Текст книги "Император Пограничья 22 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Я лишь кивнул, показывая, что слушаю. Люди рассказывают такие вещи только тогда, когда готовы, и любое неосторожное слово ломает хрупкую воздушную конструкцию, которую они выстраивают из памяти.

– В восемнадцать я получил первый отпуск. Поехал домой. Обнаружил, что дальних хуторов на краю болот больше нет. Недавний Гон зацепил отцовские владения краем. Поместье уцелело, каменные стены, защитный барьер. Часть арендаторов – нет. Несколько семей, тридцать с лишним человек. Никакой техники, никаких двигателей и машин, ничего, что по доктрине должно было привлечь Бездушных. Жили так, как мечтал мой отец: чисто, просто, по заветам предков. Мертвы все, как один.

Собеседник повернулся ко мне. Лицо его оставалось спокойным, голос ровным, но в глубине чувствовалась застарелая боль, которую он почти научился не показывать. Явно рассказывал об этом не в первый раз, по крайней мере самому себе.

– Я спросил отца: «Как же так?». Он молчал долго, глядя в окно на болота. Потом сказал: «Они утратили веру. Кто-то из них, должно быть, тайком пользовался запрещённым. Иначе зачем бы тварям идти именно туда?»

Маршал выдержал паузу.

– Я стоял и слушал, как мой отец объясняет, почему тридцать мёртвых людей виноваты в этом сами. Не Бездушные виноваты. Не князь, который не защитил, хотя исправно собирал налоги. Не доктрина, которая обещала, что «чистая» жизнь гарантирует безопасность. Виноваты мёртвые, потому что «утратили веру». И я понял тогда, что мой отец не злой и не глупый. Он просто выбрал верить, а не думать. Если факты противоречат вере, тем хуже для фактов.

Дитрих снова посмотрел на фламберг Конрада у стены.

– Я уехал обратно в Орден на следующий день. Больше не приезжал. Писал отцу редко. Он, вероятно, так и не понял, что потерял сына не в тринадцать лет, когда отправил в Орден, а в восемнадцать, когда обвинил погибших в недостатке веры. С того дня я решил, что никогда не позволю вере заменить факты. Ни вере в доктрину, ни вере в человека, ни вере в идею. Память о девочке с соломенными волосами, которая лежала среди тридцати мертвецов не позволила бы мне.

Маршал перевёл взгляд на ряды тел у часовни. Утренний свет падал на белые плащи, придавая им неземной вид.

– Я позволил себе усомниться. Не могу сказать, что мой комтур был чрезвычайно убедителен. Он человек прямой и честный, и потому задал вопрос, который напрашивался. Всю жизнь я тренировал в себе привычку сомневаться. Отец говорил: «Не задавай лишних вопросов, просто верь». Я делал наоборот и подвергал сомнению всё, во что можно верить. Вчера, когда мой офицер сказал, что вы нас бросили, я не смог от этого отмахнуться. Поступить так означало бы сделать то, что всегда делал мой отец. Закрыть глаза на неудобную возможность, потому что верить приятнее, чем думать. Я не умею доверять. Я проверяю. Всегда!

Тише, почти самому себе, он добавил:

– Те часы, пока я сомневался, люди на стенах это чувствовали, и это едва их не сломило. Я впервые понял отца. Он действительно не был глупцом. Ему просто было невыносимо жить в мире, где вера не защищает. Проще поверить, что мертвецы сами виноваты, чем признать очевидное.

Я подождал, пока он закончит. Потом улыбнулся.

– Ты ошибаешься, Дитрих. Ты ведь уже однажды поверил мне, – сказал я. – В Минске, когда на кону стояли жизни твоих собратьев. А вчера ты вышел один против Жнеца, зная, что я могу не успеть. Это поступок. Сомневающийся человек сидел бы за стеной. Так что не будь слишком строг к себе, маршал. Интуиция у тебя работает отменно.

Собеседник посмотрел на меня. Усмешка тронула его губы. Тёплая и живая.

– Маршал, который прячется за стеной, пока его люди умирают, не достоин зваться маршалом, – ответил он. – Это я у отца всё-таки взял. Не веру. Упрямство.

