Текст книги "Император Пограничья 22 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Прадед Михаил своё обещание выполнил. Его сын получил то же имя и не смог ему соответствовать. Род был слишком слаб, чтобы поддержать, дар угасал с каждым поколением, и один человек, каким бы упрямым ни был, не в состоянии удержать то, что рушится вокруг него. Второй Михаил нёс имя отца как ношу, которая оказалась ему не по плечу, и прожил честную жизнь в тени чужой славы. Это тоже чего-то стоило, хотя семья запомнила лишь то, что он не дотянулся до отцовской планки.

Теперь род достаточно силён. И отец у мальчика другой.

Ярослава долго смотрела на меня. Я знал этот взгляд. Так она смотрела, когда со всех сторон взвешивала чужое предложение, прежде чем ответить. Потом уголок её рта дрогнул.

– Михаил Прохорович Платонов, – произнесла она негромко, и в её голосе прозвучало одобрение. – Мне нравится.

Она закрыла глаза, откинув голову на подушку. Рыжие пряди разметались по белой ткани, и я подумал, что ей нужно отдохнуть. Больше тридцати часов от первых схваток до конца, и вряд ли ей удалось толком поспать за это время. Зато мальчик прекрасно посапывал у неё на груди, всё ещё сжимая мой палец. Я не стал его высвобождать.

Через минуту дыхание Ярославы выровнялось. Она уснула, разом, без перехода, как засыпают солдаты после долгого марша. Альбинони, бесшумно собиравший инструменты в углу, поймал мой взгляд и прошептал одними губами: «Поздравляю!». Потом подхватил саквояж и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один с женой и сыном.

За окном утренний Угрюм жил обычной жизнью. Перестук молотков со стройки на северной окраине, далёкие голоса торговцев, скрип телеги по каменной мостовой. Обычное утро обычного дня, в который родился мой сын.

Я осторожно высвободил палец из хватки сына, стараясь не разбудить ни его, ни Ярославу. Мальчик нахмурился во сне, причмокнул губами и снова затих, уткнувшись носом в материнскую кожу. Я поправил одеяло, накрыв Ярославе плечо, и опустился обратно на край кровати. Рана дёрнула привычной тупой болью, но я уже перестал обращать на неё внимание. Были вещи важнее.

За окном показался знакомый силуэт. Скальд сел на карниз, наклонил голову и внимательно уставился на ребёнка одним глазом сквозь стекло. Телепатическая связь донесла ехидное:

«Лысый. И красный. Вылитый ты после бани».

Я усмехнулся и показал ворону кулак.

* * *

Четверо суток спустя

Режиссёрская аппаратная «Содружества-24» занимала весь двадцатый этаж башни, и Суворин знал здесь каждый квадратный метр лучше, чем собственную спальню. Три ряда пультов с мнемокристаллическими панелями тянулись полукругом перед главной стеной, на которой двенадцать проекционных сфер одновременно транслировали сигналы записывающих кристаллов из всех студий. Два десятка техников-артефакторов сидели за пультами, подстраивая ракурсы и яркость проекций, регулируя потоки Эссенции в кристаллах-передатчиках. Воздух пах озоном и слабо гудел от магических контуров, питавших оборудование.

Александр Сергеевич Суворин стоял за спинами техников переднего ряда, заложив руки за спину, и наблюдал за тем, как пятая студия готовится к эфиру. Рабочие переставляли софиты, гримёр поправляла свет на гостевых креслах, оператор калибровал записывающий кристалл на главной стойке. Обычная предэфирная суета, которую медиамагнат видел тысячи раз и которая по-прежнему вызывала в нём ощущение приятного предвкушения, как у дирижёра перед первым взмахом палочки.

Костюм от лучшего портного Смоленска сидел безупречно: тёмно-серая шерсть, едва заметная полоска, рубиновые запонки поблёскивали в синеватом свете мнемокристаллов. Суворин провёл пальцем по щегольским усам и повернулся к продюсеру.

