Текст книги "Император Пограничья 22 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Арсеньев ударил молнией, инстинктивно, не целясь, просто в направлении угрозы. Голубовато-белая дуга прочертила воздух, и женщина заслонилась падающим телом Молчанова. Разряд ушёл в мёртвую плоть. Арсеньев ударил снова, точнее. Убийца рассекла заклинание аркалиевым стилетом, лезвие разрубило магическую конструкцию, как нож паутину. Пинок отбросил Максима к стене. Хруст рёбер, короткий вскрик, и технический директор сполз на пол, зажимая грудную клетку.

Женщина прыгнула обратно ко мне. Два шага, меньше секунды. Стилет нацелен в горло.

Фимбулвинтер оказался в моей руке раньше, чем я осознал, что потянулся к ножнам. Меч из Ледяного серебра встретил аркалиевый стилет с коротким звоном, отбив лезвие в сторону. Отец научил меня этому приёму, когда мне было семь.

Дальнейший бой нельзя было назвать красивым, скорее отчаянным. Я дрался без магии, с пробитым лёгким, кровь пузырилась на губах при каждом выдохе. Левая сторона груди горела непрерывной пульсирующей болью, каждое движение отдавалось в рёбрах так, что темнело в глазах. Убийца двигалась с нечеловеческой скоростью, перетекая из стойки в стойку без пауз и без видимого усилия, и сила в её тонком теле была такой, что каждый жёсткий блок отсушивал мне руку от запястья до плеча.

Единственное, что держало меня в живых, – техника. Десятки лет с мечом в руке. Парирование, контрудар, отшаг, блок, контрудар. Рефлексы тела помнили, как нужно действовать, даже когда в голове пульсировала каша из боли, нехватки кислорода и стука собственного сердца, колотившегося так, что казалось, оно вот-вот проломит рёбра.

Десяток обменов ударами за несколько секунд. Звон стали слился в один непрерывный гул. Женщина была быстрее и сильнее. Я был точнее и опытнее. Я не пытался убить, я выгадывал доли секунды, парируя, отступая, не давая добраться до себя. Фимбулвинтер был заметно длиннее стилета, и это оставалось моим единственным преимуществом.

Финт. Стилет ушёл влево, я потянулся за ним клинком, и в тот же миг аркалиевое лезвие рыбкой вернулось вправо. Я не успевал перестроиться. Стилет летел мне в горло.

Выстрел.

Пуля попала убийце в спину, между лопаток. Тело дёрнулось от удара, траектория стилета сместилась на сантиметр, и лезвие прошло мимо горла, рассекая кожу на шее. Кровь потекла по ключице, но артерия уцелела.

Чернышёв стоял у стены с табельным пистолетом Молчанова в руках. Управляющий, потомок князей, бывший торговец тканями из Твери, человек, ни разу в жизни не стрелявший в живого человека. Руки его тряслись, лицо было серым, зрачки расширены до предела. Когда начался бой, он прыгнул к телу Молчанова, вытащил из набедренной кобуры убитого воеводы пистолет и выстрелил. С трёх метров промахнуться было трудно.

Доля секунды, которую дал мне его выстрел, решила всё. Убийца дёрнулась, равновесие оказалось потеряно, и я вложил в удар всё, что оставалось. Фимбулвинтер вошёл ей в живот на всю длину клинка, показавшись из спины. Ледяное серебро сделало остальное. Кровь внутри тела кристаллизовалась мгновенно: органы, сосуды и мышцы – всё превратилось в лёд за секунду. Убийца замерла, повиснув у меня на руке. Развернув меч, я позволил ей соскользнуть с лезвия и рухнуть на пол. Лёд треснул при ударе, и тело разлетелось на сотню кусков, рассыпавшихся по каменному полу.

От начала боя и до его завершения прошло не больше семи секунд.

В помещение ворвались Гаврила и Евсей, привлечённые шумом боя. Оба с оружием наготове, глаза метались по комнате, мгновенно считывая обстановку. Молчанов на полу, глаза открыты, не дышит. Арсеньев у стены, серый от боли, зажимает рёбра. Чернышёв с пистолетом, руки дрожат, как осина. Багровые мёрзлые осколки на полу. И я, опирающийся на Фимбулвинтер, как на костыль, с залитой кровью левой стороной груди, из которой при каждом вдохе вырывался влажный свист.

