следующем году. Не знаю, вырисовывается ли из всей моей писанины образ матери и видна ли та роль, которую сыграла Галина Петровна в моей жизни. Кроме всего прочего, она дала мне возможность получить высшее образование, профессию, которую сама очень любила. Правда, здесь я ей несколько изменила. Вот уже третий год, как я оставила учительскую работу и перешла в редакцию городской газеты „Горняк“.

И вот перед вами – мое письмо…»

Л. Литвинова

Этот документ являет собой наиболее убедительный комментарий к многочисленным посланиям скептиков, абсолютно исключающих возможность подобных человеческих историй и человеческих решений в действительности.

Не могу удержаться от того, чтобы не дать в сокращении наиболее темпераментное и резкое письмо воинствующего маловера:

«До каких пор вы, писатели, будете морочить нам голову сентиментальной чепухой, рожденной вашей разбушевавшейся фантазией. Можно было бы отнестись ко всему этому равнодушно, как к безобидным небылицам, если бы не одна особенность подобных душеспасительных сочинений: в оболочке душещипательных сюжетов вы пытаетесь воскресить религиозную мораль, оживить заповеди Христа и тем самым нанести урон нашей великой победе над богом, религией и церковью».

Я весьма сожалею, что этому читателю показалось, будто я нанес урон великой победе над «богом, религией и церковью», но вынужден повторить то, о чем писал уже не однажды: отдавая религии возвышенное и доброе (по терминологии нашего читателя – душещипательное), мы не ослабляем ее, а лишь усиливаем.

Возвышенное в человеке и в жизни существовало, существует и, будем надеяться, не исчезнет никогда. Общество наше находится в той стадии социального и нравственного развития, когда может рассматривать и осмысливать это возвышенное (я даже не побоюсь назвать его идеальным) вне религии и независимо от нее. И это наиболее плодотворный путь к созиданию высокой безрелигиозной морали, вобравшей в себя все лучшее, что создано нравственным опытом веков и поколений.

Я повторил, видимо, общеизвестное и банальное, но поскольку каждый раз после опубликования чего-либо «душещипательного» раздаются сердитые голоса «поборников атеизма», а по существу, унылых догматиков, то, может быть, не лишнее – напоминать им о том, что именно мы должны быть наследниками всех гуманистических традиций, независимо от того, были они или не были на вооружении у церкви, – напоминать, пока сердитые голоса не умолкнут.

Мне хочется более подробно остановиться на двух письмах, внешне посвященных историческим корням поступков героини очерка Натальи Николаевны и при этом имеющих некоторое отношение к сегодняшним нравственным явлениям.

Письмо первое от Р. М. Елисеевой из Ленинграда.

«…Статья поднимает на щит несправедливо забытое понятие: благородство души. Слово благородство мы и сегодня употребляем нечасто, возможно потому, что за этим словом нам „мерещится“ дворянство.

Да, действительно, до революции только в дворянской среде были доступны условия воспитания, образования, наслаждения высшими культурными ценностями, потому что более или менее стабильная материальная база этого класса возвышала его над борьбой за существование и давала возможность лучшей его части морально возвыситься. Всем нам достаточно хорошо известно, что положение дворянства основывалось на социальной несправедливости. Но положение обязывало, формировало комплекс устоев и правил, которые можно именовать дворянской честью.

Разумеется, дворяне не могли быть никогда благородными и честными до конца, так как вокруг них было море бедности и невежества, они его видели и „не замечали“, а те, которые замечали, становились врагами собственного класса. Благородство дворянства нередко было фальшью насыщено. И все-таки часть его была носительницей высшей культуры и благородства души. Не случайно из этого класса вышли первые русские революционеры. И как нельзя никаким иным словом выразить понятие святость, так и нельзя никаким иным словом метко выразить понятие благородство. Оно как-то объединяет и чувство собственного достоинства и образованность, и не просто внешнюю, но и глубоко внутреннюю культуру общения с другими людьми. Я, видимо, сейчас излагаю хрестоматийно общеизвестные вещи. Но не могу удержаться от соблазна изложить их еще раз, потому что, по-моему, самое существенное качество, которого не хватает многим нашим современникам, – это именно благородство.