Алла Викторовна Завьялова стояла рядом со скрижалью, на поверхности которой мерцали строчки сценария. Энергичная женщина лет тридцати, с собранными в тугой узел тёмными волосами и привычкой покусывать нижнюю губу в моменты сосредоточенности, она была одним из немногих сотрудников канала, чьей компетентности Суворин доверял безоговорочно. Завьялова не задавала лишних вопросов, не путала приоритеты и умела превращать его замыслы в готовый продукт с точностью хорошего часового механизма.

– Пройдёмся по структуре, – произнёс Суворин, забирая у неё планшет и листая страницы. – Первый блок, четыре минуты. Марина даёт контекст: краткая хронология действий Платонова за последний год. Захват Владимира, война с Муромом, аннексия Ярославля и Костромы, теперь вот Белая Русь. Подайте эмоционально, но не забывайте про даты и факты, пусть зритель увидит правильную картину. Второй блок, шесть минут. Свидетельства: боярские семьи, потерявшие земли и близких. Тут нужна самые яркие эмоции, Алла Викторовна. Вдовы, дети, слёзы. Вы подготовили записи?

– Естественно, – кивнула Завьялова. – Четыре из Костромы, два из Мурома, один из Ярославля.

– Отлично. Третий блок, восемь минут. Экспертный. Два профессора из Новгородской и Казанской академий объясняют, почему строительство Бастиона подвергает опасности жителей всех окрестных княжеств. Дайте им полный хронометраж, пусть развернутся. И в финале четвёртый блок: итоговый, три минуты. Марина подводит черту. Формулировки я передам ей лично.

Суворин вернул планшет продюсеру и позволил себе мимолётную улыбку. Давний эфир о конфликте с Академическим советом, больше года назад, был всего лишь разведкой: Платонов тогда приехал в Смоленск на интервью и переиграл Сорокину на её собственном поле, перехватив повестку и превратив обвинительный репортаж в рекламу Угрюма. Суворин запомнил тот вечер отчётливо. Он пригласил тогда ещё маркграфа в пентхаус после эфира, разложил шахматную доску, налил вина и попытался завербовать восходящую звезду для своего покровителя. Платонов выслушал, перечислил своих мёртвых врагов с будничной интонацией человека, читающего список покупок, и ушёл, оставив партию незаконченной.

Тогда медиамагнат допустил ошибку: принял прямолинейность Платонова за отсутствие стратегии. Полгода спустя стало ясно, что прямолинейность маркграфа и была его стратегией. Он не плёл интриг, не собирал коалиций, не подкупал чиновников. Он просто шёл вперёд с упорством осадного тарана, сминая всех, кто вставал на пути. Сабуров, Гильдия Целителей, Вадбольский, Терехов, Шереметьев, Щербатов, ливонский орден. Список имён и названий, каждое из которых ещё год назад внушало трепет, превратился в список покойников и узников.

Первый эфир о строительстве Бастиона несколько дней назад задавал вопросы. Второй должен был дать ответы.

Суворин одёрнул манжеты, проверил положение запонок и направился к выходу из аппаратной.

– Двадцать пять минут до эфира, Алла Викторовна, – бросил он через плечо. – Убедитесь, что оборудование откалибровано. Сегодня нас будет смотреть каждый маговизор от Мурманска до Астрахани.

Личный кабинет Суворина располагался в угловом крыле с панорамным остеклением. Медиамагнат прикрыл за собой дверь, активировал артефакт звукоизоляции на рабочем столе и набрал номер на магофоне. Потёмкин ответил после второго гудка.

– Илларион Фаддеевич, – Суворин сел в кресло, закинув ногу на ногу. – Фигуры расставлены. Партия начнётся через двадцать минут. Если всё пойдёт по плану, через час молодой князь обнаружит, что его конь и ладья были пожертвованы три хода назад, а он и не заметил.

Потёмкин ответил не сразу. В трубке слышалось негромкое позвякивание ложечки о фарфор: князь Смоленский пил вечерний чай и не собирался менять распорядок ради чьих-то нервов.