Гаврила подхватил меня под руку, не давая осесть. Евсей метнулся к двери, проверяя коридор, и заорал:

– Целителя князю! Немедленно!

Кто-то побежал, загрохотали сапоги по каменному полу. Я стоял, опираясь на Гаврилу, и смотрел на Молчанова. Воевода лежал навзничь, голова чуть повёрнута вбок, тёмные глаза смотрели в потолок. Человек, принявший тайну Бастиона с солдатской невозмутимостью. Человек, обеспечивший полгода абсолютной секретности подземного строительства. Человек, дёрнувший убийцу на себя, не задумываясь, потому что для боевого офицера вопрос «закрыть собой командира или нет» не существует в принципе. Молчанов спас мне жизнь ценой своей. Чернышёв спас мне жизнь точным выстрелом. Арсеньев выгадал мне время своей магией и заплатил сломанными рёбрами. Если бы не они, я бы гарантированно погиб здесь, от рук женщины, которую принял за обычную служанку.

Мозг работал, даже сейчас, с пробитым лёгким и тахикардией, от которой стучало в висках. Манера боя женщины: нечеловеческая скорость, текучие движения, отсутствие болевых реакций на пулю в спину, сила, немыслимая для худощавого тела. Я уже видел такое. Макар Вдовин, отец Петьки, двигался точно так же, прежде чем его сердце разорвалось от перегрузки. «Ярость берсерка» – запрещённый стимулятор Гильдии Целителей. Значит, эту женщину послал Скуратов-Бельский. Гильдия всё ещё жива и всё ещё бьёт наотмашь.

Мысль, которая пришла следом, была холодной и трезвой, несмотря на пульсирующую боль и нехватку воздуха. За последние два года я дрался с тремя Архимагистрами: Крамской, Соколовский и фон Штауфен. Каждый из них был способен стирать районы с лица земли одним усилием воли. Я выходил из этих боёв живым, потому что понимал противника и знал, что ему можно противопоставить. С магом можно сражаться, его атаки можно предвидеть.

Эта же женщина, непримечательная служанка с чайником, подобралась ко мне ближе всех и почти добилась своего. Стилет в грудь за чашкой чая. Ни магической ауры, ни заклинаний, ни предупреждения. Подготовка и скорость значили больше, чем ранг и могущество, и это была истина, которую я знал ещё в прошлой жизни, но которую удобно забывать, когда привыкаешь считать себя сильнейшим.

Синеус ведь тоже убил меня не в бою. Он протянул мне руку для рукопожатия, как делал сотни раз до этого, и костяной кинжал вошёл под лопатку в тот миг, когда аркалий на запястье погасил мою магию. Я умер от руки брата, которого любил, в собственных покоях, на глазах у дочери. Тогда я тоже не ждал удара. Формы менялись: костяной кинжал или аркалиевый стилет, обращённый в Химеру брат или накачанная стимуляторами служанка. Суть оставалась прежней. Предательство приходит оттуда, откуда не ждали, в обличье привычного и знакомого, в протянутой для рукопожатия руке или в кружке горячего чая. Я захватил несколько княжеств, выстроил армию, разбил врагов на поле боя, возвёл стены и крепости. Всё это почти оказалось бессмысленным перед щепоткой аркалия и тонким лезвием, спрятанным в рукаве.

Коршунов получит разнос. Заслуженно. Контрразведка пропустила агента в ближний круг, и за это Молчанов заплатил жизнью. Система проверки гражданского персонала, которая казалась надёжной, оказалась решетом, в самый неподходящий момент. Нужно менять подход. Ротация обслуги, проверка каждого лица, допущенного в мой ближний круг, беседой с Крыловым, контроль за продуктами и посудой. Всё то, что я выстраивал в императорском дворце тысячу лет назад и чему позволил себе не уделять внимания здесь, потому что был занят вещами поважнее. Вещей поважнее не бывает, если ты мёртв.

И конечно, нужно отыскать и додавить до конца гидру под названием «Гильдия Целителей».