Разговор с Дитрихом прервал Скальд. Голос ворона-фамильяра прорезался через магическую связь, ехидный и довольный собой, как всегда, когда птица находила что-нибудь интересное.

«Хозяин, тут такое. Бросай своего тевтонца…».

Он ливонец, – мысленно перебил его я.

«Да какая разница, хоть японец. Лети сюда. Ну, или не лети. Оно никуда не денется, оно уже дохлое, как мазурка или телеграф».

Глава 14

Я закрыл глаза и переключил восприятие на ворона. Мир дёрнулся, перевернулся и выправился уже с высоты птичьего полёта. Скальд кружил над прогалиной в лесу, на которой лежал обгоревший остов вертолёта, а рядом с ним две монструозные мёртвые туши. Одна принадлежала Кощею, вторая, поменьше, Жнецу.

Скальд заложил вираж, снизившись метров до тридцати, и транслировал мне новую порцию впечатлений, перемежая их комментариями:

«Вот это да. Они притащили дохлого Кощея на вертолёте. И вертолёт тоже сдох. Хозяин, у твоих врагов с логистикой проблемы».

Я открыл глаза. Дитрих смотрел на меня с вопросительным выражением.

– Мой ворон нашёл кое-что на северо-востоке, – сказал я, поднимаясь со скамьи. – Продолжим позже.

Через два часа я стоял в центре прогалины вместе с командой. Время ушло на то, чтобы привезти сюда Арсеньева, которого перед этим подлатал Светов, залив сломанные рёбра целительской магией. Максим передвигался осторожно, придерживая левый бок, и морщился при резких поворотах, однако голова у артефактора работала ясно, а руки не дрожали.

Картина, открывшаяся перед нами, заслуживала внимания.

В центре поляны расплаталась туша мёртвого Кощея, отдалённо похожего на дерево. Причём мёртв он был задолго до того, как оказался здесь. Рядом с ним, в пятнадцати метрах, покоился обгоревший остов грузового вертолёта. Шасси было подломлено при падении, Оба ротора разрушены, и на борту я разглядел глубокие борозды от когтей.

Жнец, распластавшийся на краю поляны, атаковал машину в воздухе или при посадке. Фюзеляж выгорел почти полностью, от обшивки остался лишь каркас из перекрученных шпангоутов, почерневших и оплавленных. В остове виднелись стальные крепёжные тросы с такелажными скобами, которые, судя по расположению и длине, фиксировали тело Кощея при транспортировке. Кто-то подвесил мёртвую тушу в брюхе вертолёта и доставил её сюда, в глухой лес Пограничья.

Выжженная полоса тянулась от туши Кощея на северо-восток, в противоположном направлении от монастыря. Трава и кустарник в полосе шириной около метра были не просто обожжены, а превращены в серый пепел, и земля под ними имела характерный маслянистый блеск.

Арсеньев стоял на коленях перед черепом Кощея, изучая любопытную находку. В башке мёртвой твари, глубоко утопленный в кость, сидел Титанический кристалл Эссенции. Кристалл потемнел и треснул по всей длине, однако рунная гравировка на его поверхности сохранилась и читалась при внимательном осмотре.

– Сложная, многослойная, – пробормотал артефактор, водя пальцами над поверхностью кристалла, не касаясь его. Золотистое свечение его диагностического заклинания скользило по рунам, выхватывая отдельные символы. – Незнакомая. Ни Бастионная, ни из какой-либо традиции, которую я изучал. Система кодировки… необычная.

Максим выпрямился, болезненно поморщившись от движения, и посмотрел на меня.

– Я не могу даже опознать назначение, – признался он с видимым неудовольствием. – Починить Талант позволяет, назначение для этого знать необязательно. Восстановить кристалл и рунную структуру я способен, вопрос только во времени. Другое дело, что чинить артефакт, не понимая, что он делает, было бы преждевременно. Рекомендую обратиться к Магистру Сазанову. Его Талант позволяет понять принцип работы с первого взгляда, а мне пришлось бы ковыряться неделю, и результат не гарантирован.

