Текст книги "Император Пограничья 22 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

С каждым шагом воздух менялся. Жар от выжженного коридора отступал, вытесняемый чем-то иным – тяжёлой сладковатой вонью, от которой начинало першить в горле и слезились глаза. Рогатый Жнец источал ядовитые миазмы, расползавшиеся вокруг туши невидимым облаком. Маршал знал об этом из орденских хроник: каждый Жнец, помимо телекинеза, обладал собственным даром, и рогатая тварь отравляла воздух вокруг себя, превращая ближний бой в медленное самоубийство. На расстоянии двадцати метров першение переросло в жжение, словно кто-то насыпал раскалённого песка в лёгкие. Дитрих задержал дыхание и ускорился.

Дитрих вошёл в радиус досягаемости конечностей и ушёл вбок, уклоняясь от телекинетического импульса, невидимого, ощутимого только по сгущению воздуха перед лицом. Передняя конечность Жнеца, увенчанная хитиновым лезвием длиной в полметра, ударила сверху, целясь в голову. Маршал скользнул вдоль удара, пропустив лезвие мимо плеча, и рубанул фламбергом по суставу на ходу. Огненная нить вошла в хитиновую броню, как раскалённая проволока в масло. Грозовой булат добавил электрический разряд, пробивший некротическую плоть и парализовавший мышечные волокна вокруг раны. Конечность отвалилась, оставляя за собой дымящийся срез. Грозовой булат вновь издал оглушительный триумфальный раскат.

Жнец заревел. Звук шёл не из горла, потому что горла у твари не было, а из самой тьмы на месте головы, вибрируя на частоте, от которой сводило зубы и ныли кости черепа. Дитрих был уже позади, уйдя перекатом под брюхом, уклонившись от двух конечностей-скальпелей, мелькнувших в сантиметрах от его груди. Хитиновые лезвия щёлкнули в пустоте, высекая искры друг о друга.

Жнец учился. Тварь перестала бить прицельно и ударила телекинезом плоской волной, невидимой, накрывшей пространство перед собой целиком. Дитриха подняло в воздух и швырнуло. Его тело врезалось спиной в землю, и что-то хрустнуло в грудной клетке. Рёбра. Фламберг вылетел из рук и воткнулся в мёрзлый грунт в пяти метрах правее, покачиваясь, потрескивая разрядами.

Маршал лежал на земле, безоружный, чувствуя неприятный хруст в груди при каждом вдохе, и видел, как рогатая тварь разворачивается к нему, переступая оставшимися пятью конечностями. Трухляки, уцелевшие по краям выжженного коридора, рванули к нему со всех сторон, привлечённые запахом живой крови.

От удара о землю маршал вдохнул, потому что удерживать воздух в лёгких дольше не мог, и миазмы хлынули внутрь. Горло сжалось, по пищеводу прокатилась волна жгучей тошноты, перед глазами поплыли мутные пятна. Яд действовал быстро, разъедая слизистую, и Дитрих почувствовал, как из носа потекла горячая струйка крови. Тело требовало согнуться, выкашлять отраву, упасть на колени. Маршал стиснул зубы и остался в сознании, загнав рвотный позыв обратно усилием воли.

Вместо этого фон Ланцберг снял внутренний ограничитель.

Магистры третьей ступени стояли на расстоянии одного шага от ранга Архимагистра. Они были способны на вещи, которые маги низших рангов считали невозможными, и в обычных обстоятельствах сдерживали себя, потому что расход энергии оказывался чудовищным, контроль балансировал на грани, а риск самосожжения, в его случае, превращал каждую секунду в лотерею. Дитрих берёг резерв целые сутки. Почти десять часов непрерывного боя, в течение которых он давил в себе каждый порыв потратить силы на ярость, на отчаяние, на слёзы по мёртвому мальчишке-криоманту. Берёг для момента, когда потратить окажется жизненно необходимо.

Воздух вокруг маршала вспыхнул.

