Текст книги "Император Пограничья 22 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Подождите, – возразила Марина, пытаясь унять суматоху в мыслях, —предыдущий Гон произошёл год назад. Он не мог повториться так быстро.

– Верно, – кивнул ей похититель, потому что этот Гон был спровоцирован искусственно. Мы покажем вам, как именно, и к чему это привело.

Обозреватель Вечернего колокола озирался с окаменевшим лицом. Молодая журналистка прижала ладонь ко рту. Коротко стриженый парень молчал, переводя взгляд с одного разрушенного дома на другой.

Их провели по деревне. Сорокина видела следы когтей на бревенчатых стенах, глубокие борозды, оставленные чем-то массивным и нечеловеческим. Видела пятна, впитавшиеся в землю у колодца, бурые и уже подсохшие. Видела свежие могилы за околицей, семнадцать холмиков с деревянными крестами, на которых ещё не успели вырезать имена. Рядом с могилами чернело кострище, где сжигали тела. Запах стоял такой, что молодую журналистку стошнило прямо у обочины. Она согнулась пополам, упираясь ладонями в колени, и никто не стал на неё смотреть.

Фургон двинулся дальше и проехал мимо ещё двух опустевших хуторов, и каждый следующий выглядел хуже предыдущего.

Пожилой журналист с морщинистым лицом шёл молча, заложив руки за спину. Он не задавал вопросов и не комментировал увиденное. Коротко стриженый парень со ссадиной на скуле реагировал иначе. Он багровел, стискивал зубы и периодически бросал на конвоиров яростные взгляды.

– Это подстроено, – процедил он, когда фургон тронулся в третий раз. – Вся эта деревня, могилы, царапины. Театральная декорация. Я не куплюсь на такое.

Степан, сидевший в кабине с открытым окошком в грузовой отсек, не обернулся и не ответил.

Третья остановка оказалась монастырём. Сорокина краем уха что-то слышала о монастыре возле Гаврилова Посада, но знание оказалось бесполезным при столкновении с реальностью. Каменные стены были покрыты выбоинами и трещинами, словно по ним били тараном. В нескольких местах кладка обрушилась, и проломы наспех заделали. Над воротами чернели следы огня.

В лазарете монастыря до сих пор лежали раненые. Двое мужчин в странных старинных одеждах, похожих на туники, сидели на ступенях храма, один с перевязанной головой, второй с рукой на перевязи. Типичный Стрелец в камуфляже с забинтованной ногой курил, привалившись к стене.

Степан подвёл журналистов к рыцарю с перевязанной головой и представил его: комтур Герхард фон Зиверт, Орден Чистого Пламени.

– Расскажите им, что здесь произошло, – попросил Степан.

Рыцарь, педантичного вида мужчина, говоривший по-русски с тяжёлым немецким акцентом, описал бой, продолжавшийся полные сутки. Тысячи Трухляков и десятки Стриг вышли из леса широким фронтом и обрушились на монастырь. Рыцари и Стрельцы держали стены, пулемёты перегревались, миномёты работали до последнего снаряда. Фон Зиверт говорил сухо, перечисляя потери, как перечисляют строки в бухгалтерской ведомости, и именно эта сухость действовала сильнее любых эмоций.

Коротко стриженый парень слушал с каменным лицом, скрестив руки на груди. Когда рыцарь закончил, парень сплюнул в сторону и отвернулся, не сказав ни слова.

Из монастыря их повезли к стенам Гаврилова Посада. Стены были повреждены: свежие заплаты из камня и дерева выделялись на фоне старой кладки. У ворот стоял караул Стрельцов. Внутри, в одном из зданий, Сорокину и остальных провели мимо нескольких десятков людей, среди которых были женщины с детьми, пожилые крестьяне, двое мужчин с охотничьими ружьями. Они сидели на тюфяках, разложенных вдоль стен, и смотрели на журналистов с тем выражением, которое бывает у людей, переживших нечто такое, для чего ещё не придумали подходящих слов. Одна из женщин, держа на руках ребёнка лет трёх, тихо рассказала, как они просидели в подвале сутки, слушая рёв тварей снаружи. Ребёнок перестал плакать к исходу первого дня и с тех пор не издал ни звука.