Я кивнул, запоминая.

Вторую находку я обнаружил сам, когда обходил остов вертолёта по периметру. Среди оплавленного металла и обугленных обломков магическое восприятие зацепилось за слабый, еле ощутимый отголосок чужой магии. Я разгрёб пепел и нашёл перегоревший серебряный обруч. Тонкая работа, изящная форма, гнёзда для кристаллов Эссенции, расположенные на внешней стороне через равные промежутки. Кристаллы выгорели дотла, от них остались лишь оплавленные огрызки. Серебро покоробилось от жара, потеряв первоначальную форму, однако на сохранившихся участках просматривалась тонкая гравировка, нанесённая вручную.

Арсеньев, подойдя, взял обруч обеими руками и повернул его к свету. Глаза артефактора сузились.

– Это я могу опознать, – произнёс он уверенно. – Менталистский фокусирующий артефакт. Штучная работа, ручная сборка. Гравировка частично сохранилась, и даже по остаткам видно виртуозный уровень мастера. Это персональный инструмент, изготовленный под конкретного мага. Кристаллы нужно заменить, кое-что подправить в рунной структуре, и получится ценнейший артефакт. Если позволите, я возьмусь за восстановление.

– Обязательно, – ответил я, – но сначала закончим здесь.

Последнюю находку принесли не мы. Гвардейцы из другой поисковой группы обнаружили два тела на лесной тропе в двух километрах к югу от поляны и прислали гонца. Я добрался до места верхом.

Два трупа лежали на тропе. Крупные мужчины, крепкого сложения, со старыми, давно зажившими шрамами на руках и торсах. Униформа солдатская, без опознавательных знаков, без документов. Оба убиты Бездушными: на первом я насчитал четыре глубоких борозды от когтей Стриги, смявших череп, второму оторвало левую руку и проломило грудину ударом, от которого позвоночник треснул.

Я присел рядом с ближайшим телом и осмотрел его внимательнее. Трупное окоченение отсутствовало, хотя при такой температуре воздуха оно должно было наступить давно. Пальцы на уцелевшей руке второго тела сохраняли остаточную подвижность, суставы гнулись при нажатии, мышцы не задеревенели. При этом зрачки были неподвижны, дыхания не было, сердце не билось. Характерные признаки, которые я видел и раньше. Эти люди были мертвы ещё до того, как Стриги до них добрались. Зомби, поднятые некромантом, сохранившие боевые навыки и координацию при полном отсутствии сознания.

Кто-то уходил от поляны на юг, и зомби прикрывали отход, приняв бой с Бздыхами. Зомби такого качества, с сохранением боевых навыков, мышечной памяти и способности к тактическим действиям, являлись работой некроманта высшего уровня. Во всём Содружестве людей с подобными способностями насчитывались единицы.

Мысли мои перескочили к Могильщику. Тому самому, который по заказу Герасима Строганова атаковал меня и Сигурда на дуэли. Тогда Могильщик использовал мёртвых бойцов экстра-класса и даже мёртвых магов, сохранивших способность к колдовству, что считалось в некромантии неслыханным.

Почерк совпадал…

* * *

Несколько дней спустя я сидел в кабинете княжеского особняка в Угрюме и слушал Коршунова. Начальник разведки разложил на столе документы, фотографии и записи, выстроив их в порядке, который казался ему логичным.

Первым делом Родион доложил об убийце, внедрённой Гильдией Целителей в Гаврилов Посад.

– Появилась в остроге полгода назад, – начал разведчик, положив на стол лист с биографической справкой. – Пришла вместе с группой из двенадцати переселенцев. Начинала с низов: стирала бельё, убирала бараки, жалоб на неё не поступало. Зарекомендовала себя исполнительной, аккуратной, неглупой. В последние два месяца готовила еду и обстирывала Молчанова, через что получила доступ в штаб. Похоже, Гильдия готовила операцию давно и ждала подходящего момента. Гон дал ей этот момент.

Коршунов потёр переносицу.