Да – благородство. Хочется вернуть высокий престиж этому слову, не боясь того, что оно по ассоциации вызовет мысли о „дворянской чести“. Кстати, подлинным благородством всегда обладали у нас лучшие люди из народа.

Думаю, что именно при социализме, тем более при социализме развитом, может и должно торжествовать настоящее благородство: нет борьбы за существование, образование в массе высоко, как никогда: немало людей владеют многими языками, имеют библиотеки, читают и так далее.

Да и материальный базис располагает к благородству, люди не обременены передачей крупных наследств и поэтому охотно берут на воспитание чужих детей и вообще в крупномасштабном плане материальные интересы не формируют поведение личности в такой высокой степени, как на Западе…»

Интереснейшее письмо написал читатель М. И. Федоров из города Туапсе.

«Как никогда долго размышлял над вашей статьей.

Кто же она – героиня ее Наталья Николаевна, почему, несмотря на уникальность ее образа и судьбы, она берет за душу и не отпускает. И где истоки ее поведения, в традициях ли русского дворянства, демократов-шестидесятников, революционеров-большевиков? Думал, раскладывал по полочкам, анализировал, совершал исторические экскурсы, и вот, непонятно откуда, в воображении моем выплыл образ, в реальности которого я не сомневаюсь.

Я часто бывал в селах, деревнях и станицах, да и в тех небольших городах, где городской уклад жизни не особенно отличается от сельского. В разных ситуациях встречались различные пожилые и старые женщины особого выразительного склада и поведения, отличного от всего окружающего, – этакая соль народа. И вот я увидел мысленно где-то в глубинном русском селе такую сельскую Наталью Николаевну.

Внешне она очень, может быть, отличается от виденной вами, хотя моя Наталья Николаевна тоже стройная, тоже очень аккуратная, неспешная в движениях и спокойная лицом женщина, в простом деревенском, но очень опрятном одеянии. Вообразил дальше, что в ее жизни разыгралась история, подобная той, что вы описали. Только вместо французского языка и особой утонченности в отношениях вообразилась мне ее ясная и чистая душевная культура и человеческая сущность, идущие из народных глубин и передаваемые из поколения в поколение, из века в век; изумительной белизны платочек (у вашей героини) преобразился в белую до голубизны косынку и чистую льняную скатерть, вместо золотой цепи не менее драгоценные, передаваемые из рода в род деревянные или стеклянные бусы.

Остальное в воображении осталось таким, как описали вы. Были только другие обстоятельства, другие разговоры и переживания, но сущность от этого не менялась. И я глубоко убежден, что есть еще такие женщины и сейчас, были они и раньше. И именно от них пошли сегодняшние Натальи Николаевны, независимо от того, учились ли они до революции в институте благородных девиц или в церковно-приходских училищах…

И никаких сантиментов.

Велики такие люди. Они велики человечностью, уходящей в самые сокровенные недра народной жизни, в те старинно-патриархальные традиции и обычаи, лучшие из которых забывать непростительно…»

Внешне может показаться, что оба этих письма ведут между собой скрытую полемику. Первое письмо ориентирует на «элиту», второе – на «народ». Но лично мне кажется, что оба автора пишут по существу об одном. Об особой бережности к духовному и нравственному наследию, формирующему сущность человеческих отношений. Это наследие, творчески развиваемое нами, – источник благородства, возвышенного понимания человека и мира!

Они пишут о почве и подпочве благородства, которую надо уберечь от эрозии и забвения. Различие у них чисто терминологическое. М. И. Федоров говорит: «соль народа», Р. М. Елисеева: «духовно-нравственная аристократия». Суть – одна.

О важности и актуальности этой сути говорит письмо шестнадцатилетней Люды Долич из города Фрязино Московской области.