Молодая журналистка, та, которую стошнило в Тетерино, плакала уже открыто, не вытирая слёз. Стрешнев сидел неподвижно, уставившись в пол. Пожилой журналист по-прежнему молчал, но его руки, сцепленные на коленях, мелко дрожали.

Следующей точкой маршрута стала поляна в лесу. Молодые ели по краям были примяты и переломаны, словно через них протащили что-то огромное. На земле отпечатался широкий след, выжженный в траве и дёрне тёмной полосой, тянувшейся от центра поляны куда-то на северо-восток. Рядом, среди поваленных деревьев, лежали обломки вертолёта: искорёженный фюзеляж, оплавленные обрезки крепёжных тросов, кусок хвостовой балки.

– Здесь нашли тушу Кощея, – Степан указал на выжженный след. – Бездушная тварь класса «Лорд», одна из самых крупных и опасных. Её доставили сюда на этом вертолёте. Серия «Кондор», парижское производство, бортовой номер зашлифован заранее. В черепе твари был закреплён артефакт-преобразователь, который транслировал ментальный импульс через нервную сеть мёртвого тела. Кощей работал как маяк, притягивая тысячи Бездушных из окрестных лесов и направляя их на Гаврилов Посад. Тушу и всё остальное перевезли на охраняемый объект, но я вам их покажу.

Фургон проехал ещё минут двадцать по разбитой лесной дороге и остановился у ворот огороженной территории. Часовые в форме Стрельцов проверили документы Степана и пропустили группу внутрь. За невысоким частоколом, под натянутым брезентовым навесом, лежала туша. Кощей, отдалённо похожий на дерево, занимал почти весь двор. Степан подвёл группу к голове твари и указал на вскрытый череп. Внутри, закреплённый металлическими скобами, виднелся треснувший кристаллический артефакт размером с кулак, переливавшийся тусклым голубоватым светом. В стороне, на расстеленной рогоже, лежали два тела в изорванной одежде, с характерными ранами на почерневшей коже.

– Преобразователь сигнала, – Степан кивнул на артефакт. – А те двое на рогоже – боевые зомби, обеспечивавшие операцию. Их нашли в паре километров от Клщея.

– Это инсценировка! – выкрикнул коротко стриженый парень, и голос его сорвался. – Вы притащили нас чёрт знает куда, показываете какой-то реквизит и думаете, что мы поверим⁈ Вертолёт вы сами могли притащить на ту поляну! А тварь, может, сдохла сама, и вы засунули ей в башку свою побрякушку!

Степан посмотрел на него долгим взглядом, потом повернулся к остальным.

– Я не собираюсь никого убеждать. Вы видели деревни, могилы, раненых, людей в подвалах. Вы видели обломки вертолёта на месте, выжженный след от туши и артефакт в черепе Кощея. Верить или нет – выбор ваш. Для вас, Марина Владимировна, у меня есть ещё один документ.

Сорокина, молчавшая с момента прибытия в Тетерино, подняла взгляд. Степан достал из внутреннего кармана куртки документ, сложенный вчетверо, и протянул ей.

Медленно она развернула два листа. Первый – копия внутреннего редакционного плана Вечернего колокола с датой, проставленной за неделю до начала Гона. В графе «тема номера» значилось: «Тайна Гаврилова Посада: что скрывает князь Платонов?» Статья, которая вышла одновременно с нападением Бездушных, была запланирована заранее.

Второй лист ударил сильнее. Это был внутренний документ Содружества-24: график подготовки специального репортажа Делового часа о строительстве Бастиона. Дата согласования – за три дня до атаки. В правом верхнем углу стояла размашистая подпись: «Утв. А. С. С.» Александр Сергеевич Суворин. А на полях, мелким, знакомым до последнего завитка почерком, были проставлены правки: заменить «предполагается» на «установлено», убрать цитату Голицына, добавить ссылку на «Теорию сдерживания». Этот почерк Сорокина видела пятнадцать лет. Каждую неделю. На каждом сценарии, на каждой правке, на каждой служебной записке.