– Всех, кто прибыл в той же группе, сейчас проверяем. Пока других агентов не обнаружено, однако проверка не завершена. Я планирую отправить Крылова в командировку, чтобы он перетряхнул ближайшее окружение ландграфов и воевод в каждом подчинённом вам городе. После случившегося полумеры неприемлемы.

Я кивнул. Молчанов заплатил жизнью за брешь в системе безопасности, и эту брешь следовало закрыть прежде, чем через неё пролезет следующий стилет.

Коршунов перешёл к находкам в лесу.

– Вертолёт, – произнёс он, выкладывая на стол несколько фотографий обгоревшего остова. – Самое сложное. Машина выгорела почти полностью, бортовой номер уничтожен вместе с обшивкой, причём ещё до пожара. Номер зашлифовали заранее, а не надеялись, что огонь сделает работу за них.

Разведчик ткнул пальцем в фотографию шасси.

– Пришлось работать с тем, что осталось. Конструктивные элементы шасси, тип крепёжных болтов, характерная конфигурация хвостовой балки. Заключение двух независимых механиков: грузовой вертолёт серии «Кондор», производство Парижского Бастиона. Машина не уникальная, «Кондоры» эксплуатируются по всему миру. Проверил реестры продаж через агента в Париже. Выпущено около сотни штук, и без бортового номера установить конкретного владельца невозможно. След тупиковый. Или намеренно зачищенный.

Я отметил для себя: организатор операции позаботился о том, чтобы вертолёт нельзя было отследить. Избавился заранее от номера, а потом уничтожил машину целиком. Пожар мог оказаться следствием крушения, когда Жнец повредил хвостовой ротор. Мог оказаться и намеренным, если экипаж перед бегством поджёг топливо. В любом случае, работа была профессиональной.

– Артефакт в голове Кощея, – продолжил Коршунов. – Сазанов его осмотрел. Магистр опознал назначение, на которое Арсеньев не смог выйти: преобразователь сигнала, работающий на резонансе кристалла.

Разведчик достал из папки лист с записями Сазанова.

– Цитирую: «Кто бы это ни делал, он использовал тот же принцип, что задействован в коммуникационных менгирах Эфирнета. Кристалл как приёмник-передатчик, руны как кодировщик. Только здесь кристалл не передаёт голос, а транслирует ментальный импульс через нервную сеть мёртвой твари. Новизна здесь в применении, а не в методе. Принцип тот же, что в коммуникационных менгирах Эфирнета, и он не является секретом, несмотря на все усилия Новосибирска сохранить его в тайне. Эти артефакты изучают по всему миру. Кто угодно, имеющий доступ к Титаническому кристаллу и достаточный уровень знаний в рунной интеграции, мог собрать нечто подобное. Это как спросить, кто изготовил нож, найдя лезвие. Ответ: любой кузнец».

– «Кто угодно» в данном случае означает десятки артефакторов высшего уровня, – заметил я. – А Титанический кристалл добывается из тел Кощеев, и его оборот жёстко контролируется. Список тех, кто имеет доступ к кристаллам и квалификацию для такой работы, не такой уж длинный.

Коршунов кивнул.

– Об этом я тоже подумал. Составлю перечень и начну проверку.

Следующим на очереди оказался обруч.

– Сазанов подтвердил заключение Арсеньева, – доложил разведчик. – Менталистский фокусирующий артефакт. Штучная виртуозная работа, персональный инструмент. Арсеньев уверяет, что способен его восстановить, если заменить кристаллы и подправить рунную структуру. Если верить его оценке, маг-менталист ранга Мастер первой ступени, вроде нашей Анфисы, с этим обручем встанет вровень с Магистром третьей. Вещь уникальная.

Анфиса с её Талантом и такой прибавкой к силе стала бы лишь на ступень ниже сильнейших менталистов в Содружестве. Этот обруч стоил целое состояние и, вероятнее всего, был создан по личному заказу. Вопрос в том, по чьему именно.

Именно этот вопрос подтолкнул меня к мысли, которая вертелась в голове с тех пор, как мы нашли обруч на поляне.