Прибежал Светов. Целитель протиснулся мимо Евсея, увидел рану и побледнел. Золотисто-изумрудное сияние вспыхнуло на его ладонях, и Георгий опустился рядом со мной на колено, осматривая левую сторону груди.

– Открытый пневмоторакс, – произнёс он быстро, профессионально, голосом человека, загнавшего страх на самое дно. – Воздух в плевральной полости, лёгкое спадается. Нужно дренировать немедленно.

Его пальцы уже скользили над раной, и целительская магия потянулась к повреждённым тканям, но тут же отпрянула, столкнувшись с чем-то невидимым. Светов нахмурился, попробовал снова и снова отдёрнул руки.

– Аркалий, – выдохнул он. – Внутри аркалий, блокирует всё. Прохор Игнатьевич, я не могу…

– Знаю, – прохрипел я.

– Мёртвая и Живая вода, – Светов переключился мгновенно, ухватившись за единственную альтернативу. – Я знаю, вы взяли её с собой. Это быстрее и надёжнее.

– Нет.

– Прохор Игнатьевич…

– Орден понёс серьёзные потери, – каждое слово давалось мне с отдельным усилием, потому что воздуха хватало только на короткие фразы. – Там раненые, которых этот Реликт поднимет на ноги. Без неё они умрут. Я не имею права тратить невосполнимый ресурс на себя, когда рядом есть ты. Делай своё дело, Георгий. Я буду в порядке.

Светов открыл рот, собираясь возразить, но встретил мой взгляд и передума.

– Но как же?..

Вместо ответа я засунул два пальца в рот и надавил на корень языка. Рвотный рефлекс сработал мгновенно, желудок скрутило, и содержимое выплеснулось на каменный пол. Вместе с ним – аркалиевые частицы. Чужеродный металл покидал тело, и с каждой секундой глухая стена между мной и магическим ядром истончалась. Через полминуты ядро вспыхнуло, как зажжённый фитиль, и магия вернулась.

– Пищевод… – Светов болезненно поморщился, наблюдая за процессом. – Если задели слизистую, вы только что ухудшили своё состояние.

– Работай, – отмахнулся я.

Золотисто-изумрудное сияние обволокло рану, пальцы зависли над грудной клеткой, и я почувствовал, как чужая магия проникает внутрь, стягивая повреждённую ткань, выдавливая воздух из плевральной полости, запаивая прорванные сосуды. Боль не ушла, но отступила, съёжилась из всепоглощающего пожара в тупое пульсирующее давление. Дышать стало легче.

Пока Светов занимался раной, я достал магофон и набрал Коршунова. Соединение установилось через два гудка. Я кратко ввёл его в курс дела и подытожил:

– Не доглядел ты, Родион Трофимович, не доглядел.

На том конце повисла секундная тишина. Коршунов не стал оправдываться или искать козлов отпущения. Когда он заговорил, его голос звучал как скрежет металла по камню.

– Перетряхну весь острог, князь! Каждого гражданского, каждую служанку, каждого повара. К утру буду знать, как она сюда попала и кто ей помогал.

– Действуй, – я повесил трубку.

Я ощущал монастырь через Воинскую связь всем телом. Чудовищное давление, которое не ослабевало. Десятки рыцарей думали, что я бросил их, оставил в беде, использовал как расходный материал. Эта мысль распространялась среди гарнизона, как трещина по льду, и если она укоренится, монастырь падёт не от тварей, а от отчаяния.

Светов залечил рану процентов на семьдесят. Лёгкое расправилось, кровотечение остановлено. Рана на шее была поверхностной, целитель закрыл её за секунды. Оставались повреждённые ткани вокруг раневого канала, воспаление, усталость и тупая боль при глубоком вдохе. Этого было достаточно, чтобы стоять на ногах. Этого было достаточно, чтобы драться.

Время утекало сквозь пыльцы, нужно было как можно скорее бросить камень на другую чашу весов, пока они не перевернулись.

Я было отстранил целителя, но он схватил меня за руку.

– Я не закончил!

– Я в порядке, жить буду.

Георгий смотрел на меня с выражением, в котором мешались профессиональное возмущение и понимание, что спорить бессмысленно. Он отпустил мою руку.