– Ришелье писал, что перо способно нанести удар, от которого не защитит никакая кольчуга, – произнёс он наконец, и голос его звучал так, будто речь шла о погоде или курсе немецкой марки. – Надеюсь, ваша Сорокина владеет пером достаточно тонко. Нужные мысли должны быть донесены так, чтобы у аудитории возникло ощущение самостоятельного открытия. Никакого давления, никакого обвинительного тона. Общественное мнение формируется мягче, чем вам кажется.

– Всё выверено, – заверил медиамагнат, разглядывая ночной Смоленск за стеклом. Огни делового квартала мерцали внизу, коммуникационные менгиры на крышах высоток пульсировали синими отблесками Эссенции. – Свидетельства подобраны, эксперты проинструктированы, формулировки деликатные. К полуночи каждое княжество будет обсуждать одно и то же.

– Деликатные… – повторил Потёмкин с мягкой интонацией, в которой, впрочем, угадывалось предупреждение. – Именно. Не переигрывайте. Достаточно посеять сомнения. Силовое урегулирование, если потребуется, возьмут на себя те, кому положено. Это уже другая плоскость разговора, к которой мы не имеем никакого касательства.

Связь оборвалась.

Суворин убрал магофон и задержал взгляд на собственном отражении в тёмном стекле. «Силовое урегулирование». Любимый эвфемизм Потёмкина. Князь никогда не произносил слово «война» вслух, словно это дурной тон, вроде ковыряния в зубах за столом. Другие князья объявляли войны, вели армии в поля, рубились на дуэлях за честь рода. Илларион Фаддеевич предпочитал другие инструменты. Статья в нужной газете стоила дешевле полка солдат и убивала вернее. Суворин знал это лучше, чем кто бы то ни было, потому что именно он контролировал подготовку этих статей, как оружейник затачивает клинки.

Медиамагнат поднялся, выключил артефакт звукоизоляции и вышел в коридор, целенаправленно шагая в нужную сторону.

Марина сидела перед зеркалом, и гримёр наносила последние штрихи пудры на её скулы. Пепельные волосы ведущей были уложены в безупречную причёску, карие глаза сосредоточенно изучали листки сценария, разложенные на столике. Увидев Суворина в отражении зеркала, она повернулась.

– Александр Сергеевич.

– Мариночка, – он привалился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, – как настроение?

– Рабочее, – ведущая вернулась к листкам. – Текст получила. Есть вопросы по третьему блоку.

– Слушаю.

– Тот профессор из Новгорода. Его аргументация по законам Содружества хромает на обе ноги. Любой толковый юрист разберёт её за пять минут.

Суворин оценил замечание. Сорокина всегда делала домашнюю работу, за это он её и ценил. Другая ведущая прочитала бы текст, не задумываясь о юридических тонкостях. Сорокина видела слабые места.

– Платонова в студии не будет, – напомнил он мягко. – Его адвокаты могут готовить какие угодно жалобы. Сегодня зрители услышат только нашу сторону. Когда ответ прозвучит через неделю, первое впечатление уже сформируется. А первое впечатление, Мариночка, как вы знаете, невозможно произвести дважды.

Ведущая кивнула, принимая аргумент. Суворин отлепился от косяка и подошёл ближе, остановившись за её креслом. Их взгляды встретились в зеркале.

– Вы сегодня не просто читаете текст, – произнёс он негромко, позволив голосу стать на полтона теплее. – Вы формируете повестку для всего Содружества. Через час каждый князь от Калуги до Благовещенска будет обсуждать ваши слова за утренним кофе. Вы написали себе имя в первом эфире с Платоновым. Второй закрепит его навсегда.

Сорокина посмотрела на него в зеркало, потом опустила взгляд на листки. Перебрала страницы, задержавшись на последней чуть дольше, чем на остальных. Суворин списал это на привычку опытной ведущей: финальные формулировки всегда перечитывают дважды. Закрывающий блок определял, с каким послевкусием зритель выключит маговизор.

– Пятнадцать минут, – Суворин взглянул на часы. – Увидимся в эфире.