– Родион, у обруча и вертолёта есть общая проблема, – сказал я, постучав пальцем по фотографии оплавленного серебра. – Оба предмета намеренно лишены следов, ведущих к владельцу. Номер спилен, обруч перегорел, документов нет. По обычным каналам мы упрёмся в стену. Я хочу попробовать другой путь. Мне нужен человек с Талантом Психометрии или маг-прорицатель, владеющий заклинанием Ретрокогниции.

Коршунов поднял брови.

– Что-то вроде дактилоскопии, только для магов?

– Грубо говоря, да. Психометрист, коснувшись обруча, увидит образы предыдущего владельца: лицо, руки, обстановку, в которой артефакт использовался. Ретрокогниция сработает иначе, через считывание остаточного магического отпечатка, и покажет последовательность событий, связанных с предметом. Одно из двух даст нам след, которого нет ни в каких документах. Обруч изготовлен вручную, под конкретного мага. Значит, этот маг держал его, носил, вкладывал в него свою энергию на протяжении месяцев или лет. Такой контакт оставляет глубокий отпечаток.

Коршунов достал блокнот и записал, не переспрашивая. Начальник разведки привык к нестандартным поручениям.

– Поищу, Прохор Игнатич. Если такой человек существует, найду.

– Мне всё равно, где его искать, – ответил я. – В Содружестве, в Европе, в Азии. Если придётся привезти человека из Зелёной Империи или Ломбардии, привезём. За ценой не постоим. Обруч и остатки вертолёта могут рассказать то, чего не расскажет ни один информатор. У того, кто организовал эту операцию, хватило ума зачистить физические следы, поэтому действовать надо нестандартно.

– Зомби, – Коршунов перешёл к последнему пункту. – Вероятна работа Могильщика. Мои люди пытаются встать ему на след, однако этот господин хороший остаётся неуловимой фигурой, которая работает исключительно с теми, кто уже имеет его контакты.

Разведчик помолчал, прежде чем сформулировать вывод.

– Сам факт, что операция задействовала менталиста, некроманта и грузовой вертолёт одновременно, указывает на организатора с колоссальными ресурсами. Здесь не одиночка. Здесь целая структура.

– Публикации Суворина, – напомнил я.

Коршунов достал из папки последнюю пачку документов и положил их передо мной. На его лице появилось выражение охотника, который наконец подобрался к добыче на расстояние выстрела.

– Самая чистая улика из всех. Через агента в редакции «Вечернего колокола» я добыл копию внутреннего редакционного плана. Статья «Тайна Гаврилова Посада: что скрывает князь Платонов?» была поставлена в план за неделю до Гона. Материал репортажа «Содружества-24» подготовлен к эфиру за три дня до атаки, включая «экспертные комментарии» и ссылки на кастильский прецедент. Тексты написаны до события, которое они описывают. Суворин знал заранее. А Суворин, как известно, болонка Потёмкина.

Откинувшись в кресле, я мысленно выстроил цепочку. Гон имел искусственную природу, вызванный через мёртвого Кощея с артефактом в черепе. Сгоревший вертолёт и крепёжные тросы подтверждали, что тушу доставили туда намеренно. Операцию обеспечивали два мага высшего уровня: менталист, чей обруч остался в обломках, и некромант, воскресивший павшего Кощея. Грузовой вертолёт, профессиональная зачистка следов, синхронизация с медийной атакой. Уровень ресурсов, доступный единицам. Суворин знал о Гоне заранее, а цепочка от Суворина к Потёмкину была прямой и не допускала двойных толкований.

Оставался главный вопрос, и именно он не давал мне покоя.

Потёмкин являлся исполнителем. Суворин выполнял функции рупора. Я это понимал. Вот только у Потёмкина не было артефакторов, способных собрать подобный артефакт на Титаническом кристалле, и не было доступа к телам Кощеев. Смоленский Бастион не охотился на Лордов, это не входило в его специализацию. Кто-то снабдил князя инструментами, которые тот не мог добыть сам. Кто-то, имеющий возможность влиять на правителя целого Бастиона, убедив или заставив его работать сообща. Человек или структура, работающая в тени, обладающая ресурсами уровня Бастиона и технологиями, которых не имел ни один известный мне игрок.