Фигура Дитриха стала неразличимой за слепящим белым светом, хлынувшим во все стороны разом. Жар ударил волной, и земля под ногами маршала спеклась в стекло, хрустнув, потрескавшись мелкой сеткой трещин. Трухляки в радиусе пятнадцати метров вспыхнули без контакта, просто от близости к источнику, и осыпались горящими кусками мёртвой плоти. Стриги, оказавшиеся чуть дальше, попятились, волоча обугленные конечности по дымящейся земле. Воздух вокруг фон Ланцберга дрожал, будто над раскалённым металлом в кузнечном горне, и там, где это марево касалось тварей, их плоть шипела и обугливалась.

Со стен монастыря это выглядело так: тёмное поле, покрытое сотнями копошащихся тел, и в центре – яркая слепящая точка, которая медленно поднималась с земли. Там, где она двигалась, темнота отступала, твари корчились и горели, и вокруг точки расползалось пятно оранжевого жара, подсвечивавшее ночное поле снизу. Рыцари на стенах замерли. Кто-то из послушников прошептал: «Неужели это маршал?..»

Жнец ощутил этот жар и сделал то, чего его собратья не делали почти никогда. Отступил на шаг. Одна из задних конечностей качнулась назад, сместив центр тяжести, и тёмный сгусток на месте головы пульсировал так быстро, что багровые вспышки сливались в непрерывное мерцание. Инстинкт самосохранения сработал даже у этой твари, потому что цель напротив излучала температуру, при которой хитин трескался и крошился, как обожжённая глина.

Рогатый Жнец атаковал всем, что у него оставалось. Телекинетическим рывком он подхватил все объекты в радиусе полусотни метров – обломки брёвен, камни, куски хитиновых панцирей, тела мёртвых Трухляков – и обрушил их на Дитриха со всех сторон одновременно. Десятки предметов, летевших с разных направлений, с разной скоростью, должны были задавить одинокого человека просто своей массой.

Дитрих выпустил сферу пламени, расширив её от тела наружу. Температура внутри сферы не поддавалась человеческому описанию. Брёвна сгорали в пепел, не долетев до маршала, превращаясь в облачка серой золы, мгновенно унесённые восходящим потоком раскалённого воздуха. Валуны взрывались от перепада температур, разлетаясь мелкой крошкой, и крошка эта испарялась, не коснувшись кожи фон Ланцберга. До маршала не долетел ни один брошенный предмет.

Жнец увидел в этой концентрации свой шанс. Тварь бросилась вперёд всем телом, оттолкнувшись оставшимися конечностями от земли, целясь навалиться массой, задавить, проткнуть лезвиями-скальпелями, пока человек удерживал сферу и не мог маневрировать.

Дитрих протянул правую руку к фламбергу. Пять метров пустоты отделяли его пальцы от рукояти клинка, воткнутого в оплавленный грунт. Из ладони маршала вырвалась огненная нить, тонкая, раскалённая, протянувшаяся к мечу по прямой, как луч света. Нить соединила пальцы с рукоятью. Грозовой булат отозвался, разряды побежали по лезвию, резонируя с огнём маршала, и нить стянулась, как мышца, дёрнув фламберг из земли. Клинок полетел рукоятью вперёд и лёг в ладонь.

Тонна хитина и некротической плоти стремительно падала на одинокую светящуюся фигуру. Многочисленные конечности опускались, целясь в голову, шею и корпус.

Маршал скользнул вперёд и чуть в сторону, одновременно приседая и пропуская хитиновое лезвие над правым плечом, и нанёс восходящий удар снизу вверх, в брюхо наваливающейся туши. Фламберг вошёл в мягкую ткань под хитиновыми пластинами. Дальше Дитриху не пришлось давить – четырёхметровая туша, рухнувшая сверху под собственным весом, сама насадилась на клинок, протащив волнистое лезвие через грудную полость, шейный хребет и основание черепа. Жнец распорол себя от брюха до загривка, и маршалу оставалось лишь крепко удерживать рукоять.

Волнистое лезвие рвало ткани, разводя края раны, и с каждым сантиметром хода клинка Дитрих вливал в него огонь, выжигая последние капли резерва. Синее электрическое пламя ворвалось внутрь врага, заполняя полости тела, прожигая нервные узлы, добираясь до пульсирующего ядра в груди. Маршал провернул клинок, выжимая из Грозового булата всё, что тот мог дать, и Жнец загорелся изнутри.