Он вышел из гримёрной, насвистывая себе под нос мелодию, которую слышал в оперном театре на прошлой неделе. Всё было готово. Кристаллы-ретрансляторы по всему Содружеству настроены на частоту «Содружества-24». Свидетельства записаны, эксперты сидят в ожидании, формулировки отточены до бритвенной остроты. Каждый элемент на своём месте, как фигура на шахматной доске перед решающей комбинацией.

Вернувшись в аппаратную, Суворин занял привычную позицию за спинами техников. Главная проекционная сфера показывала пятую студию: Сорокина уже сидела за столом ведущей, листки сценария аккуратно сложены перед ней, руки спокойно лежат на столешнице. Гримёр поправляла последнюю прядь. Оператор поднял руку, отсчитывая секунды.

Суворин взял бокал красного вина, заранее оставленный ассистентом на столике у стены. Потёмкин презентовал ему ящик этого урожая на прошлый день рождения. Коллекционное бордо, тёмное, с плотным телом и нотками чёрной смородины. Медиамагнат отпил глоток и вернул внимание к проекционной сфере.

Заставка «Делового часа» развернулась на экранах маговизоров по всему Содружеству. Знакомая мелодия, золотые буквы на тёмно-синем фоне, логотип канала в правом верхнем углу. Камера наехала на Сорокину, и ведущая заговорила.

– Добрый вечер, дорогие зрители. Сегодня мы посвящаем специальный выпуск «Делового часа» событиям, которые затрагивают каждого жителя Содружества. Прохор Игнатьевич Платонов. Князь Угрюмский, Владимирский, Муромский, Ярославский и Костромской. Фигура столь же противоречивая, сколь и известная. За последние два года этот человек присоединил к своим владениям четыре княжества, разгромил несколько знатных родов, победил в целой веренице дуэлей и вступил в открытый конфликт с Гильдией Целителей. Сегодня мы зададим вопрос, который обсуждает вся страна: где проходит граница между объединением и завоеванием?..

Суворин одобрительно кивнул. Интонация Сорокиной была точной: ровная, весомая, с лёгким налётом тревоги. Не обвинение, а вопрос. Зритель должен почувствовать, что ему дают возможность разобраться самому, а выводы подталкивают мягко, через факты и свидетельства. Грубая пропаганда работала на толпу. Тонкая работала на тех, кто принимал решения.

Первый блок шёл гладко. Хронология: даты, названия, карта Содружества с расширяющимися границами Платонова, подсвеченными алым. Визуально впечатляло, а цифры добавляли весомости. Сорокина говорила без запинок, выдерживая паузы в нужных местах. Профессионал!..

Второй блок ударил сильнее. Записанные свидетельства костромских бояр, потерявших имения после аннексии. То, что теряли своё имущество они в результате аудита, выявившего систематические хищения, оставалось за кадром. Женщина лет пятидесяти с дрожащим голосом рассказывала, как солдаты Платонова ворвались в их дом и дали сутки на сборы. Молодой человек из Мурома описывал конфискацию семейного предприятия. Суворин знал, что каждое из этих свидетельств было тщательно отобрано и отредактировано: неудобные детали вырезаны, контекст опущен, эмоция выкручена до предела. Чистая работа.

Запись закончилась. Сорокина должна была представить следующее свидетельство, молодого человека из Мурома, описывавшего конфискацию семейного предприятия. Суворин видел в проекционной сфере, как ведущая опустила взгляд на листки. Обычный жест, привычный переход между блоками. Он отпил вина.

Ведущая подняла глаза в камеру. И не произнесла заготовленную подводку.

Пауза длилась секунду, может быть, полторы. Завьялова рядом с Сувориным чуть подалась вперёд, инстинктивно потянувшись к гарнитуре. Техник за ближайшим пультом обернулся, решив, что связь с кристаллом-передатчиком оборвалась и пожал плечами, поймав гневный взгляд шефа. Суворин поставил бокал на столик и впервые за вечер по-настоящему посмотрел на лицо ведущей в проекционной сфере.

Выражение её глаз изменилось. Профессиональная маска, которую Сорокина носила перед камерой пятнадцать лет, соскользнула, как плохо нанесённый грим.