Суворин знал о Гоне до того, как он случился. И готовил репортаж, который должен был закрепить эффект от нападения.

Ведущая держала лист перед глазами и чувствовала, как пальцы немеют. Пятнадцать лет она жила с удобной формулой: работа есть работа. Сценарий спущен сверху, факты отобраны, акценты расставлены, неудобное вырезано. Марина всегда это знала. Знала, что свидетельства монтируются, что эксперты проинструктированы, что каждая пауза в эфире выверена заранее. Она считала это ценой профессии, платой за кресло ведущей прайм-тайма и за голос, который слышало всё Содружество.

Можно было утешать себя тем, что она лишь озвучивает чужие тексты, а ответственность за содержание несут те, кто их пишет. Что даже без её участия всё равно найдётся другой человек, который озвучит всю эту информацию не менее умело. Лист бумаги в её руках перечеркнул это утешение. Суворин утвердил репортаж за три дня до атаки. Его почерк стоял на полях правок. Он знал, что на Гаврилов Посад идут Бездушные, и готовил информационное сопровождение, как готовят артиллерийскую подготовку перед штурмом. А она была стволом этого орудия. Её голосом, её лицом, её репутацией прикрывали не политическую интригу и не конкурентную войну. Прикрывали сожжённые тела в Тетерино и ребёнка, который перестал плакать, потому что страх стал его жизнью.

Сорокина опустила лист. Стрешнев протянул руку и взял папку. Прочитав оба документа, обозреватель «Вечернего колокола» побледнел и тяжело сглотнул, так что кадык дёрнулся вверх-вниз.

– Ядрёный корень, – пробормотал Вадим, и папка в его руках заметно дрогнула. – Моя статья… мне же тоже дали текст заранее. Готовый, отформатированный, с заголовком. Редактор позвонил, сказал: темка горящая, пускаем без правок от твоего имени. Я ещё подумал, откуда такая щедрость, обычно за авторство грызутся… А оно вон как. Они всё знали…

– Враньё! – коротко стриженый парень не унимался. – Подделка! Любой умелец нарисует вам такой документ за полчаса!

Пожилой журналист, молчавший весь день, повернулся к нему и произнёс негромко, без всякого выражения:

– Лёша, завали хлебало! Я тоже получил свой текст заранее. За четыре дня. И мне тоже сказали, что тема горящая, нужно пускать в печать без промедлений. Я не спросил, откуда такая срочность. Не захотел спрашивать.

Алексей осёкся. Его лицо исказилось, и он отвернулся, засунув руки в карманы.

Степан дал им время. Минуту, две, три. Потом заговорил снова, негромко и без нажима.

– Никто из вас не планировал убивать людей. Вы выполняли заказы, которые считали обычной работой. Редакция спустила тему, кто-то сверху заплатил, статья написана, гонорар получен. Кухня для вас привычная. Проблема в том, что ваши статьи были частью операции, в результате которой на Гаврилов Посад пустили тысячи Бездушных. Деревни уничтожены. Люди погибли. Когда правда вскроется, соучастников спросят первыми. И «я не знал» звучит убедительно ровно до того момента, пока кто-нибудь не продемонстрирует вашу платёжную ведомость рядом с фотографиями могил.

Он обвёл группу взглядом.

– У вас есть выбор. Вы можете помочь привлечь к ответу тех, кто всё это организовал. Тех, кто знал о Гоне заранее и использовал вас втёмную. Или вы можете молчать и ждать, пока всё вскроется само, а оно вскроется, и тогда объясняться будете уже не со мной, а со следствием и общественным мнением, которое будет искать козлов отпущения.

Тишина повисла над собравшимися. Туша Кощея лежала за их спинами, огромная и бессмысленная, противоестественная…

Молодая журналистка, дрожащая, как осинка, подняла заплаканное лицо и кивнула, не произнося ни слова. Стрешнев посмотрел на свои руки, потом на Степана, и тоже кивнул. Пожилой журналист сделал шаг вперёд.

– Мне нужны гарантии, что мою семью не тронут, – проговорил он глухо.

– Не тронут, – подтвердил Степан.