«…Может быть, я и не родилась доброй, но я искренне хочу быть доброй, хочу научиться доброте, той самой, как ее понимают и осуществляют герои вашего очерка. У меня будет семья, дети. Как я буду счастлива, если они вырастут хорошими, добрыми людьми, если я сумею научить их доброте – доброте, сопряженной с трудом и не только моральными, но и физическими усилиями. Потому что путь доброты – путь наибольшего сопротивления. Я мало живу на земле, но меня нередко посещают и пессимистические настроения. Это потому, что я, несмотря на шестнадцать лет, успела столкнуться С безысходными положениями, в которые может попасть человек из-за того, что окружающие его люди черствы, бездушны, жестоки. Дорогие товарищи! Таких людей, как Наталья Николаевна, надо боготворить. Именно – боготворить».

Диалог заземленно-житейский

…Никогда не забуду потрясения, которое я испытал, когда ко мне лет десять назад в метельно-сумеречный вечерний час явился нежданно с улицы в редакционный кабинет некто в нахлобученной шапке и тулупе, лет сорока, с не по-зимнему темным, осунувшимся лицом и, помолчав, как бы уснув на минуту на стуле, объявил, что убил человека. Его не поймали, и, наверное, уже не поймают, потому что дело это было шалое, пьяное, в чужом городе и человек был незнакомый, с тех пор четыре года минуло. Пить он после этого перестал, и женился, и родил ребенка, сына, а душа не на месте, тоскует все отчаяннее.

Потрясение я испытал тогда не потому, что передо мной вдруг обнажилось самое тяжкое и непоправимое из того, что может совершить человек: работая над судебными очерками, я видел убийц в судах и колониях, а потому, что именно у меня он спрашивал, идти ему отбывать наказание или жить дальше с этой тоской.

Воспоминания о великих романах и гениальных художественно-философских исследованиях отнюдь не облегчали моей ответственности, ибо нести или не нести повинную голову туда, откуда возвращаются через тяжкие, долгие годы, должен был не литературный герой, а этот сидевший передо мною, мучившийся человек, доверивший мне и тайну, и судьбу.

Мне удалось убедить страшного вечернего посетителя, что он должен решить сам, что ему делать.

Уходя, он поблагодарил меня. Я удивился:

– За что?

– За то, что вы меня выслушали. Я рассказал, теперь будет легче.

Потом из колонии он писал мне: по-мужски твердо, без жалости к себе. Письма начинались неизменно одной и той же строкой: «Разрешите опять рассказать вам об огромной боли души…»

История эта заставила меня серьезно задуматься о том, что в нашем обществе – исторически оправданно – устранена из социальных и человеческих отношений фигура, игравшая ранее немалую роль в «епархии человеческой души» я имею в виду фигуру исповедника; но с исчезновением этой фигуры не исчезла и, наверное, не исчезнет никогда потребность души в особом, интимном общении человека с человеком, когда можно рассказать обо всем, омыть себя изнутри, облегчить (старое мудрое народное выражение!) душу, лучше понять себя. «Потребность человека в исповеди не исчезнет никогда», – писал Гете. Не переходит ли, думал я, роль эта стихийно, сама собой к писателю, формируя новые, нетрадиционные отношения с читателем?

Это особая тема, заслуживающая, видимо, самостоятельного исследования, и если я за-тронул ее сейчас, то вовсе не для того, чтобы развивать дальше, а потому, что с самого начала хочу уточнить: большая «исповедальная почта», которую получил я в последние годы (более десяти тысяч писем), вызвана не теми или иными особенностями моей писательской работы, а обстоятельствами, более широкими, серьезными и объективными. Хочу лишь добавить: упомянутые выше «нетрадиционные», то есть не чисто литературные, отношения между читателем и писателем, ломающие стереотип: писатель пишет, читатель читает – имеют в нашей отечественной литературе мощную «корневую систему», что с новой силой подтверждает старую истину – все, казалось бы, новое, нетрадиционное обладает богатейшими традициями.

В теме, мимолетно затронутой мною, традиции эти восходят к именам, которыми гордится и наш народ, и человечество, к великим писателям, которые были одновременно и великими учителями жизни. Новизна, вероятно, лишь в том, что роль, которую раньше выполняли гении, сегодня все чаще выпадает на долю обыкновенных «рядовых» литераторов, и надо «сыграть» ее по возможности достойно, чтобы тот, кто тебе доверился, не ощутил твоей «малости».