– У меня в руках сценарий сегодняшнего выпуска, – произнесла она ровным, спокойным голосом, приподняв листки так, чтобы камера их захватила. – Четыре блока обвинений, семь свидетельств, два экспертных заключения. Каждое слово согласовано, каждая пауза выверена. Вот что я должна была вам сегодня озвучить, дорогие зрители. Однако всё это грязная ложь.

Бокал в руке Суворина замер на полпути ко рту.

Глава 16

Мой кабинет в поместье князя за последний год обзавёлся стенными шкафами с документами, двумя картами на стенах и массивным письменным столом, заваленным отчётами и прошениями. Одну из карт, ту, что справа от окна, я велел повесить ещё в прошлом году: на ней были отмечены все мои территории, от Угрюма до Ярославля, с пометками гарнизонов и торговых маршрутов. Вторую, слева, добавили недавно: подробная схема Гаврилова Посада и его окрестностей, с отмеченными зонами поражения от недавнего Гона. Чернила на ней ещё не успела выцвести.

За окном мелкий дождь сёк крыши Угрюма. Утренний свет пробивался сквозь низкие облака, окрашивая комнату в серые тона. На столе остывала кружка чая, к которой я так и не притронулся. Рядом, в одной из соседних комнат, спал Михаил, и Ярослава тоже задремала, пользуясь редким затишьем. Мне удалось выскользнуть из спальни, не разбудив ни жену, ни сына, хотя мальчик реагировал на каждый скрип половицы, словно сторожевой пёс.

Коршунов сидел в кресле напротив моего стола, закинув ногу на ногу. Здоровую ногу на ту, которую ему восстановил Оболенский. Барон до сих пор, но уже гораздо реже, порой ощупывал левое колено с выражением человека, не до конца верящего в подарок судьбы. Перед ним на столе лежала папка, из которой торчали углы нескольких листов.

– Ну, давай, – я отодвинул кружку в сторону и приготовился внимать.

Коршунов разложил перед собой три листа с рукописными пометками.

– Потёмкин готовит новый залп, – начал он деловым тоном, который через секунду съехал в привычное просторечие. – Суворин шерстит бояр по Костроме и Ярославлю, собирает показания для спецвыпуска «Делового часа». Формат обкатанный: бояре, пойманные за руку в казне, теперь изображают страдальцев, сопли в три ручья, рыдают на камеру, будто у них последний сухарь отняли, а не поместье, построенное на ворованные деньги. Из этих жуликов таких мучеников слепят, что святые позавидуют. По моим данным, до эфира дня три-четыре. Цель ясна: публичное обвинение, давление на Содружество, в частности на Бастионы, подготовка почвы для следующего хода.

Я выслушал, не перебивая. Информация не удивляла. Потёмкин, проиграв первый раунд с Гоном, не собирался останавливаться. Ему нужно было чем-то оправдать вложенные усилия, а медийная атака стоила дешевле армии и не требовала рисковать собственной шкурой. Типичная манера дорогого моему сердца Иллариона Фаддеевича: когда не можешь ударить мечом, бей пером.

– Что по содержанию? – я побарабанил пальцами по подлокотнику, ожидая продолжения.

– Четыре блока, – Коршунов загнул палец. – Первый: хронология ваших «завоеваний». Карта с расширяющимися границами, подсвеченными красным. Визуальный эффект для зрителя, чтобы создать ощущение безжалостной экспансии. Второй: свидетельства. Суворин лично отбирает самые плаксивые рожи, ядрёна-матрёна. Третий: «беженцы», якобы пострадавшие от Бездушных, а на деле ряженые актёры и два «эксперта», которые объяснят народу, что строительство Бастиона угрожает всем вокруг. Ложная «Теория сдерживания» во всей красе. Четвёртый: итоговый блок, заключение.

– Сорокина ведёт?

– Так точно. Марина Сорокина, «Деловой час». Та же, что брала у вас интервью в прошлый раз.

Я откинулся на спинку стула. Эта дама вела себя профессионально в тот раз. Задавала острые вопросы, не сдавалась без боя, а после эфира признала, что я переиграл её на собственном поле. Профессионал, не фанатик. Такие люди работают за деньги и репутацию, а не за идею.