Сорокина стояла в стороне, и мысли её только набирали ход. Долгая головокружительная карьера. Тысячи эфиров. Многочисленные зрители, доверявших её голосу, её интонации, её взвешенным формулировкам. И вот эти два листа, перечеркнувшие всё. Она подумала о шефе: о его щегольских усах, о бокале коллекционного вина, которым он потчевал гостей в пентхаусе, о его мягкой улыбке, с которой он передавал ей правки.

Марина вспомнила, как он зашёл в гримёрную перед последним эфиром и произнёс на полтона теплее обычного: «Вы – голос Содружества, Мариночка. Десятки миллионов людей доверяют вашим словам больше, чем собственным глазам. Берегите это доверие». Берегите доверие… Она вспомнила пепелище в Тетерино, где сжигали тела павших, и захотела схватить хозяйственное мыло, чтобы отмыть кожу докрасна.

– Я не просто помогу, – произнесла Сорокина, и собственный голос показался ей чужим. – Я знаю, как работает машина Суворина. Знаю процедуры, знаю людей, знаю, где хранятся оригиналы утверждённых сценариев. Этого достаточно?

Степан кивнул.

– Более чем. Мы с вами свяжемся.

Алексей игнорировал происходящее, засунув руки в карманы. Он не кивнул и не подошёл. Молодая женщина в плаще тоже держалась в стороне, глядя куда-то мимо всех пустым взглядом.

Степан выждал ещё минуту, потом отвёл одного из охранников в сторону и негромко сказал ему несколько слов. Тот выслушал и отрывисто кивнул.

Тех, кто согласился, загрузили в фургон и повезли обратно. Сорокина сидела на скамье, прижав папку к коленям, и смотрела в тёмную стенку фургона. Молодая журналистка, чьё имя ведущая так и не спросила, уснула, привалившись к борту. Вадим сидел напротив, растирая ладони, словно пытался стереть с них что-то невидимое. Пожилой журналист закрыл глаза и дышал ровно, глубоко.

Лёшу и молчаливую женщину в фургон не посадили. Они остались на поляне, под присмотром охранников. Степан не объяснил зачем, и никто из уезжавших не спросил.

* * *

Настоящее

– Однако всё это грязная ложь.

Голос Сорокиной разнёсся по аппаратной, и первые две секунды никто не шевельнулся. Два десятка техников сидели за мнемокристаллическими панелями, склонившись над пультами, и смотрели на главную проекционную сферу, в которой ведущая «Делового часа» держала перед камерой листки сценария.

Ведущая смотрела прямо в записывающий кристалл и говорила ровно, без надрыва, с интонацией, отточенной годами прямых эфиров. Она перечисляла то, что видела собственными глазами: пустые деревни, могилы, монастырь, раненых рыцарей, пострадавших гражданских. Потом перешла к артефакту в черепе Кощея, обломкам вертолёта и боевым зомби. Каждый факт ложился в эфир, как патрон в обойму. Закончив с вещественными доказательствами, Сорокина подняла перед камерой лист с размашистой подписью «Утв. А. С. С.» и задала вопрос, от которого у Суворина побелели костяшки пальцев: как руководство канала могло готовить репортаж о Гоне за три дня до того, как Гон произошёл?

– Вырубайте! – Александр сорвался на пронзительный крик.

Ближайший техник вздрогнул и опрокинул стакан с чаем на панель. Суворин рванулся к переднему ряду пультов, расталкивая стулья.

– Вырубайте трансляцию, мать вашу! Сейчас же!

Техник-артефактор, сидевший за центральным пультом, оглянулся на Завьялову. Продюсер стояла у стены, прижимая к груди скрижаль со сценарием, и лицо у неё было белее листка бумаги. Она открыла рот, не издав ни звука, и техник, не дождавшись от неё ни подтверждения, ни отказа, повернулся обратно к пульту и дёрнул рычаг аварийного отключения.

Главная проекционная сфера мигнула и погасла. Одна за другой потухли все двенадцать вспомогательных сфер, оставив аппаратную в синеватом полумраке рабочего освещения. Гудение магических контуров, питавших ретрансляторы, оборвалось. По всему Содружеству экраны маговизоров, настроенные на частоту «Содружества-24», мигнули чёрным и выдали стандартную заставку «Технические неполадки. Приносим извинения».