Нередко читательские исповеди – это портрет удачи или чаще неудачи, очарования или разочарования, небольшая житейская история, исследование интимного переживания.

Самые интересные исповеди – опыты самопознания, испытания себя, собственных сил, собственной неповторимости.

На моем столе лежит письмо, полученное от молодой женщины, которая решила однажды быть не самой собой.

Это, пожалуй, самый опасный искус, самый коварный соблазн на пути самопознания и самовоспитания…

«Мне захотелось, – пишет она, – рассказать вам о моей жизни, точнее – об образе жизни, о поисках этого образа. Я – тихоня. Когда я училась в институте и жила в общежитии, обо мне говорили: „Да к ней в комнату и крокодила подселить можно, она с ним уживется“.

Меня, пожалуй, любили, обо мне говорили, пожалуй, хорошо. Но в этой любви было что-то обидное, потребительское, что ли. Стрясется беда – бегут ко мне, потому что я могу посочувствовать, дать дельный совет. Но при этом никто не интересовался, чем я Живу, почему печальная или веселая, никто. И никто из моих общительных подруг или ухаживающих за мной молодых людей не пытался углубить отношения со мной. Не уродина я, красивее многих (это не мое мнение), и веселой могу быть в компании, а вот по-настоящему никому не нужна… Я стала Докапываться: почему? И один молодой человек объяснил: „Ты не такая, как все: дело даже не в том, что ты не красишься и одета… э-э-э, ну, ты уж не обижайся… скромненько… а дело в том, что ты внутренне не такая, а это нехорошо. Тебя понять почти невозможно: существо иного порядка…“

Я переспросила: „Неужели невозможно?“ „Если поломать голову, то, конечно, можно, – ответил он мне. – Но ты сама посуди, кому же охота ее ломать. Тихая ты… Лично я боюсь тихонь“.

Вот тогда-то я и решила: играть в жизни определенную роль, что-то убить в себе – убить то, что мешает мне в общении с окружающими людьми, мешает быть „как все“…

Начала с того, что изменила, „усовершенствовала“ внешность. Прическа теперь – как у всех, платье теперь – как у всех, грим на лице теперь – как у всех. И говорю теперь то же, что и все. Болтаю с уверенным видом, норою тошно себя слушать самой. Кольцо обручальное надела – как у людей.

Раньше только изредка улыбалась – теперь хохочу в голос.

Тот молодой человек позволил себе лишнее – дала по морде и вмиг перестала быть загадкой, над которой надо ломать голову.

А раньше, наверное, заплакала бы… Когда надо было, по столу кулаком ударила, где было надо – локтями соседей распихала. Начинают разговор – я тут как тут. Понимаю или не понимаю, о чем говорят, но к месту пару „умных“ слов введу, анекдот расскажу.

Бог ты мой! Совсем иначе стали ко мне люди относиться. Молодежь зеленая говорит: фирменная девочка. А кто постарше, называют фамильярно-уважительно: мать…

Это ужасное – мать! – и переполнило чашу. Совсем худо мне стало. Смыла я косметику, надела старенькое платье, отдала маме обручальное ее колечко, и на том мой эксперимент закончился. И снова я одна, мне двадцать один год, и не нужно мне того ненастоящего, что было, когда я играла, ни за какие коврижки не нужно. Не могу я ничего в себе убить, не могу… Я поняла, что самое страшное – насилие над собственной душой, я поняла, что нельзя играть безнаказанно чужую роль в жизни, мне кажется, я что-то утратила внутренне ценное от этой игры.

Потому и пишу вам покаянное письмо, хочется кому-то покаяться. А – некому. Не пойдешь же к тем, кто восхищался „фирменной девочкой“?»

В неприкосновенности сохранив текст этого письма, я вынужден был обеднить его, убрав те точные и яркие жизненные реалии, которые делали бы автора узнаваемой.