Я вышел из штаба и раздал указания сбежавшимся людям. Борис принял командование гарнизоном, получив короткий инструктаж по обстановке. Федот построил гвардию у ворот. Василиса и Сигурд ждали в седле. Артиллеристы укладывали миномёты, готовясь выступить.

Поднявшись на площадку у стены, я закрыл глаза и вложил тысячу восемьсот капель Эссенции в заклинание ранга Архимагистра.

Земля дрогнула. Камни у моих ног потрескались, и из трещин хлынул жар. Воздух загудел, как гудит он над кузнечным горном, и за стенами, разламывая каменную кладку, начала формироваться туша из базальта. Сначала хребет – массивный, с выступающими позвонками из чёрного камня, между которыми пульсировала расплавленная магма. Затем рёбра, одно за другим, как пальцы раскрывающейся ладони. Крылья развернулись последними: обсидиановые пластины, каждая длиной с человеческий рост, сложенные веером, с прожилками жидкого огня по кромке. Базальтовое тело, магма вместо суставов, зубы из чёрного алмаза, глаза – два провала, в которых плавился расплавленный камень.

Окаменевший дракон.

Он наклонил свою голову, поднеся её к стене и, я ступил на каменный череп, шагая к холке. Каменная чешуя была горячей, жар шёл от неё волнами, но магическая связь с созданием позволяла мне находиться на его спине без вреда. Дракон чувствовал моё состояние, связь была двусторонней. Он повёл головой, принюхиваясь к моей боли, и взмахнул крыльями осторожнее обычного, набирая высоту плавными кругами вместо резкого рывка.

Взлёт. Ночной воздух, холодный, бил в лицо, и я жадно вдыхал его, несмотря на остаточную боль в груди. Внизу остался Гаврилов Посад: огни на стенах, тёмные пятна разрушений, мерцание светокамней у ворот. Впереди лежала тёмная полоса леса, за которой ждал Орден Чистого Пламени. Десять минут полёта – вместо получаса на машине или полутора часов марша.

Дракон вынырнул из-за верхушек деревьев, и я увидел поле перед монастырём.

Чёрное, шевелящееся, залитое огнями пожаров и трупами тварей. Три Жнеца стояли в сотне метров от стен, покачиваясь на суставчатых конечностях. Вокруг них сотни Трухляков и Стриг выстраивались в подобие рядов, готовясь к финальному штурму. На стенах монастыря мерцали редкие огоньки – факелы, отблески магии, вспышки выстрелов. Гарнизон держался, но это были последние минуты.

Дракон разинул пасть, и с неба обрушился оглушительный рёв, от которого содрогнулась земля. Поток магмы ударил в поле перед монастырём, накрывая Жнецов и ряды тварей вокруг них. Жидкий огонь растёкся широким веером, пожирая Бездушных, и воздух взорвался шипением, треском и столбом пара, закрывшим звёзды. Сотни тварей утонули в расплавленной породе, даже не успев развернуться к новой угрозе. Жнецы получили удар, от которого их хитиновые панцири лопались и трескались, и один из них, более мелкий, повалился набок, захлёбываясь магмой. Два других попятились, разворачиваясь к небу, и дракон прошёл над ними заново, поливая поле жидким огнём, как пахарь поливает борозду водой.

Ментальный удар от гибели трёх Жнецов разом прокатился по полю. Я видел это сверху, с холки дракона: волна тварей, только что организованно двигавшаяся к стенам, замерла. Трухляки остановились на полушаге. Стриги закачались на месте, потеряв управление. Направленная атака рассыпалась в хаос.

В этот момент ворота монастыря распахнулись, и из них вышел конный клин рыцарей. Во главе – грузная фигура сенешаля фон Брандта, взявшего командование на себя. Сотня рыцарей в конном строю, плечом к плечу, копья наклонены, магические ауры мерцают вокруг наконечников. Классический орденский приём – конный таран, магический залп с сёдел, рубка на прорыве. Клин врезался в толпу отупевших без Жнецов Трухляков, и магический залп выжег первые ряды сплошной стеной огня, льда и камня, осушив последние остатки резервов. За залпом последовало настоящее побоище. Трухляки разлетались от ударов, как тряпичные куклы. Рыцари прошли насквозь и развернулись для второго прохода, но второй проход не понадобился. Перед монастырём осталось чистое пространство. Ни одной стоящей твари на пятьсот метров от стен.

