Текст книги "Ни океанов, ни морей (сборник)"

Автор книги: Евгений Алёхин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Я даже встал, чтобы разглядеть их подробнее.

– А кто они? Кореллы? – спросил я наугад.

– Нет, что вы. Обычные волнистые. Просто откормленные.

Чего-то я обрадовался. Конечно, эти попугаи не были похожи на того из моего сна. Местный желтый был весь облезлый, перья только на голове и крыльях, а туловище голое, как у ощипанной курицы.

Мой рядом с ними выглядел бы настоящим королем.

Хозяин вложил пакетик в чашку и залил кипятком. Я даже не удержался сказать ему:

– Просто мне как раз сегодня попугай приснился. Очень ручной. А теперь я здесь их увидел, впервые за очень долгое время.

– Да, такое бывает. Видишь во сне, и вот оно уже наяву.

Хозяин подумал, что бы ему еще сказать, и сказал:

– Я бы отдал вам одного из этих, но они уже старые. Боюсь, такой стресс, поменять хозяина, и все. И конец.

Это было неожиданно как-то. Не ждал и не желал такого сближения

– Да нет-нет. Что вы, – сказал я, – я так сразу не решусь, это почти как женитьба или ребенок для меня.

Он вежливо засмеялся.

Я допил чай, встал и сказал:

– Ладно, я теперь продолжу.

Нужно было распилить доборы и начать их прикручивать, а дверь как раз уже вот-вот встанет. Я отрезал их по длине, чтобы доборы подходили к коробке, потом отмерил линейкой, насколько стена шире коробки, и расчертил карандашом. Теперь каждый по очереди клал на стул и долго пилил лобзиком вдоль, отпиливая лишние полтора сантиметра. Доборы были почти готовы. Только сначала осталось в каждом просверлить отверстие – если их прикручивать сразу на саморезы – ламинат, а доборы были ламинатные, треснет. Я сменил в дрели биту на сверло, просверлил по несколько дырок в каждом из них, обратно вставил биту и прикрутил доборы к коробке. Теперь коробка стояла со стеной, что называется, «заподлицо». Можно было прибивать наличники, а можно было врезать ручку.

Я сперва решил заняться ручкой. Разметил карандашом, вставил в дрель перо и просверлил одно отверстие. Поставил фрезу и сделал еще одно, больше, прорезав дверь насквозь и частично захватив первое отверстие.

Вставил тело замка в маленькое отверстие, а ручками закрыл с боков – защелкой вовнутрь. Закрутил несколько саморезов и винтиков, подергал, открывая, закрывая, – готово.

Просверлил углубление в стойке – дырка, куда будет выдвигаться замочек, – и прикрутил ответную планку (ее пришлось несколько раз перекручивать, чтобы замок закрывался и открывался четко, и дверь при этом не ходила ходуном).

Три минуты передохнул, посмотрел, сколько времени – я успевал чуть быстрее, чем планировал, – и достал наличники.

Приставил наличник к двери, сделал метку. Достал стусло и распилил наличник ножовкой под сорок пять градусов. Тут бы мне тоже сильно ускорила работу пила-торцовка. Но одна дверь – это всего лишь несколько распилов.

Теперь прибил наличник на финишные гвозди, распилил следующий напополам – две верхние части делаются из одного стандартного наличника – сразу по стуслу – по углу в сорок пять градусов, но в противоположную сторону прошлому распилу. Приставил отпиленный кусок к уже прибитому наличнику и сделал еще одну отметку – где будет соединение со следующим наличником.

И так далее. Через стусло углы получались не идеальными, и тогда я подтачивал напильником.

Когда все было готово, выглядело хорошо. Я постучал хозяину и сказал:

– Принимайте работу.

Он даже не стал разглядывать дверь, а заговорил:

– Да-да, сколько я вам должен? Полторы? Сейчас.

– И акты дайте. У вас должно быть два акта. Один вам, один на фирму.

Работа была закончена. Я заполнил бумаги, хозяин расписался на обоих экземплярах. Один я свернул и положил в карман куртки.