В аппаратной повисла тишина. Техники замерли за пультами, не решаясь ни пошевелиться, ни посмотреть на медиамагната. Завьялова стояла у стены, глотая воздух мелкими судорожными вдохами. Суворин посреди комнаты тяжело дышал, и его безупречный костюм от лучшего портного Смоленска сидел на нём так, словно пиджак стал на размер меньше за последние две минуты.

– Как? – произнёс он сдавленным голосом, обращаясь то ли к Завьяловой, то ли к потолку. – Как она получила этот документ?

Продюсер покачала головой. Руки у неё тряслись, и скрижаль стучала о пуговицу плаща.

– Откуда мне знать, Александр Сергеевич? Я…

– Вы отвечаете за студию! – Суворин развернулся к ней. Рубиновые запонки на манжетах блеснули в полумраке. – Вы отвечаете за то, что попадает в кадр! За ведущую! За каждый лист бумаги, который она берёт с собой в эфир!

Завьялова побелела ещё сильнее, если такое было возможно, и отступила на полшага.

– Я проверяла листки перед эфиром. Там был стандартный сценарий. Она могла спрятать…

– Могла⁈ – Суворин ударил ладонью по ближайшей панели. Техник за пультом втянул голову в плечи. – Могла. Спрятала. И вывалила всё на аудиторию в прямом эфире. Всем молчать, никаких комментариев, никаких звонков прессе. Если хоть одна паскуда откроет рот, можете вместе с ней собирать свои манатки! Выпустить пресс-релиз. Официальная версия – технический сбой кристаллов-ретрансляторов. Нервный срыв ведущей. Переутомление на фоне интенсивного графика.

Алла кивала, как болванчик, записывая вводные. Лишь на миг она открыла рот и тут же закрыла. Даже в нынешнем состоянии она заметила очевидное: секунду назад шеф запретил всем разговаривать с прессой, а теперь требовал официальное заявление для прессы. Продюсер предпочла не уточнять. Человек, бьющий ладонью по оборудованию стоимостью в несколько тысяч рублей, не расположен обсуждать логические противоречия в собственных приказах.

Медиамагнат развернулся и вылетел из аппаратной, на ходу выкрикивая распоряжения охранникам, стоявшим в коридоре. Те слушали молча, с одинаковыми непроницаемыми лицами. Суворин не обратил на это внимания, как не обращал внимания на охрану последние двадцать лет: для него они были частью мебели, исполнителями, которые кивают и делают.

– Сорокину из студии не выпускать! – бросил он через плечо, уже шагая к лифту. – Забрать все бумаги. Магофон, скрижали, всё личное. Запереть в гримёрной. Никаких звонков!

Охранники переглянулись за его спиной и улыбнулись друг другу. Медиамагнат этого не видел, потому что уже давил кнопку вызова лифта, и пальцы его попадали мимо.

Лифт поднял его последний этаж за двенадцать секунд. Суворин считал. Он достал магофон и нашёл номер Потёмкина в списке контактов, входя в свой пент-хаус. Тот встретил его приглушённым светом. Панорамное остекление от пола до потолка открывало вид на ночной Смоленск: огни делового квартала внизу, синеватое мерцание менгиров на крышах, далёкие светлячки фонарей на мосту через Днепр. Умное зачарованное стекло находилось в режиме полупрозрачности, погружая комнату в мягкий полумрак. Парящие проекции новостных лент и биржевых котировок, обычно висевшие над рабочим столом, были выключены.

Суворин шагнул через порог, захлопнул дверь и потянулся к выключателю верхнего света.

– Добрый вечер, Александр Сергеевич, – раздался голос из кресла у дальней стены.

Медиамагнат замер с протянутой рукой. В полумраке, в его собственном кресле, развёрнутом к панорамному окну, сидел человек. Широкие плечи, прямая спина, спокойная, расслабленная поза. На журнальном столике рядом с креслом стоял початый бокал с напитком, а рядом с ним лежала шахматная фигура: белый король, снятый с доски.