Человек, способный спровоцировать Гон, был опаснее любого князя.

– Что дальше? – спросил Коршунов, собирая документы обратно в папку.

Я посмотрел на него.

– Дальше мы заставим Потёмкина ответить за всё.

Глава 15

36 часов назад

Я вошёл в особняк через заднюю дверь, потому что парадная была слишком далеко от лестницы, а левый бок горел при каждом шаге. Аркалиевый стилет не оставил открытой раны, зато оставил воспалённый след внутри. Каждый вдох приносил лёгкое покалывание, словно кто-то водил иголкой по внутренней стороне грудной клетки.

Утренний свет заливал коридор первого этажа. Часы на стене показывали четверть десятого. Я оставил Арсеньева разбираться с лесными находками, и велел водителю гнать машину по разбитому тракту, не обращая внимания на ухабы, от которых рана дёргала особенно зло.

У подножия лестницы меня перехватил Савва Михайлович. Мажордом стоял с подносом, на котором меня дожидался горячий чай и завтрак. Всё-то успел подготовить, мастак. Его степенное лицо при виде меня не утратило обычную невозмутимость.

– Её Светлость ещё рожает, – выдал он, прежде чем я успел спросить. – Их Высокородия господин Альбинони и госпожа Большакова помогают. Говорят, идёт тяжело, но без опасности для жизни наследника.

Участие Анфисы меня не удивило. Моя жена крепко сдружилась с молодой менталисткой после того, как та помогала ей в подготовке к прорыву на ранг Магистра. Ярослава доверяла ей безоговорочно, а доверие княгини стоило дорого. Логично, что именно Анфису она захотела видеть рядом с собой в столь трудную минуту.

Я двинулся вверх по лестнице, перескакивая через несколько ступенек за раз, попутно придерживая левый бок ладонью. Савва Михайлович посмотрел мне вслед, но ничего не сказал. Он видел и бурое пятно крови на майке под расстёгнутой курткой, и то, как я переношу вес на правую ногу при подъёме, и решил промолчать. Степенный мужчина с залысинами, служивший ещё при Веретинском, он умел определять моменты, когда вопросы неуместны.

На втором этаже у двери спальни сидел один из телохранителей дворцовой смены, привалившись спиной к стене. Увидев меня, гвардеец поднялся и молча отсалютовал. Я взялся за ручку двери, и в этот момент из-за неё донёсся приглушённый крик Ярославы, переходивший в тяжёлый, надсадный стон. Пальцы сжали латунную ручку до побелевших костяшек. Я постоял так секунду, выровнял дыхание и толкнул дверь.

Спальню заливал мягкий утренний свет из окна, выходившего на восточную стену. Тяжёлые портьеры были раздвинуты, чтобы впустить воздух. На прикроватном столике теснились склянки с настойками, стопка чистых полотенец, таз с водой и раскрытый кожаный саквояж Альбинони с инструментами. Итальянец стоял у изножья кровати в закатанных по локоть рукавах, без привычной театральности, сосредоточенный и молчаливый. Анфиса придерживала Ярославу за плечи, негромко приговаривая что-то успокаивающее. Её способность Эмпата забирать чужую боль в текущих обстоятельствах оказалась особенно актуальной.

Жена лежала на взмокших простынях, рыжие волосы прилипли к вискам, лицо бледное, с серыми тенями под глазами. Первые схватки начались больше тридцати часов назад, ранним утром предыдущего дня. Ещё Светов объяснял мне, что для первых родов это обычное дело: большая часть времени ушла на раннюю фазу, когда организм только готовится. Активные роды начались гораздо позже, уже ночью. Увидев меня, княгиня сфокусировала мутный от боли и усталости взгляд, но ничего не сказала. Потом сжала зубы и вцепилась в край простыни обеими руками, напрягаясь всем телом.

– Всё идёт хорошо, – не оборачиваясь, бросил Альбинони. Даже итальянский акцент куда-то делся, голос был ровный и деловой. – Голова уже показалась. Ещё немного.