Синее пламя, смешанное с электрическими разрядами, рвалось из трещин в хитине, из пустых глазниц, из каждого разрыва в мембране. Разрубленная на две части тварь замерла над Дитрихом, подсвеченная изнутри жутким голубоватым светом. Конечности безвольно раскинуты в сторону, рогатая голова запрокинута к небу, словно Жнец пытался взглянуть на звёзды, которых при жизни не видел. Массивное тело покачнулось и рухнуло мимо маршала, обдав его волной жара, спёкшейся чёрной крови и хитиновой пыли.

Фон Ланцберг встал, опираясь на фламберг, вогнанный остриём в оплавленную землю. Резерв его показывал дно. Абсолютный, безоговорочный ноль, такой, от которого мутнело в глазах и подкашивались ноги. Сломанные рёбра отзывались тупой болью при каждом вдохе. Кровь на губах, привкус железа на языке. К нему примешивалась сладковатая горечь яда, осевшего в лёгких и разъевшего горло до сиплого хрипа. С гибелью Жнеца миазмы начали рассеиваться, таявшие, как дым на ветру, но отрава уже была внутри, и маршал чувствовал, как каждый вдох обжигает воспалённую слизистую. По лицу маршала текли капли пота, оставляя борозды на коже, покрытой чёрной копотью и пеплом сожжённых тварей. Вокруг него, в радиусе десятка метров, земля была покрыта стеклянистой коркой, а за пределами этого круга горели и дымились десятки тел. Рогатый Жнец лежал в трёх шагах, неподвижный, прожжённый насквозь, и последние голубоватые искры гасли в трещинах его хитина.

Дитрих дышал. Короткими, рваными вдохами, медленно втягивая воздух через стиснутые зубы, потому что каждый полный вдох отзывался хрустом в сломанных рёбрах.

Фон Ланцберг повернул голову, найдя взглядом товарищей. На расстоянии сотни метров левее лежала туша второго Жнеца. Вытянутое тело с непомерно длинными конечностями распласталось на выжженной земле, и зеленовато-бурая плёнка панциря застыла, утратив способность перетекать из формы в форму. Из разорванной грудной полости торчало мерцающее ядро.

Гольшанский стоял в паре шагов от туши, широко расставив ноги, и держал на руках фон Зиверта, из живота которого торчал обломок хитиновой конечности Жнеца, отсечённой по суставу. Голова Герхарда запрокинулась, глаза были закрыты, лицо побледнело до землистого оттенка.

Бронислав Стойкий стоял чуть правее. Белорус опирался на меч левой рукой, а правой формировал вокруг себя клинки из сжатой воды, отгоняя ближайших Трухляков, которые ещё бежали к ним по инерции. Гидромантия давалась ему тяжело, каждый клинок выходил меньше предыдущего, и Дитрих видел, как дрожит комтур от магического истощения.

Ментальный удар от гибели двух Жнецов прокатился по полю, как незримая взрывная волна. Дитрих не мог его ощутить, зато мог прекрасно видеть результат. Трухляки остановились разом, на полушаге, словно кто-то перерубил нити, державшие сотни марионеток. Стриги, напиравшие на стены, замерли, покачиваясь на месте, бессмысленно водя деформированными головами из стороны в сторону. Направленная атака рассыпалась в хаос, и первые твари на периферии уже разворачивались обратно к лесу, шарахаясь друг от друга, натыкаясь на трупы сородичей, теряя всякое подобие организации.

Радость расцвела в груди маршала, горячая и мгновенная, и он ощутил привкус победы на разбитых, растрескавшихся губах. Получилось. Расчёт оказался верным, вылазка сработала, оба Жнеца мертвы, и свита превращается в безвольно стадо.

Через миг привкус победы осел горечью желчи.

Бездушные перестали разбегаться. Те, что уже развернулись, замерли, дёрнулись и снова повернули к монастырю. Те, что покачивались на месте, выпрямились и двинулись вперёд, набирая скорость. Координация возвращалась, словно твари выходили из-под наркоза, и Дитрих не успел додумать мысль до конца, когда из-за деревьев на северной опушке вырвались три силуэта, стуча конечностями по мёрзлой земле и ломая подлесок на ходу.