Свет включился.

Прохор Платонов с удобством расположился в кресле Суворина, закинув ногу на ногу, и смотрел на хозяина башни без улыбки. На нём была тёмный пиджак, а под ним белая рубашка с расстёгнутым воротом. Ни охраны, ни свиты. Один. Как в прошлый раз, когда они пили вино и играли в шахматы за этим самым столом, только тогда Суворин был хозяином, а Платонов гостем.

Сейчас роли поменялись.

Глава 17

Суворин почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Галстук болтался на ослабленном узле, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута. Медиамагнат машинально провёл ладонью по усам, примяв их нервным жестом. Мысли заметались, перескакивая с одного вопроса на другой.

Как он прошёл мимо охраны? Давно ли сидит? Знает ли о том, что произошло в студии? Разумеется, знает. Он это организовал. Предательница Сорокина, документы, прямой эфир – вся цепочка замкнулась на человеке, сидевшем сейчас в его кресле.

Властелин эфира расправил плечи и усилием воли вернул на лицо привычную полуулыбку. Десятки лет в мире, где слово стоит дороже клинка, научили его одному: пока ты говоришь, ты контролируешь ситуацию. Замолчал – проиграл.

– Ваша Светлость, – Суворин шагнул вперёд, машинально одёрнув пиджак. – Помните мне, вы обещали, что мы доиграем партию. Признаться, я не ожидал, что вы выберете такой дебют. Проникновение в чужой дом обычно считается дурным тоном, хотя для шахматиста вашего уровня, полагаю, это всего лишь нестандартный…

– Садитесь, – сухо перебил Платонов.

Одно слово, произнесённое так, что хозяин телестудии почувствовал его позвоночником. Ноги послушались раньше, чем голова успела обдумать возражение, и медиамагнат опустился на диван напротив, ненавидя себя за эту покорность. Он скрестил руки на груди, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах.

– Вы знали о Гоне, – произнёс собеседник, глядя ему прямо в глаза. – Знали до того, как он случился. Готовили информационное сопровождение за несколько дней до атаки. Сценарий репортажа исписан вашими правками на полях. Всё это было бы не столь важно, но пострадали мои люди, Александр Сергеевич. Мои люди погибли! И не только мои… Опустошённые деревни, разрушенные хутора, десятки мёртвых крестьян. Я пришёл не для того, чтобы играть в шахматы.

Суворин открыл рот, собираясь увести беседу в сторону, но сразу понял, что это не сработает. Привычные инструменты, ирония и двусмысленность, застряли в горле. В глазах Платонова не было ни злости, ни раздражения. В них была рабочая сосредоточенность хирурга, решающего, где сделать первый надрез. И, как известно, хорошо зафиксированный пациент, в анестезии не нуждается.

– У вас простой выбор, – продолжил князь. – Вы идёте в студию и даёте показания в прямом эфире. Называете заказчика, раскрываете цепочку, сдаёте Потёмкина с потрохами. Или я добьюсь того же результата способом, после которого вы не забудете этот вечер никогда.

Платонов помолчал. В тишине Суворин услышал, как за панорамными окнами гудит ночной Смоленск, равнодушный к тому, что происходило на двадцатом этаже.

Князь мрачно улыбнулся.

– Только дайте мне повод, Александр Сергеевич. Прошу.

Владелец СМИ не дышал. Мозг его перебирал варианты с лихорадочной скоростью. Он вспомнил их первую встречу: тот же пентхаус, тот же столик, шахматная доска между бокалами коллекционного вина. Тогда напротив него сидел молодой воевода из захолустья, зарвавшийся самоуверенный мальчишка, которого следовало приручить или сломать. В тот вечер Платонов обыденным тоном перечислил своих мёртвых врагов, и Суворин расценил это как блеф, юношескую браваду человека, не понимающего масштабов большой игры.

Самая большая ошибка в его карьере.