В метро увидел красивую девушку. Я не мог оторвать взгляда, но и не мог позволить себе разглядывать ее. Я опять стал думать, что мне нужно сменить работу. Вот если бы я был даже каким-нибудь продавцом одежды или мелким менеджером в крупной компании, пусть бы я получал в два раза меньше и ежедневно становился жертвой или свидетелем проявлений корпоративного фашизма, мне бы пришлось снимать комнату, а не квартиру; зато я мог бы одеваться нормально в любой день, и мне бы никогда не приходилось ехать в метро с огромной тяжелой сумкой.

Стоя в робе, я могу смотреть на эту девушку только так, чтобы она не замечала моего внимания.

А будь я даже чертов менеджер – ведь я достаточно молод и симпатичен, мне еще далеко до тридцати – мог подойти к ней и попробовать познакомиться. А что бы я сказал сейчас?

«Простите, я работаю установщиком дверей. В выходные я выгляжу, как обычный молодой модник, но, к сожалению, мы встретились не в мой выходной... Так что давайте встретимся в воскресенье?»

Так?

Я уткнулся в газету, которую читал человек рядом. Это были анекдоты. Я даже и забыл, что существует такой жанр. Я прочел несколько из-за плеча украдкой, не испытав никаких эмоций. Газета явно была новая, но анекдоты эти я знал еще в отрочестве. Один из них, точно помню, прочел в сборнике анекдотов, который со скуки отрыл на даче у деда с бабушкой. Прошло пятнадцать лет, а его в очередной раз публикуют в какой-то там газете. В анекдоте два мужчины встретились в раю. Первый спрашивает: как ты умер? Я, говорит второй, был у любовницы. Звонок в дверь – муж – она ему ведро помойное в руки, а я пока свалил домой; – а дома мне жена ведро в руки... Я злой, забегаю в квартиру, смотрю в спальной, под кроватью, в шкафу, под шкафом, на балконе, в ванной, зашел в кухню – и там никого – я и умер от смеха. А первый отвечает, эх, ты, заглянул бы в холодильник – оба бы живы остались.

Наверное, кому-то правда нравится читать такие маленькие истории, смешные или несмешные. Я поднял взгляд, чтобы еще один раз поймать красивую девушку, как воздуха глотнуть. Но ее уже не было в вагоне. Только что вышла. Жаль, нужно было смотреть, какая разница, если мне хотелось на нее смотреть, нужно было смотреть.

Последний раз мне так понравилась одна девушка – дочь клиентов. Я тогда делал в квартире шесть дверей. Можно было успеть за два дня, но я так сильно никогда не тороплюсь, поэтому отработал три полных дня в спокойном темпе. Хозяева меня кормили, даже в последний раз совпало, что я обедал вместе с ними и их дочерью.

Я в те дни по дороге на работу читал одну хорошую, на мой взгляд, книгу. И отобедав, как раз решил почитать, пока пища уляжется, к тому же оставалось совсем немного. И вот быстро дочитал, книга меня чуть удивила и сильно порадовала. Я решил оставить роман как приманку. Положил на кухонный стул, задвинул и пошел доделывать работу.

Я вообразил, что именно дочь хозяев найдет книгу, она вроде поглядывала на меня с любопытством. Я думал, она скажет:

– Эту книгу ведь оставил установщик. Нужно ему вернуть!

Заполняя акт, я вписал свой номер телефона, хотя никогда его не оставляю. Обычно со всеми вопросами и жалобами звонят на фирму. Но на этот раз я оставил свой номер как замануху. Переоценил себя.

– Гарантия год. Если с дверьми что-то случится, можете звонить мне напрямую.

Звонка не случилось.

Я решил выйти на станции «Ленинский проспект». Второй раз попадаться ментам не хотелось – раз уж на Ветеранов такое их логово. А насчет Ленинского – отчего-то решил, что там их будет меньше.

Народу было совсем немного – сегодня управился до вечернего часа пик, – я пошел к выходу. Один белобрысый мент стоял как раз возле будки – оглядывая и входящих, и выходящих. Он стоял ко мне спиной, и я уже думал, что он плевать на меня хотел, как он вдруг вытащил назад металлоискатель и рванул на меня, типа хочет отбить сложный мяч в большом теннисе.