Дракон сел за стенами монастыря, опустившись на заваленную телами Бздыхов землю с осторожностью, которую я от него не ожидал. Каменная туша коснулась земли мягко, почти нежно, потому что «скакун» знал, что всадник на его спине едва держится. Я спешился тяжело, придерживая левый бок, и земля покачнулась под ногами.

Первым делом я достал из седельной сумки две фляги и вручил его фельдшеру Стрельцов и целителю Ордена, отыскав их в лазарете.

– Мёртвая и Живая вода, – произнёс я. – Полный комплект. Начните с тех, кого обычная магия уже не спасёт.

Целитель посмотрел на ёмкости, потом на меня, и его глаза расширились. Он знал, сколько стоят эти Реликты и насколько они были редки. Фельдшер Стрельцов вытянулся по стойке смирно и взял фляжки обеими руками, как святыню.

Мёртвая вода спасла многих из тех, кого уже списали. Дитриха фон Ланцберга, отравленного миазмами Жнеца, с разъеденными лёгкими и горлом, со сломанными рёбрами и пустым резервом. Редчайшая субстанция остановила распад тканей, срастила переломы и погрузила маршала в глубокий восстановительный сон. Герхарда фон Зиверта, с обломком хитиновой конечности в животе и землистым лицом человека, потерявшего слишком много крови. Мёртвая вода свернула кровь, закрыла рану, стабилизировала. Через час Живая вода вернула обоих в сознание.

Рассвет застал нас на стенах монастыря.

Я стоял на галерее, опираясь на зубец стены, потому что стоять прямо было больно. Рядом находился Дитрих. Маршал выглядел относительно неплохо, учитывая всё случившееся. Живая вода подняла его на ноги, вернув силы и цвет лица.

Пространство перед монастырём было чёрным и выжженным, усыпанным телами. Тысячи трупов, слипшихся в сплошной ковёр из хитина, некротической плоти и спёкшейся земли. За полем темнел лес, из которого пришла волна. За лесом – горизонт, на котором полоска неба светлела от тёмно-синего к серому, от серого к розовому. Первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, и кроны загорелись золотом. Где-то в лесу запела птица, одинокая, неуверенная, как будто проверяла, закончился ли кошмар.

– Почему?.. – спросил Дитрих, не поворачивая головы.

Я знал, о чём он спрашивал. Мёртвая и Живая вода стоила целое состояние и была практически невосполнимой. Я мог потратить её на себя. Мог оставить про запас. Мог продать за сумму, на которую содержат армию.

– Потому что вы мои люди, – ответил я. – И вы это заслужили.

Дитрих ничего не сказал. Повернул голову, посмотрел на меня. Карие глаза, в которых обычно жила тень насмешки, были пусты и тихи. Губы маршала дрогнули, и он кивнул. Один раз, коротко, после чего отвернулся к горизонту.

Больше ни один из нас не произнёс ни слова. Солнце поднималось, заливая светом поле мёртвых, и этого было достаточно.

– Ваша Светлость… – оторвал меня от мыслей голос подошедшего комтура фон Зиверта.

– Да? – поворачиваясь, к саксонцу, спросил я.

Тот пожевал губами и произнёс:

– Не знаю, правда это или нет, но один из послушников клянётся, что ночью до нападения Бездушных слышал шум вертолёта.

– Вот как?..

Глава 13

Послушник оказался молодым парнем лет двадцати, щуплым, с нервными движениями и глазами, которые постоянно метались по сторонам. Талант у него был редкий: усиление органов восприятия. Слух, зрение, обоняние работали в несколько раз острее обычного, и именно поэтому он услышал то, чего не услышал никто другой. Вертолёт. Низкий рокот винтов над лесом, задолго до того, как первые Трухляки вышли из-за деревьев. Я расспросил его подробно, уточнил время, направление, продолжительность звука. Парень отвечал уверенно, не путался, не додумывал. Звук шёл с северо-востока, длился около трёх минут, затем стих. Вертолёт сел или улетел дальше, определить он не мог.