Решение созрело за долю секунды. Живым его отсюда выпустят только на условиях Платонова. Переговоры невозможны: князь пришёл не договариваться, а диктовать. Бежать некуда – от Архимагистра не сбежишь в замкнутом пространстве. Оставался бой, единственный шанс, пусть и призрачный. Застать врасплох, ударить первым, закончить быстро. К тому же в тайнике за декоративной панелью у книжного шкафа лежала заготовка, о которой Платонов знать не мог.

Александр расслабил плечи, позволив улыбке расползтись по губам, и заговорил нарочито неторопливо:

– Знаете, Ваша Светлость, я всегда восхищался вашей прямотой. В нашем мире это редкое качество. Возможно, мы сумеем найти…

Удар пришёл посреди фразы. Суворин оборвал слово на полуслоге и вложил значительную часть резерва в первое заклинание, активируя декоративные панели в стенах пентхауса. То, что для гостей выглядело изысканным элементом интерьера – рифлёные вставки из матового стекла с песком внутри, – являлось замаскированным арсеналом. Килограммы мелкозернистого кварца хранились в полостях стен, готовые к использованию в любой момент. Медиамагнат готовился к возможному бою на своей территории задолго до этого вечера.

Стены лопнули в трёх местах одновременно. Потоки песка вырвались наружу, закручиваясь в плотные вращающиеся жгуты с абразивной поверхностью, способной сточить кожу до кости за секунду контакта. Два жгута устремились к корпусу Платонова слева и справа, третий нацелился в лицо, чтобы ослепить и забить дыхательные пути.

* * *

На любого другого этом приём мог бы сработать.

Я ждал атаки с того момента, как услышал шаги Суворина в коридоре. Загнанная в угол крыса наиболее опасна, и медиамагнат был именно такой крысой: умной, отчаянной и чертовски кусачей.

Я вытянул раскрытую ладонь навстречу летящим жгутам, и на пальцах проступили древние руны, светящиеся сквозь кожу. Без единого слова и лишних жестов я нащупал тончайшую нить, связывавшую противника с его заклинанием, – пульсирующую связь между магом и творением. Структура чар раскрылась перед внутренним зрением: переплетение потоков, узлы силы, ключевые точки. Одним ментальным усилием я перехватил контроль. С Архимагистром чужой стихии пришлось бы повозиться, но напротив меня стоял Магистр, и кварц, пусть и измельчённый до состояния пыли, оставался камнем. А камень – это моя стихия. То, из чего я в прошлой жизни возводил стены крепостей и создавал убийственные заклинания. Для Суворина песчаные жгуты оставались вершиной мастерства. Для меня они являлись тем же, чем деревянный меч в руках оруженосца – для закалённого воина. Именно поэтому чужое заклинание подчинилось мне охотнее, чем выдрессированная собака, учуявшая настоящего хозяина.

Два жгута замерли в воздухе, потеряв направляющий импульс, и рассыпались безвольным дождём на пол, усыпав ковёр и обломки журнального столика мелким серо-белым песком. Третий я уплотнил, сжимая кварцевые зёрна до каменной твёрдости, и швырнул обратно, превращая в облако шрапнели.

Враг среагировал быстро. Плотная вращающаяся стена из кварцевой пыли выросла перед ним за долю секунды, гася кинетическую энергию осколков. Шрапнель увязла в песчаном щите, не пробив его. Медиамагнат знал своё дело. Будучи Магистром третьей ступени он стоял лишь в шаге от звания Архимагистра, но сделать этот шаг так и не решился. Я чувствовал червоточину внутри его личности так же чётко, как мог учуять приторный аромат его средства для ухода за усами. Для своего ранга он был силён, а в собственном логове, среди скрытых запасов кварца, опаснее вдвойне.

Осознав, что прямой контроль над песком проигран, Суворин сменил тактику за считанные мгновения. Вместо того чтобы удерживать массу, он распылил весь оставшийся кварц в мельчайшую пыль, заполняя помещение. Разумный ход: не пытайся контролировать то, что контролирует противник, – создай среду, в которой ориентируешься лучше него.