Массивные фигуры на шести суставчатых конечностях, с тёмными провалами вместо лиц и пульсирующими ядрами в грудных полостях. Они двигались быстро, торопливо перебирая лапами, и стук хитиновых лезвий по мёрзлой земле складывался в дробь, которую Дитрих слышал даже отсюда. Три Жнеца. Они спешили сюда, чтобы перехватить контроль над осиротевшей свитой, остановить начавшееся разбегание и вернуть толпу в подчинение. Ментальные волны от них захлёстывали поле, и Дитрих видел, как Трухляки выстраиваются, вытягиваясь в подобие рядов, а Стриги поворачивают головы к новым хозяевам.

Руки маршала опустились.

Фламберг Конрада клюнул остриём в спёкшуюся землю, и у Дитриха не осталось сил поднять его обратно. Он отдал всё и рискнул всем, как и его братья-комтуры, и этого оказалось недостаточно. Пять Жнецов. Их было пять, а они убили только двоих, и теперь оставшиеся трое вели к монастырю армию, которую некому остановить.

Фон Ланцберг шагнул к своим.

Шёл медленно, опираясь на фламберг, как на костыль, волоча клинок по обугленной земле. Под ногами хрустело спёкшееся стекло, и хруст этот казался оглушительно громким в наступившей тишине. Каждый вдох отзывался хрипом в обожжённом горле. Послушник на стене что-то кричал, размахивая руками, но маршал не слышал слов и не старался услышать.

Он подошёл к Гольшанскому первым. Поляк поднял на него взгляд, в котором Дитрих увидел то же самое, что чувствовал сам, и маршал положил обе руки ему на плечи, стиснув пальцами измятый, залитый чёрной кровью наплечник. Гольшанский молча наклонил голову, коснувшись лбом лба Дитриха, и на мгновение они замерли так, словно этот жест мог сказать больше, чем любые слова.

Потом Дитрих опустился на колено рядом с фон Зивертом. Саксонец лежал на земле, куда Гольшанский осторожно опустил его, и дышал, мелко и часто, с булькающим звуком, от которого у маршала сжалось горло. Фон Ланцберг взял его руку. Пальцы Герхарда были холодными и мокрыми от крови, и маршал почувствовал, как они дрогнули, слабо стискивая его ладонь. Фон Зиверт был в сознании, слышал и всё понимал.

Бронислав стоял рядом, тяжело опираясь на меч, вогнанный в землю по перекрестье. Когда Дитрих поднялся и встал перед ним, белорус прижал сжатый кулак к собственной груди и коротко кивнул.

– Я горжусь вами, – произнёс Дитрих, и голос его звучал сипло от яда, разъедавшего горло, и от чего-то ещё, чему маршал не дал бы названия. – Нет в мире других людей, с которыми я хотел бы стоять сейчас.

Гольшанский хлопнул его по плечу, широкой ладонью, как хлопал после каждого рейда. Бронислав тепло улыбнулся. Фон Зиверт на земле что-то прошептал, и Дитрих не расслышал слов, но расслышал интонацию, и этого хватило.

Маршал развернулся к полю.

Три Жнеца остановились в сотне метров, покачиваясь на суставчатых конечностях, и тьма на месте их лиц пульсировала ровно и неторопливо. Они уже не спешили, ни к чему. Кукловоды руководили издали, выстраивая свиту, направляя потоки тварей к стенам. Трухляки бежали по выжженному полю, обтекая дымящиеся трупы, и с каждым мгновением подступали ближе, заполняя пространство между маршалом и лесом. За ними двигались Стриги, тяжёлые и целеустремлённые.

Дитрих поднял фламберг. Клинок из Грозового булата потрескивал электрическими разрядами, тускло мерцая в темноте, но огня в нём больше не осталось. Руки маршала дрожали от истощения, и тяжесть двуручного меча, которую он привык не замечать, придавливала к земле.