Я подошёл к кровати и сел на край, не спрашивая разрешения. Анфиса отступила, уступая место. Ярослава перехватила мою руку и стиснула её с такой силой, что я почувствовал, как хрустнули суставы пальцев. Для женщины, которая не спала полтора дня и провела в родовых муках последние часы, хватка у неё была железная. Впрочем, у «Бешеной Волчицы» хватка была железной всегда.

Следующие минуты я запомнил урывками. Голос Альбинони, ровный и деловитый, направлявший Ярославу. Её прерывистое дыхание, переходившее в рваные выдохи на пике схваток. Мои пальцы, которые она сжимала до белых пятен на коже. Я смотрел ей в лицо и шептал что-то ободряюще-бессмысленное.

Тысячу лет назад Хильда рожала Астрид в Хольмгарде, позже ставшим Великим Новгородом. Я тогда тоже опоздал, вернулся из похода к самому концу. История повторялась с точностью, от которой сводило скулы.

Потом Альбинони сказал «Тужьтесь», и Ярослава закричала на выдохе. Следом за её криком раздался другой, тонкий, сердитый, пронзительный. Итальянец принял ребёнка, обтёр его полотенцем, бегло осмотрел и положил Ярославе на грудь. Мальчик. Красно-лиловый, сморщенный, с мокрыми тёмными волосиками, прилипшими к черепу, он орал так, будто его лично оскорбили самим фактом появления на свет. Возможно, забыли предупредить о том, что придётся покинуть обжитый домик.

Ярослава посмотрела на сына, и её лицо изменилось. Я видел, как княгиня моя жена ведёт людей в бой, как она фехтует, как убивает, как смеётся и как плачет и злится. Я ни разу не видел у неё такого выражения. Она прижала мальчика к себе и закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы, которых она, кажется, даже не заметила.

Альбинони тактично отвернулся, занявшись инструментами. Анфиса тихо собрала грязные полотенца и вышла, прикрыв дверь. Мы остались втроём.

Мальчик затих на груди у матери, время от времени причмокивая и шевеля крошечными пальцами. Я смотрел на его руку, на пять растопыренных пальцев, каждый тоньше мизинца, и чувствовал странную тяжесть в груди, которая не имела отношения к ране. Я отвык от этого ощущения. Потребовалась секунда, чтобы распознать его. Радость. Настоящая, неразбавленная, без примеси расчёта и без оглядки на последствия.

Ярослава открыла глаза, посмотрела на меня. Бледная, измотанная, с тёмными кругами и разметавшимися мокрыми волосами, она всё равно умудрялась выглядеть так, словно только что выиграла сражение. В каком-то смысле так и было.

– Итак… – произнесла она хрипло. – Успел. Значит, не Вениамин. Тогда кто?

Я посмотрел на сына. Мальчик спал, уткнувшись носом в материнскую кожу. Маленький, сморщенный, совершенно беспомощный. Мой сын. Наследник рода Платоновых, потомок Рюрика по обеим линиям, хотя вторую линию он узнает не скоро. Если вообще узнает. Время покажет.

Имя я выбрал ещё в машине, по дороге из монастыря. Память тела, чужая и своя одновременно, подбросила то, что я искал.

– Михаил, – сказал я.

Ярослава приподняла бровь. Возможно, она ожидала другого. Фёдор, в честь её отца, был бы красивым жестом. Владимир и Николай звучали державно. Она перебирала эти варианты в последние недели, я знал. Михаила я прежде не упоминал.

– Михаил… – повторила княгиня, пробуя имя на вкус. – В честь деда? – уточнила она, и в её голосе я расслышал осторожное удивление.

– В честь прадеда, – я откинулся назад, устраиваясь удобнее на краю кровати. Рана дёрнула при движении, но я не подал виду. – Отец рассказывал мне о нём. Михаил Платонов, последний в роду, при ком наше имя звучало так, что соседи предпочитали кланяться, а не скалить зубы. Маг от природы, из тех, кого больше не делают. Настоящий громовержец. Когда враги обложили родовое поместье, он защищал его, пока не пришла подмога. Говорят, перед боем он бросил своим людям: «Перед лицом смерти дорожат не шкурой, а честью». И отбился. Хоть девиз нашего рода «Власть куётся волей» пошёл от Радомира Платонова, основателя, но именно прадед воплощал собой эти слова.