– Теперь самое главное, – продолжил Коршунов, понизив голос. – Информация о провале Гона сохраняется в тайне. Жители Гаврилова Посада и крестьяне из окрестных деревень, которые спрятались за стенами острога, удерживаются внутри. Им выплачены компенсации, обеспечено жильё и провиант. Секретность поддерживается людьми майора Веремеева. Никто из местных не покинул периметр с момента окончания боёв.

После гибели Молчанова на это место я временно назначил майора Павла Вереемеева, который также хорошо зарекомендовал себя во время первоначальной кампании по захвату Гаврилова Посада. Оставалось решить, годится ли он на должность постоянного воеводы или следует найти ему замену. Время покажет.

Следом мои мысли прыгнули к словам Родиона. Потёмкин спланировал Гон, рассчитывая, что волна Бездушных сметёт Гаврилов Посад, уничтожит строящийся Бастион и создаст информационный повод для финального удара. Гон провалился. Стены монастыря выдержали, Дитрих с рыцарями и Стрельцами перемолол тварей, а в лесу мои люди обнаружили улики. Князь Смоленский пока не знал об этом. Он готовил медийную атаку, опираясь на предположение, что его план сработал. Преимущество оставалось за мной, и чем дольше Потёмкин оставался в неведении, тем прочнее становилась моя позиция.

– Пройдёмся по уликам, – поднявшись из-за стола, я прошёлся по комнате и начал перечислять. – Первое. Редакционный план «Вечернего колокола», добытый твоим агентом. Статья о Гоне поставлена в план за неделю до события. Кто-то знал о нападении заранее. Второе. Репортаж «Содружества-24» был подготовлен к эфиру за три дня. Суворин знал. А от Суворина до Потёмкина рукой подать. Третье. Артефакт-преобразователь в черепе мёртвого Кощея. Сазанов подтвердил: принцип работы тот же, что в менгирах Эфирнета, только применён к управлению Бездушными. Четвёртое. Менталистский обруч, штучная работа по личному заказу. Пятое. Обломки вертолёта с зашлифованным бортовым номером. Шестое. Два тела боевых зомби.

Я вернулся к столу и сел на его край, сцепив пальцы.

– И всё это косвенные улики. Ни одна из них прямо не указывает на Потёмкина.

Разведчик развёл руками.

– Именно. Цепочка Суворин-Потёмкин очевидна. Без его приказа он и шага не ступит. Это знаю я, это знаете вы, но для суда или Совета князей этого маловато. Нужен живой свидетель, который соединит все звенья в одну цепь. Такой, чтобы его слово весило достаточно, чтобы ни один князь не отмахнулся.

Я качнул ногой и добавил:

– Помимо этого, у нас есть компромат из документов Гильдии Целителей о незаконных экспериментах с Бездушными на полигоне «Чёрная Верста». Исследовательский полигон контролирует лично Потёмкин. Досье серьёзное: живые эксперименты на тварях, задокументированные протоколы, подписи ответственных лиц. Если присовокупить к делу, мало не покажется.

Коршунов кивнул, потирая щетину на подбородке.

– Бумажки больно бьют по репутации, это факт. Показывают, что Потёмкин годами якшался с Бздыхами за спиной у всего Содружества, а это нарушение Казанской конвенции. В связке с артефактом из головы Кощея картина складывается убедительная: человек, который экспериментировал с тварями, потом использовал их как оружие. Логика железная. Для публики. Однако нам нужна серебряная пуля, чтобы гад точно не отвертелся.

Тишина повисла в кабинете. Дождь за окном усилился, капли барабанили по жестяному карнизу. Я смотрел на карту Содружества и прокручивал в голове всю цепочку событий последних месяцев. Вся информационная машина Потёмкина работала через одного человека. Все приказы, все редакционные планы, все согласования проходили через одну точку, и в этом заключалась слабость моего врага.

– Суворин, – я оттолкнулся от столешницы и уселся обратно в кресло.

Коршунов поднял взгляд.