В голове проносились мысли. Они приходили рваными вспышками, без логики и порядка, наскакивая друг на друга. Келья в Минском Бастионе, где юный послушник впервые использовал свой внутренний огонь против тренировочной мишени и понял, что способен на нечто большее, чем сулила жизнь в отцовской усадьбе на болотах под Цесисом. Лицо Конрада на совете, когда Гранд-Командор назвал его самым перспективным рекрутом из молодых, и Дитрих промолчал, потому что уже тогда знал, что их взгляды на будущее Ордена разнятся, как день и ночь. Имена людей, не сгоревших на кострах, которых он прятал в подвалах Бастиона. Зиглер с кружкой эля в руках, смеющийся над шуткой маршала.

Семьсот человек за каменными стенами, которые доверились ему, маршалу, и которых он не сумел спасти.

Поток мыслей оборвался, нарушенный нарастающим звуком.

Хлопки. Тихие, далёкие, на самом краю слышимости. Потом громче. Ещё громче. Ритмичные, как удары крыльев исполинской птицы, приближающиеся с юга, и вместе с ними в ночное небо вплыли две огненных точки, оранжево-белых, стремительно увеличивавшихся в размерах. Дитрих задрал голову, щурясь, и не мог понять, что видит, пока чуть ниже точек тьма не раскрылась сияющим провалом, извергнув из себя потоки раскалённой жидкости.

И с неба обрушился оглушительный рёв, от которого содрогнулась земля.

Поток магмы ударили в поле перед монастырём, накрыв Жнецов, а вместе с ними ряды Трухляков и Стриг, мчавшихся к стене. Жидкий огонь растёкся, пожирая тварей, и воздух взорвался шипением и треском. Столб пара и пепла поднялся на десятки метров, закрыв звёзды, и в этом рыжем мареве расплывались силуэты сотен Бездушных, утопающих в расплавленной породе. Свита, вновь утратившая руководство, дрогнула, превратившись в хаотичную толпу.

Амулет связи на шее Дитриха ожил, и в ухе маршала раздался знакомый голос. Он звучал хрипло и глухо. Каждое слово давалось ему с усилием, которое Дитрих узнавал по собственному опыту – так говорит человек, выжавший себя досуха и державшийся на одном голом упрямстве.

– Прости, что опоздал, Дитрих. Кое-кто очень не хотел, чтобы я сюда успел.

Маршал Ордена Чистого Пламени стоял посреди выжженного поля, опираясь на фламберг мёртвого Гранд-Командора, со сломанными рёбрами, с ядом в лёгких, с пустым резервом и кровью на губах. Он смотрел, как магма заливает поле, как осиротевшие твари горят и разбегаются, и ноги его подогнулись. Дитрих опустился на колено в спёкшуюся стеклянную корку и закрыл глаза. По его лицу, покрытому копотью и пеплом, прочертили дорожки две полоски, которых никто не увидел в темноте.

Глава 12

За нашей спиной остался Суздаль с полем, утыканным обсидиановыми иглами. Впереди лежали несколько часов марша до Гаврилова Посада. По прямой расстояние казалось пустяковым. По факту дорога проходила через территорию, которую Бездушные превратили в свои охотничьи угодья.

Движение превратилось в непрерывный бой. Группы Трухляков по двадцать-тридцать голов вываливались из леса на дорогу, как будто кто-то выдавливал их из чащи. Стриги атаковали фланги колонны, бросаясь из подлеска с тупым упрямством хищников, которые не чуют опасности. Одиночные твари кидались из канав и кустарников, порой прямо под ноги лошадям. Гвардия Федота шла в авангарде: усиленные бойцы сносили каждую группу за минуты, отработанными движениями, без лишнего шума. Колонна двигалась, но замедлялась, растягивалась, теряла темп с каждой стычкой.

Василиса работала издали геомантией. Каменные шипы поднимались поперёк лесных троп, откуда лезли твари, превращая подходы в непроходимые полосы. Полосы не убивали, зато задерживали: Трухляки натыкались на каменные гребни и топтались у препятствий, пока пулемётчики накрывали их шквалом пуль. Скальд засекал скопления тварей на полкилометра вперёд, ворон кружил над колонной и бросал мне образы: группа справа, за ельником, ещё одна слева, у ручья. Я корректировал маршрут, перенаправлял фланговое охранение, тасовал отряды, позволяя им отдыхать.