Письма, публикуемые мною сейчас, – это, по существу, доведенные до степени концентрации, до «кубиков бульона» модели определенных психологических ситуаций, хотя стоят за ними живые люди, подлинные истории…

Письмо девушки, к которой можно было «подселить в комнату крокодила», такой тихоней она казалась, – модель переплавки личности.

Эта переплавка закончилась «неудачей», но попытка переплавить собственную личность, как переплавляют при высоких температурах металл, чтобы отлить его потом в новые формы, – попытка эта поучительна.

Во имя чего была она осуществлена? Почему человек решил убежать от себя, от собственной судьбы – в чужой образ, в судьбу чужую? Надо полагать, для достижения «успеха в жизни» – ради более легкого, коммуникабельного отношения с людьми, со всеми без исключения и в особенности с тем единственным, который кажется незаменимым; ради того, чтобы не казаться «белой вороной», и, наконец, что самое существенное: во имя того, чтобы заставить окружающих служить себе, как раньше она им служила.

Она захотела «переплавить себя», чтобы быть менее уязвимой, ранимой и меньше страдать.

Нередко можно услышать, что самое лучшее в человеке, самое человечнейшее в нем – наиболее уязвимо. В этом суждении есть истина, которая и рождает соблазн бегства от себя, от лучшего в себе, чтобы стать непроницаемей, защищенней.

Ей не удалось «убежать», то есть уйти в ту неизвестность, где все для тебя чужое и сам ты чужой; но может ли вообще такое бегство увенчаться «полным успехом»?

Рассмотрим вторую модель. На этот раз она содержится в письме молодого мужчины.

«…Меня с детства учили думать, мыслить самостоятельно, развивать разум, насколько это возможно. Отец мой моряк, поэтому я не успел с ним подружиться… Человек он хороший, но суровый и поэтому собственные мнения не высказывает, а декретирует. Во мне с малых лет начал развиваться некий аналитический комплекс, видимо, компенсирующий комплекс неполноценности. Что же, говорил я себе, я не красавец, в жизни мне не везет (так полагал я тогда), будем развивать то, что для меня, имеющего солидный наследственный потенциал и поглощающего с четырех лет все виды информации, наиболее выигрышно…

Моей первой любовью была девочка из соседнего класса. Наш роман – в основном телефонный – тянулся два месяца. Потом я ей „надоел“. Ее новый кавалер, которому она пожаловалась, что я надоедал ей по телефону два месяца, меня отколотил. И все же, если бы после этого она позвала меня, я побежал бы к ней и совершил бы ради нее все, что угодно. Но она не позвала. Тогда мой гнев начал расти, наконец он обрушился, но не на нее и нового ее „возлюбленного“ – на меня самого. Я подумал: что толку в моих душевных и умственных качествах, если я несчастлив?! И начал работу по перекраиванию себя самого.

Я решил построить танк. Из брони рассудочности и равнодушия. С вооружением из всех известных миру честных и нечестных методов жизнепроходства. Всю установку решил поставить на шасси из работоспособности, изворотливости и упорства. Я ввел эту машину в эксплуатацию ко дню моего совершеннолетия. И я теперь торжествовал. Люди, даже самые нехорошие, не могли достать меня за толстой броней, в то время как мне удавалось многое. Самое существенное: я научился не думать о потерях. Ведь идет война, где каждый за себя, это означает, что потери только у врагов.

Сейчас я воспринимаю мир таким, каков он есть, и обращаюсь с ним так, как он того заслуживает. И мне везет. Не хватает лишь одного – человеческого общения. Но ведь недаром о нем говорят, что это роскошь.

До женитьбы я частенько напивался, чтобы было легче хоть с кем-то поговорить. Сейчас могу не пить. Мне и трезвому легко говорить с женой. Конечно, порой накатывает волна мизантропии. Тогда я снова ощущаю себя песчинкой в войне, где нет до тебя никому дела, и с удовольствием чувствую тяжесть стальных лат, в которые себя заковал. То место, где должна быть душа, часто болит. А в остальном жизнь моя идет нормально».

В письме этом упоминание о «стали» читается как упоминание о живых, незаживающих ранах…