– Так точно. Через этого гаврика шли все приказы. Он координировал журналистов, он отбирал свидетелей, он утверждал тексты. Суворин знает всё: кто платил, кому платили, какие материалы сфабрикованы, а какие подлинные. Если удастся его расколоть, цепочка улик замкнётся.

Я встал и подошёл к окну. Дождь стекал по стеклу кривыми дорожками. Внизу, на площади перед особняком, двое гвардейцев в плащах несли караульную службу.

Потёмкин готовил эфир, который заклеймит меня безумным агрессором. Нормальный человек на моём месте стал бы выстраивать оборону: готовить опровержения, нанимать своих экспертов, давать контринтервью. Играть по чужим правилам на чужом поле.

Мысль оформилась сама, целиком, как бывает, когда ответ лежит на поверхности и нужно просто перестать копать глубже, чем следует.

– Если враг готовит эфир-обвинение, значит, нужно превратить его в эфир-обличение, – я повернулся к начальнику разведки, скрестив руки на груди.

Он молчал, лишь скрипнуло кресло: барон подался вперёд.

– Использовать оружие Потёмкина против него самого, – продолжил я. – Суворин собирает видоков…

– Кого? – вскинул бровь Родион.

– Свидетелей… – поправился я. Слишком старинное слово проскочило в моей речи, прямиком из прошлой жизни. – … Пишет текст, выстраивает линию обвинения. Он уверен, что контролирует процесс. Значит, мы должны перехватить контроль. Мне не нужно опровергать этот эфир. Мне нужно, чтобы этот эфир стал последним гвоздём в крышку гроба Потёмкина.

Коршунов потёр щетину на подбородке, обдумывая сказанное. Потом в его глазах мелькнуло понимание.

– Журналисты, – проговорил он медленно, взвешивая каждое слово. – Те, кто писал заказные статьи. Во всех этих мелких газетах. Они понятия не имеют, что на самом деле стоит за их текстами. Для них это обычный заказ: редактор спустил тему, кто-то сверху заплатил. Они циники, продажные перья, но не убийцы. Им и в голову не приходит, что их статьи были частью операции, в результате которой на Гаврилов Посад пустили тысячи Бездушных, деревни уничтожены, люди погибли.

Разведчик поднял глаза и посмотрел мне в лицо.

– Если показать им последствия Гона вживую, часть из них обгадится, точно вам говорю. Привезти эту братию на место, дать увидеть Тетерино, уничтоженные хутора, тушу Кощея с артефактом. Дать понять, что их статьи оплачены не просто деньгами, а человеческими жизнями. Кто-то захочет откупиться. Кто-то испугается уголовного преследования. А кто-то, чую, захочет отыграться на тех, кто его подставил.

Барон крутанул пальцем в воздухе, развивая мысль:

– Заказная статья – дело привычное: утопить конкурента, подмочить репутацию, свалить чиновника. Им это не в новинку, дело житейское. Знакомая грязь, руки после неё легко отмываются. А вот когда выяснится, что твоя статья была ширмой для операции, от которой деревни в труху… Тут уже другой разговор, руки запачканы не грязью, а кровью. Ведь одно дело марать бумагу за деньги, и совсем другое – оказаться соучастником в такой вот гнили. Вот тут у многих поджилки и затрясутся!

Я обдумал предложение. Коршунов знал людей. В его работе умение просчитывать чужие реакции ценилось не меньше, чем умение находить подходящих агентов. Журналисты, писавшие заказные материалы, были пешками, которые даже не знали, в какой партии участвуют. Пешки не представляли ценности сами по себе, зато могли стать рычагом давления на фигуру покрупнее.

– Верно, но ты мыслишь слишком мелко, Родион. Бери выше. Кто именно будет презентовать текст Суворина?..

Понимание родилось в глазах начальника разведки.

– То-то же, хмыкнул я. – Действуй. Отбери самых перспективных до кучи. Тех, у кого есть репутация, которую они могут потерять, и совесть, которую можно разбудить. Организуй доставку к месту. Покажи им всё. Пусть своими глазами увидят, к чему привела их писанина.