Сигурд рубился в авангарде рядом с гвардейцами. Призрачный каркас волка мерцал вокруг него серебристой дымкой, удлиняя его руки и ноги, превращая каждое движение в нечто среднее между человеческим и звериным. Секира работала без остановки, рассекая Трухляков от ключицы до пояса. Кронпринц двигался молча, сосредоточенно, без той показной ярости, которой грешили молодые берсерки. Федот держался рядом с ним, прикрывая молодого наследника от случайной и глупой смерти.

Каждая остановка отнимала минуты. Минуты складывались в часы. Через Воинскую связь я чувствовал монастырь, и с каждым пройденным километром ощущение становилось отчётливее. Колоссальное давление, усталость, заливавшая гарнизон густой тёмной волной. Жизни гасли одна за другой, как угли под дождём. Каждый обрыв нити отдавался острым уколом где-то под рёбрами. Дитрих был жив, я чувствовал его присутствие – яркое, горячее, упрямое. Он горел. Выкладывался до дна. Его люди держались, но резервы таяли, и вместе с ними таяла их решимость.

Три с лишним часа вместо полутора, на которые я рассчитывал.

Когда колонна вышла из леса на подступы к Гаврилову Посаду, я увидел картину, к которой готовился, но которая заставила меня стиснуть зубы. Острог был в осаде. Тысячи Трухляков и сотни Стриг облепили каменные стены города с трёх сторон, копошась у основания кладки, карабкаясь по телам друг друга. Два Жнеца координировали тварей: один на северном фланге, второй на восточном. Их тёмные силуэты покачивались на суставчатых конечностях, и ядра в грудных полостях пульсировали размеренно, как метрономы. Они прощупывали оборону, пока ещё не вступив в полную силу.

Стало ясно: хотя волна Бездушных шла с северо-востока и первый удар пришёлся на монастырь, к нему стянулась лишь часть. Значительные силы обтекли монастырь севернее и южнее и вышли напрямую к Гаврилову Посаду, зажав острог в клещи. Без монастыря, оттянувшего на себя основную массу тварей, Посад не выстоял бы.

Острог оборонялся. Грохотала артиллерия. Полевые орудия и миномёты лупили по скоплениям Трухляков на подступах, поднимая фонтаны земли и хитиновых обломков. Пулемёты стучали с каменных стен, расчищая пространство перед укреплениями. Стрельцы работали методично, экономя патроны. Вольные охотники, те, что не сбежали, дрались на стенах рядом с солдатами, перезаряжая огнестрел негнущимися от страха пальцами. Острог пока держался, но вечно он стоять не мог.

Я отдал приказ по амулету связи, и армия ударила тварям в спину.

Крестовский принял боевую форму первым. Трёхметровая фигура, покрытая костяными пластинами, ворвалась в ряды тварей, окружавших северного Жнеца. Матвей двигался с тяжёлой целеустремлённостью носорога, сметая Трухляков одним взмахом и прорубая себе дорогу к цели. Жнец развернулся к нему, качнув хитиновыми лезвиями на суставчатых конечностях и ударил телекинезом. Крестовский даже не замедлился, лишь яростно взревел, принимая удар, что мог бы переломать любого другого человека.

Он врезался в тварь с разбегу, вцепившись в переднюю конечность обеими руками, и рванул. Хитин затрещал, волокна мышц лопнули, и Жнец покачнулся, теряя равновесие. Матвей не дал ему опомниться: перехватил вторую конечность и оторвал её от корпуса, разворачивая тварь к себе грудью. Пульсирующее ядро за разломами хитина стало открытой мишенью, и Крестовский вбил в него когтистую лапу по локоть, а затем вырвал. Жнец дёрнулся, конечности разъехались в стороны, и четырёхметровая туша рухнула на бок, подминая под себя ближайших Трухляков.