Я отпустил паренька и несколько минут стоял на галерее, глядя на лес за стенами. Вертолёт перед Гоном. В глухом Пограничье, где ближайшая вертолётная площадка находилась в Угрюме, а следующая за ней в Москве. Кто-то прилетел в этот лес незадолго до того, как тысячи тварей двинулись на монастырь и острог. Совпадение? Не думаю.

К этому времени к монастырю подтянулись силы из Гаврилова Посада. Армейские фельдшеры и целители рассыпались по лазарету и дворам, помогая раненым рыцарям. Фон Брандт встретил их у ворот и охотно указал, где требуется первичная помощь.

Я нашёл Федота у северной стены, где гвардейцы разбирали снаряжение после ночного марша.

– Мне нужна разведка, – сказал я, подозвав к себе командира гвардии. – Двадцать километров от монастыря во все стороны, с упором на северо-восток. Оттуда шла волна. Ищите всё необычное: следы людей, техники, магии, артефактов. Обломки, гарь, воронки, примятую траву, колеи от шасси. Что-то привело сюда тысячи Бездушных, и это что-то должно было оставить физический след.

Федот кивнул и ушёл собирать людей.

Отдельно я связался со Скальдом. Ворон-фамильяр кружил над монастырём, лениво планируя в утренних потоках, и мой мысленный приказ заставил его встрепенуться. Я задал маршрут: расширяющиеся спирали от монастыря на северо-восток. Скальд покрывал территорию с воздуха быстрее любого пешего разведчика, а его глаза замечали детали, которые человек на земле пропустил бы.

Пернатый транслировал в ответ мысленный образ: дохлый ворон, лежащий посреди леса лапками кверху, а рядом табличка «Умер от усталости, потому что хозяин не умеет ценить кадры». Я послал ему образ горсти солёных орешков и кристаллов Эссенции. Ворон помедлил, взвешивая предложение, и нехотя развернулся к лесу, отправив на прощание: «Ладно. Если сдохну, похорони с орешками».

Пока ворон искал, я решил потратить время на то, что нельзя было откладывать.

Двор монастыря у часовни был залит утренним светом. Два длинных ряда тел лежали на каменных плитах, выложенные аккуратно, плечом к плечу, накрытые орденскими плащами. Белая ткань с серебряным крестом укрывала каждого павшего одинаково, и я не сразу понял, почему ряды выглядят иначе, чем я ожидал. Рыцари и Стрельцы лежали вперемешку, так, как стояли на стенах, а не разделённые на своих и чужих. Я спросил об этом Дитриха, шагавшего рядом.

– Мои люди сами накрыли Стрельцов плащами, – ответил маршал, не замедляя шага. – Без приказа.

Я промолчал. Слова здесь были лишними. Из случившегося несчастья родилось хоть что-то хорошее, после пережитого и рыцари, и Стрельцы почувствовали себя единым боевым братством.

Мы шли вдоль рядов, и рана в груди тянула при каждом вдохе тупой, навязчивой болью. Светов залечил её достаточно, и этого хватало, чтобы стоять на ногах и говорить, но каждый глубокий вдох напоминал о стилете, пробившем лёгкое несколько часов назад. Дитрих, напротив, выглядел отменно. Мёртвая и Живая вода сделала своё дело: лицо маршала обрело здоровый цвет, движения были уверенными.

Я останавливался у каждого тела. Маршал называл имена рыцарей, запинаясь лишь на тех, кого знал недостаточно хорошо. На Стрельцах он молчал, и тогда я запоминал лицо, чтобы позже сверить со списком. Каждое имя я складывал в память, как складывал всю жизнь, в обеих жизнях. Каждое имя становилось долгом, который мёртвые предъявить уже не в состоянии, а значит, помнить за них обязан я.

Когда мы дошли до конца второго ряда, я остановился и повернулся к Дитриху.