* * *

Марина Сорокина очнулась от холода. Лицо ломило, затылок гудел тупой болью, а во рту стоял привкус горькой травы. Ведущая программы «Деловой час» на канале «Содружество-24» лежала на деревянной скамье, укрытая шерстяным одеялом, пахнувшим чужим домом. Потолок над головой оказался бревенчатым, низким, с масляной лампой на крюке. Окно забрано ставнями, сквозь щели пробивался серый утренний свет.

Ведущая села, придерживаясь за край скамьи, и осмотрелась. Комната была небольшой: стол, две скамьи, чугунная печка в углу, от которой тянуло остывающим жаром. У противоположной стены, на второй скамье, сидел мужчина лет тридцати пяти в мятом пиджаке, прижимая ладони к вискам. Рядом с ним на полу, привалившись спиной к бревенчатой стене, дремала молодая женщина в расстёгнутом плаще, волосы упали на лицо. В углу у печки ещё двое: пожилой худощавый мужчина и коротко стриженый парень лет двадцати пяти с ссадиной на скуле.

Сорокина узнала мужчину в пиджаке. Вадим Стрешнев, обозреватель Вечернего колокола, той самой газетёнки, которую в редакции Содружества-24 называли «подстилкой для кошачьего лотка». Его фамилия попалась ей на глаза недавно, когда она готовилась к спецвыпуску: в сценарии стояла ссылка на статью «Колокола» о Гавриловом Посаде, и Сорокина по привычке прочла первоисточник целиком, запомнив и текст, и автора. Ведущая прайм-тайма и штатный борзописец из жёлтой прессы существовали в разных вселенных, и при иных обстоятельствах их пути не пересеклись бы никогда.

Остальных Марина не знала вовсе.

– Где мы? – спросила она у Стрешнева.

Обозреватель поднял голову. Глаза у него были красные, с расширенными зрачками.

– Понятия не имею, – ответил он хриплым, севшим голосом. – Меня взяли у подъезда дома. Сюда везли часа три, может четыре. Дорога была просёлочной, трясло сильно. Больше ничего не знаю.

Дверь открылась. Вошёл мужчина средних лет в камуфляжной куртке без опознавательных знаков, с короткой щетиной и внимательными глазами. За ним стоял второй, моложе, с автоматом на плече.

– Доброе утро, – произнёс вошедший ровным голосом. – Меня зовут Степан. Через полчаса мы отправимся на экскурсию. Рекомендую позавтракать, еда на столе. Дорога будет долгой, и следующая возможность поесть представится нескоро.

– Какая, к чёрту, экскурсия? – взвизгнул Вадим. – Вы нас похитили! Знаете, что за это вам светит⁈

Степан посмотрел на него без выражения.

– Знаю. Также знаю, что полагается за соучастие в организации массового убийства мирных жителей. Рекомендую сесть, выпить чаю и подождать, пока вам покажут, о чём идёт речь.

Стрешнев открыл рот, закрыл его обратно и медленно опустился на скамью.

* * *

Их погрузили в микроавтобус без окон. Шестеро журналистов, двое охранников. Ехали около часа, потом машина остановился, и боковая дверь распахнулась.

Первым Сорокина увидела небо. Низкие серые облака, запах гари и сырой земли. Вдоль просёлочной дороги тянулся ряд домов, вернее то, что от них осталось. Избы стояли с распахнутыми дверями, некоторые без крыш. Заборы повалены, словно через них прошло стадо. В ближайшем дворе валялась опрокинутая телега, рядом с ней лежала тряпичная кукла с оторванной головой.

– Деревня Тетерино, Суздальское княжество, – Степан выпрыгнул из кабины и обвёл рукой пустую улицу. – Четыре дня назад на эту местность обрушился Гон. Бездушные вышли из леса тысячами и прошли широким фронтом через Суздальские земли в направлении Гаврилова Посада. Тетерино оказалось на пути. Здесь обитало двести тринадцать жителей. Тридцать семь из них не успели убежать. Тела пришлось сжечь, чтобы мертвецы не поднялись. Сейчас вы увидите, что осталось.