Со вторым Жнецом работали Лихачёва и Ермаков. Раиса поймала тварь в теневые путы: чёрные щупальца, вырастая из собственной тени Жнеца, вцепились ему в конечности, замедляя каждое движение. Жнец рвал оковы, хитиновые лезвия кромсали темноту, но каждый рывок отнимал секунду. В эти секунды Ермаков активировал соматомантию, увеличиваясь в размерах. Мышцы на его руках вздулись, суставы хрустнули, перестраиваясь под новую массу, и гвардеец обхватил тварь за основание шеи. Когда Жнец в очередной раз дёрнулся, пытаясь стряхнуть путы, Дмитрий рванул его аморфную сумрачную голову в сторону и буквально оторвал. Хребет треснул с оглушительным хрустом, и Ермаков, не останавливаясь, разорвал грудную полость голыми руками, добираясь до ядра. Фиолетовый сгусток оказался у него в пальцах, обдав некротическим ихором, и второй Жнец повалился наземь.

Я работал по массе. Геомантия подняла полосу каменных шипов вдоль южной стены, где скопилось больше всего Трухляков. Острия пробили сотни тел снизу, пригвоздив тварей к земле. Затем металломантия: тысячи отработанных гильз, рассыпанных на поле перед стенами, поднялись в воздух. Стальная крошка зависла на мгновение, мерцая в тусклом свете, а потом прошла через толпу тварей горизонтальным циркулярным диском. Я экономил резерв, не тратился на полноценный Обсидиановый дождь, держал в запасе силы для монастыря. Того, что сделал, хватило, чтобы выкосить семь-восемь сотен. Трухляки падали рядами, разорванные металлическим ливнем, и Стриги, лишившись прикрытия из мелких тварей, оказались на открытом пространстве под перекрёстным огнём со стен и из тыла.

Без Жнецов Бездушные потеряли координацию. Направленные потоки рассыпались, Трухляки начали метаться, натыкаясь друг на друга, Стриги замедлились, водя деформированными головами из стороны в сторону. Стрельцы на стенах и армия снаружи перемалывали рассеявшуюся массу, методично, сектор за сектором. Через полчаса перед стенами острога не осталось ни одной стоящей на ногах твари.

В семь тридцать вечера мои силы вошли в Гаврилов Посад через южные ворота.

Острог был потрёпан. Каменные стены стояли, но местами были выщерблены телекинезом Жнецов, и обломки кладки лежали у подножия грудами серого щебня. Две пулемётные точки на восточном участке были разрушены, расчёты погибли. Один миномётный расчёт накрыло обломком, брошенным Жнецом, и тела ещё лежали у позиции, прикрытые камуфляжными куртками. Воздух пах гарью, порохом и сладковатой вонью мертвечины, от которой першило в горле.

Я не медлил. Через Воинскую связь монастырь ощущался так, как ощущается собственная рука, зажатая в тисках. Колоссальное давление, усталость на грани отчаяния, потери, истощение. Дитрих был жив, его присутствие горело на краю восприятия ровным упрямым огнём, но люди вокруг него слабели. Я должен был поспешить, но не мог уйти, не раздав срочные приказы и не убедившись, что тыл в безопасности.

Совещание заняло десять минут. Штабом служило каменное здание, оставшееся от древнего города и переоборудованное под нужды управления. Низкие потолки, узкие окна, тяжёлые стены, рассчитанные на века. За столом собрались трое: Молчанов, Чернышёв и Арсеньев.

Майор докладывал коротко, по-военному, без лишних слов. Жилистый брюнет с аккуратной бородкой и пронзительным взглядом тёмных глаз стоял у разложенной на столе карты, водя по ней пальцем.

– Бастион под землёй невредим, – начал воевода. – Входы заблокированы. Гражданские и инженеры из команда Бирмана сидят в нижних ярусах. Потерь нет. Генератор переведён в аварийный режим, работает стабильно. Основные повреждения наземные: стены, огневые точки, один склад с продовольствием. Боеспособность гарнизона сохранена на восемьдесят процентов.

– Производство остановлено, но оборудование цело, – добавил Арсеньев, шагнув к столу. Он выглядел измотанным, но голос технического директора звучал ровно. – Станки не пострадали, реакторы тоже. Генератор выключить-включить – дело нескольких часов. Мы готовы возобновить работу, как только получим отмашку.

Чернышёв заговорил последним. Управляющий нервно потирал пальцы, но держался прямо, стараясь не выдать волнения.