Память тела услужливо подкинула остальное, то, что я не стал произносить вслух. Игнатий описывал своего деда так, как описывают людей, которые навсегда остаются мерилом для потомков. Великий маг, обладавший даром, от которого у соседних родов сводило зубы. Несгибаемый воин из тех, кто никогда не отступал. При нём Платоновых звали по имени-отчеству, приглашали на советы, считались с каждым их словом. Прадед любил повторять, что род имел огромные амбиции ещё до развала Империи и не собирался от них отказываться. Игнатий рассказывал об этом с особой интонацией, по которой было слышно: сам он до таких амбиций не дотянул, но и забыть о них не сумел.

Когда прадед умер, его сын получил то же имя, как благословение, а прожил с ним, как с проклятием. Имя великого предка, когда ты ему не соответствуешь, давит хуже любого врага. Игнатий говорил о собственном отце скупо: хороший человек, честный, работящий. Дар унаследовал настолько слабый, что лучше бы не унаследовал вовсе: достаточный, чтобы напоминать о том, кем он должен был стать, и недостаточный, чтобы хоть кого-то впечатлить.

Род при нём начал сползать вниз. Бояре, которые раньше кланялись, стали кивать. Потом перестали и это делать. Второй Михаил держал семью на плаву в эпоху угасания. Строил, зарабатывал, не жаловался. Именно он передал Игнатию строительное дело и привычку работать руками. Жил скромно, работал честно, умер небогатым, но никому не должным, оставив сыну фамилию, которая уже мало что значила, и ремесло, которое кормило.

Память настоящего Прохора хранила образ деда отчётливее, чем я ожидал. Старик с натруженными ладонями, широкими и шершавыми, как куски выделанной кожи. Он таскал внука на стройки и говорил: «Платоновы не попрошайки и не интриганы. Платоновы строят». Мальчишка-Прохор слушал и стыдился. Ему хотелось, чтобы дед был героем, великим магом, как прадед, а не просто хорошим человеком с мозолями на ладонях.

Дети не умеют ценить «просто хороших людей». Это приходит позже, когда сам попробуешь прожить жизнь, не сломавшись. Я же сквозь память Платонова видел в этом старике тип, знакомый мне по прошлой жизни: не конунг и не берсерк, а хозяйственник, без которого любая крепость развалится. На таких людях всё и держится, пока воины рубят друг другу головы за славу и почести.

Ярослава слушала, не перебивая. Она умела слушать, когда было нужно, хотя терпение давалось ей не без усилий. Я видел, как она чуть наклонила голову, прижимая щёку к макушке сына.

– Его сына тоже назвали Михаилом, – продолжил я. – Надеялись, что имя потянет за собой силу, но не срослось. Род при нём стал сползать вниз, и с тех пор в семье считали, что Михаил приносит неудачу. Отец назвал меня иначе, чтобы не повторять эту ошибку.

Ярослава перевела взгляд с меня на мальчика. Потом обратно.

– И ты всё равно выбираешь имя, которое в твоём роду считают несчастливым, – подытожила она без вопросительной интонации.

– Я не верю в несчастливые имена. Есть люди, которым не хватило сил их нести, – я коснулся крошечной ладони сына кончиком пальца. Мальчик рефлекторно сжал его всей пятернёй и не отпустил. Хватка оказалась на удивление крепкой для существа, которому не исполнилось и часа. – Нашему сыну хватит.

Я не стал объяснять ей остального. Того, что в этом имени я слышал кое-что ещё, чего она знать не могла. Сольвейг, моя мать из первой жизни, говорила: «Имя – это обещание, которое родители дают миру за ребёнка». Она любила такие фразы, простые и точные, которые застревали в памяти на десятилетия. Научившая меня играть на лире, читать руны и различать ядовитые травы от целебных, она прекрасно знала цену словам и обещаниям.