– В Угрюме стоит каменная стела. На ней высечены имена всех, кто погиб, служа мне, с того времени, когда Угрюм был ещё мелким острогом на краю леса. Охотники, дружинники, Стрельцы, гвардейцы. Имена рыцарей и Стрельцов, павших при обороне монастыря, будут выбиты на ней. Все, без разделения на своих и чужих.

Дитрих прошёл несколько шагов молча. Потом негромко произнёс:

– Зиглера первым. Хенрик это заслужил.

Я кивнул.

Обход закончился, но мы не ушли. Каменная скамья у стены часовни оказалась единственным местом во всём монастыре, где можно было сесть и не мешать людям, которые работали вокруг. Раненых перевязывали, геоманты формировали временные заплатки в проломах, закрывая каменные трещины свежей породой. Фельдшеры несли носилки к лазарету, сержанты считали боеприпасы, кто-то волок бочку с водой к южной стене. Жизнь продолжалась, грубая и деловитая, как всегда бывает после сражения. У скамьи было тихо.

– Расскажи мне о Зиглере, – попросил я.

Мне было важно знать о человеке, чьё имя первым появится на стеле.

Дитрих прислонился спиной к стене часовни и какое-то время молчал, разглядывая носки собственных сапог.

– Когда я с ним познакомился, мы были молодыми послушниками, но уже тогда он считался довольно сильным криомантом. Правда, с одной бросавшейся в глаза слабостью: зависимость от соматических компонентов. Хенрик не мог колдовать без размашистых жестов руками, и некоторые братья его за это высмеивали. Он годами пытался избавиться от этой привычки и так и не смог. Вчера, когда Стрига сломала ему руку, он за полчаса придумал, как колдовать без неё. Придумал вращающийся ледяной диск. Ему понадобилось увечье, чтобы найти то, что он искал двадцать лет.

Маршал усмехнулся, и усмешка получилась горькой.

– Хенрик рисовал. Углём, на обрывках пергамента, на полях церковных книг, за что капеллан его недолюбливал. Портреты. Лица людей, которых видел в тот день. Рыцарей, послушников, крестьян из окрестных деревень. У него была привычка садиться в углу трапезной после ужина и зарисовывать тех, кто ему запоминался. Получалось на удивление точно, хотя он никогда не учился. Большую часть рисунков он сжигал наутро, потому что считал это занятие недостойным рыцаря. Некоторые я успевал забрать раньше.

Дитрих помолчал, разглядывая трещины в каменных плитах двора.

– Одного рисунка он не сжёг. Мальца лет пятнадцати, который приносил молоко к воротам Бастиона каждый четверг. Хенрик прикрепил набросок к стене кельи и не снимал, пока пергамент не пожелтел и не рассыпался от старости. Я спросил его однажды, почему именно этот мальчишка. Он ответил, что тот похож на его младшего брата, которого он видел в последний раз, когда ему было одиннадцать.

Я слушал, не перебивая.

– Ещё он не выносил тишины, – продолжил Дитрих. – Странное качество для монаха-рыцаря, живущего в монастыре, где молчание считается добродетелью. Хенрик всегда что-нибудь бормотал. Считал шаги, когда шёл по коридору. Насвистывал одну и ту же мелодию, фальшиво, когда чистил оружие. Когда его просили замолчать, он замолкал и начинал постукивать пальцами по столу, по бедру, по рукояти меча. Я как-то спросил его об этом. Он сказал, что в тишине ему слышится голос отца, объясняющий вербовщику Ордена, что мальчик здоровый, крепкий и стоит своих денег. Что он будет работать прилежно и не доставит проблем. Хенрик помнил каждое слово того разговора и не мог его забыть. Поэтому он заполнял тишину чем придётся.

Я слушал, вспоминая лица людей, которых терял сам. Их было много. Слишком много для одной жизни. А у меня было две.

Когда собеседник закончил, я спросил:

– Получается, твоего товарища продали в Орден. А ты сам, как сюда попал?

Дитрих повернул голову и посмотрел на меня. Карие глаза, в которых обычно жила тень насмешки, сейчас были непривычно открытыми. Маршал, который умел подбирать ключ к каждому собеседнику с хирургической точностью, сейчас должен был говорить о себе, и это давалось ему с видимым трудом. Он открыл рот, закрыл, потёр подбородок и, наконец, заговорил совсем не о том, о чём я просил.