– Гражданских пришлось разместить в подземельях, – произнёс управляющий, глядя мне в глаза с выражением человека, ожидающего взбучку. – Мы не знали, какие силы подойдут к острогу, поэтому готовились к худшему сценарию. Я понимаю, Прохор Игнатьевич, что это решение фактически рассекретило подземное производство…

– Это решение спасло людям жизнь, – перебил его я. – Молодец, Глеб Аристархович. Сделал всё правильно.

Чернышёв выдохнул. Плечи его опустились, и напряжение, державшее управляющего навытяжку, отпустило.

– Продовольствия и воды хватит даже на неделю непрерывной осады, – продолжил он уже спокойнее. – Проблема в другом. Беженцы из окрестных хуторов набились в острог перед началом штурма. Ещё двести ртов, которых мы не планировали. Размещены, накормлены, живы.

Я кивнул, слушая и озвучивая решения на ходу. Оставить в Посаде дружину Бориса и половину Стрельцов – держать оборону, пока Гон окончательно не рассеется. Гвардия, Василиса, Сигурда и часть артиллерии отправится со мной, к монастырю. Выдвинемся немедленно. Молчанов фиксировал распоряжения, коротко отвечая «Есть» на каждый пункт.

В этот момент дверь отворилась, и в помещение вошла женщина. Невысокая брюнетка, волосы заплетены в косу, в простом шерстяном платье, с подносом в руках. Она молча расставила на столе глиняные кружки и разлила ароматный чай.

Я сделал первый глоток, не отрываясь от разговора с Молчановым, и краем глаза заметил испарину на её лбу, списав всё на страх. За стенами только что шла битва, гражданские были в шоке, ничего удивительного.

Вкус у чая был самым обычным. Травяной, чуть горчащий, с привкусом чабреца. А через секунду после глотка я почувствовал, как магическое ядро внутри меня гаснет. Резко, одномоментно, будто задули свечу. Резерв был наполовину полным, я ощущал его привычный объём ещё мгновение назад, а теперь он стал недоступен. Стена между мной и моей собственной силой, плотная, глухая, непроницаемая. За долю секунды мозг прокрутил различные варианты и выдал однозначный вывод: аркалиевая пыльца в чае. Микроскопическая доза, незаметная на вкус, невидимая в жидкости, достаточная, чтобы на время подавить магию.

Я не успел произнести ни слова.

Женщина двигалась уже в тот миг, когда я осознал, что произошло. Тонкий стилет нефритового цвета в мгновение ока появился в её правой руке, скользнув из рукава. Движение было текучим и непрерывным, как у воды, стекающей по желобу водостока. Она стремительно сократил дистанцию и ударила мне в грудь.

Рефлексы спасли мне жизнь. Они были не магическими, а боевыми, впечатанными в мышечную память так глубоко, что тело реагировало быстрее мысли. Я начал смещаться вбок в тот миг, когда понял, что происходит, и этого хватило, чтобы стилет прошёл мимо сердца. Хватило, чтобы выжить. Не хватило, чтобы уклониться полностью. Лезвие пробило панцирь из Костредрева и вошло в левую сторону грудной клетки, пробив лёгкое.

Боль была мгновенной и ослепительной. Воздух вырвался из раны с влажным свистом, и я ощутил, как левое лёгкое проседает, сдавливаемое воздухом, хлынувшим в рану. Каждый вдох стал как попытка дышать через соломинку, забитую ватой. Инстинктивно я схватился за край стола, чтобы не упасть, и сжал столешницу до побелевших костяшек.

Молчанов среагировал первым. Боевой офицер с десятилетиями службы за плечами, он не рассуждал и не медлил. Его руки метнулись вперёд, схватили женщину сзади и дёрнули на себя, отрывая её от меня. Рывок был сильным, он дезориентировал бы любого другого человека.

Женщина упала на спину, как резиновый мячик, и мгновенно кувыркнулась назад вставая на ноги с нечеловеческой скоростью. Её движения были текучими, невозможными для обычного тела. Второй стилет появился в левой руке, и восходящий удар снизу пробил Молчанову подбородок, пройдя через мягкие ткани в мозг. Воевода был мёртв прежде, чем тело начало падать. Его тёмные глаза, секунду назад смотревшие на убийцу с холодной решимостью, остались открытыми.