Песчаная буря обрушилась на пентхаус. Видимость рухнула до нуля. Кварцевая взвесь мгновенно забила воздух, превратив комнату в камеру для пескоструйной обработки. Умное стекло панорамных окон затрещало и лопнуло, не выдержав давления, и осколки полетели наружу, в ночной Смоленск, а следом за ними из пустых проёмов двадцатого этажа хлынула кварцевая пыль, обрушиваясь на город серым водопадом. Здание ощутимо вздрогнуло под ногами. Иллюзорные проекции новостных лент погасли. Кристаллы климат-контроля взорвались один за другим мелкими вспышками, разбрасывая осколки по гудящему от песка воздуху. Кожаная мебель моментально оказалась вспорота, а её обивка расползлась лохмотьями.

Я оценил ход. Грамотно. Псаммомант чувствует каждую песчинку в пространстве и видит сквозь бурю так же легко, как рыба видит в воде. Для него кварцевая взвесь была не помехой, а привычной средой обитания. Я же, лишившись обзора, должен был полагаться только на магическое восприятие.

Бороться с бурей я не стал. Вместо этого активировал Живую броню, вложив двести капель магической энергии. Трансформация началась с кончиков пальцев: титан проступил из пор серебристой волной, поднимаясь по ладоням к предплечьям, перетекая на грудь и спину, запечатывая шею и лицо. За секунду тело покрылось адаптивной металлической плёнкой, зеркальной и гладкой. Кварцевые зёрна забарабанили по ней, высекая крошечные искры, и в отражении брони на мгновение мелькнула ревущая буря – серо-белая мгла, расчерченная оранжевыми вспышками от лопающихся кристаллов. Я задержал дыхание – внутри металлического кокона воздуха хватало на несколько минут.

Контратака последовала немедленно. Шахматные фигуры на разбитом столике были металлическими: литой бронзовый набор, тяжёлый, с острыми гранями. Суворин держал дорогой комплект. Шесть фигур, уцелевших при разрушении стола, взлетели с пола и разогнались до скорости пуль, рассекая воздух с характерным тонким визгом. Каждый атом металла в них слушался меня, и я вёл их через кварцевую взвесь, чувствуя цель магическим восприятием: горячее пятно ауры противника пульсировало в семи метрах правее, за вращающимся щитом.

Две фигуры он отклонил потоком песка, и они врезались в стену за его спиной, уйдя в кирпичную кладку по самое основание, как стрелы в вату. Третья, бронзовый конь с заострённым основанием, ударила в правое плечо и прошла навылет через дельтовидную мышцу, оставив на выходе рваную дыру размером с пятак. Александр дёрнулся, хватаясь за плечо. Кровь хлынула по руке, заливая рукав пиджака и капая на засыпанный кварцевой пылью пол.

Раненый медиамагнат пошёл ва-банк. Весь кварц в помещении разом дрогнул, стягиваясь к единому центру над моей головой. Тонны спрессованного песка формировались в монолитный блок, плотный, как бетонная плита, нацеленный раздавить меня одним ударом. Заклинание пожрало остатки резерва Суворина: ход отчаяния, после которого второй попытки не будет.

Одновременно я ощутил движение за спиной. Тонкая струйка песка, почти неразличимая в общем хаосе бури, тащила что-то из-за декоративной панели у книжного шкафа. В магическом восприятии предмет выглядел провалом – мёртвым пятном, в котором не было ни искры энергии. Свёрток ткани, внутри которого лежало нечто, тщательно изолированное от прямого контакта с магией. Обёртка для того, чтобы песок мог нести содержимое, не развеяв собственное заклинание при касании. Аркалий… Других причин так бережно нести завёрнутый в тряпку предмет посреди боя не существовало.

Струйка подобралась на расстояние вытянутой руки от моей спины, и мёртвое пятно в магическом восприятии подрагивало, готовое сомкнуться на шее или запястье. Замысел был прозрачен: монолит сверху отвлекает, а антимагический металл тихо подбирается сзади и ложится на кожу, гася мой дар.

Я поднял руку, принимая удар монолита на защитный барьер из чистой энергии. Другой рукой потянулся к заклинанию, нащупывая нить чужого контроля. Суворин вложил в эту конструкцию остатки резерва, и связь между ним и кварцевой глыбой была тугой, отчаянной.