– Один из моих комтуров вчера сказал мне, что вы нас бросили, – произнёс он ровным голосом. – Что пошли спасать свой город, а мы покупаем время своими жизнями. Я ему не поверил, но всё же позволил себе усомниться.

Фон Ланцберг замолчал, глядя на ряды тел у часовни.

– Это было недопустимо. Я действительно мог ошибиться в оценке. Вы могли и не прийти, это было бы рациональным решением. Пожертвовать шестью сотнями бывших врагов ради сохранения Бастиона и города. Стратегически обоснованный выбор, и я не имел бы права вас за него упрекнуть. Проблема в том, что я позволил сомнению разъесть уверенность в тот самый момент, когда она была единственным, что удерживало людей на стенах. Если маршал сомневается, рыцари это чувствуют.

Я ответил прямо, потому что Дитрих не уважал людей, которые юлят.

– Наша колонна шла от Суздаля. Дорога была забита тварями, каждый километр приходилось пробиваться с боем. Потом острог оказался в осаде, два Жнеца, пришлось зачищать. Потом вот это, – я показал на перевязанную грудь. – Покушение. Служанка с аркалиевым стилетом. Молчанов погиб, закрыв меня собой. Я не мог уйти, не убедившись, что тыл в безопасности.

Дитрих выслушал молча. Принял. Не стал извиняться повторно, потому что один раз было достаточно. Мне нравилась эта черта.

– Откуда у тебя привычка во всём сомневаться? – спросил я, потому что мне было интересно.

Взгляд маршала скользнул вправо, к стене, где стоял прислонённый к камню фламберг Конрада фон Штауфена. Серебристо-синий клинок с волнистым лезвием, по которому изредка пробегали электрические разряды. Оружие мёртвого Гранд-Командора.

– Мой отец верил в то же, во что верил Конрад, – неожиданно начал маршал. – Генрих фон Ланцберг. Мелкий ливонский барон из-под Цесиса. Болотистая земля, покосившееся поместье с протекающей крышей и сто двадцать душ арендаторов.

Дитрих произнёс это без горечи, констатируя факт.

– Для отца бедность была доказательством чистоты. Мы жили без продукции Бастионов, как жили предки. Никакой современной техники, только магия, земля и руки. Он был убеждённым сторонником доктрины сдерживания. Не потому, что изучил вопрос, а потому что верил в неё всем сердцем. Для него это было равнозначно вере в бога, и подвергать сомнению одно означало подвергать сомнению другое. Хозяйство при этом велось чудовищно. Земля была дрянная, неурожаи частые, арендаторы платили едой, потому что денег у них не было. Отец был лишь немного богаче тех, кто на него работал.

Дитрих помолчал, собираясь с мыслями.

– У одного из арендаторов была дочь. Эльза. Мне было тринадцать, ей двенадцать. Обычная детская история. Мы бегали по лугам, ловили лягушек в канавах, и к тому возрасту, когда мальчишки начинают краснеть, я краснел при виде неё. Она была простолюдинкой, без капли магии. Для моего отца это было хуже, чем если бы я привёл домой Стригу.

Маршал чуть улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.

– Дело было даже не в том, что у него имелся большой выбор невест для единственного наследника. Откуда бы ему взяться, при нашем достатке? Дело было в принципе. Сын барона, наследник, пусть крохотного, но баронства, не должен «разменивать кровь на грязь». Его слова. Отец не стал ругаться и не стал запрещать. Он просто ускорил то, что планировал давно: отдал меня в Орден. На три года раньше, чем собирался. Сказал: «Ты будешь стоять за правду, как стояли наши предки.» Я уехал. Она осталась.

Дитрих замолчал на несколько секунд, разглядывая трещины в каменных плитах двора.

– Пять лет в Ордене. Послушник, потом рыцарь. Письма от отца приходили регулярно. Сухие, наставительные, полные цитат из орденских текстов. О ней ни слова. Я не спрашивал из гордости и обиды. К семнадцати годам я почти забыл её лицо. Помнил только ощущение: солнечное тепло, колкая трава под босыми ступнями и запах болотной мяты.