– Что такое? – спросил я.

– Ваши документы, – сказал белобрысый мент как-то радостно. Я решил, что радовался он, как провернул такую шутку: я думал, что ухожу, мяч улетает за поле, а он делает умелое движение ракеткой – и я в тюрьме.

– Я не взял сегодня паспорт, – сказал я, выделяя каждое слово.

Он весело мотнул головой в сторону соответствующей двери.

– Подождите, – сказал я, подчеркивая усталость и досаду, – меня уже обыскивали сегодня на Ветеранов. Я еду с работы. У меня только инструмент.

– Кто обыскивал? – спросил он.

– Такой смуглый, черноволосый м... – я чуть не сказал «мент» или даже «мусор», возможно, это было бы тактической ошибкой. Никогда не думал, как они называют друг друга сами.

Он остановился. Я чуть расстегнул замок сумки:

– Вот, там инструмент. Я с работы еду.

Мы смотрели друг на друга с белобрысым ментом. Мы разговаривали глазами, и я выкидывал в полотно беззвучной реальности сверхскоростной монолог.

Знаешь, почему я не взял документы сегодня? Ты еще молодой, и хоть ты мент, но тебе нужно это понять. Знаешь, почему я так и не вытащил эти субботние трусы из штанины? Думаешь, мне это сложно? И если тебе не дано понять, я все равно скажу, почему. Потому что я работаю, месяц за месяцем я работаю и вроде бы что-то зарабатываю, раздаю старые долги, живу какое-то время в Санкт-Петербурге. Но я даже не вижу этого города. Я вижу метро, тебя, вижу путь на работу и с работы, душ и завтрак. Романы, которые со мной случились, как будто мне приснились. Друзья, с которыми я раньше жаждал быть вместе, тоже стали воспоминаниями о далеком сне. Я слишком одинок, и сегодня понедельник. А это еще пять рабочих дней на неделе, точно таких же дурацких дней. Конечно, все квартиры разные, и все люди разные, и все заказы разные. Но вся их разность только доказывает, какие они все одинаковые, и я одинок. Хочу путешествовать, да я хочу путешествий, но не из города в город, чтобы работать, а из страны в страну, чтобы отдыхать. Да что я тебе объясняю? Давай, забери меня, закрой в тюрьму, что это такое, я подозрительный тип, сто процентов преступник, с субботними трусами в штанине и без паспорта, наверняка полная сумка взрывчатки. Зачем-то сочинил, что я иду с работы и несу инструмент, а на деле просто хочу взорвать наше, близкое к идеальному, общество. Мне место за решеткой или в гробу!

– Ладно, иди, – сказал белобрысый мент.

Я моргнул и как-то неуверенно стал разворачиваться.

– Иди давай, – повторил он властно и благостно.

Он был младше меня и вот обратился на «ты», это фамильярное похлопывание, эта излишняя близость.

Но может, он уловил хотя бы часть моего внутреннего монолога, и тогда у нас с ним наступило полное «ты», взаимопонимание и дружба. И сейчас он скинет свою идиотскую фуражку, запульнет вдаль металлодетектор и в эту же секунду начнет жить.

Ни океанов, ни морей 

Из университета я вернулся только вечером, но пошел не домой, а сразу, с автобуса, к Мише. Он накормил меня тушеной картошкой с мясом, и мы засели в его машине за домом. Конечно, это была не его собственная машина – а его отца. Миша еще был несовершеннолетний, как и я, и машина ему не полагалась. Но он свободно брал ключи и ездил по Металлплощадке. Вот уютный сентябрьский вечер, у меня с собой пакет, в котором две тетрадки с уродскими рисунками вместо лекций, а у Миши полный карман пластилина. Но я это пока не просек.

Но вот вышли мы из подъезда, сели в машину, отъехали за дом, и тогда он мне показал. Важно достал из кармана пакетик, наполненный граммульками, и потряс перед самым моим носом, сукин кот. Пока я объедал его, наворачивал картофан, запивая чаем, он, наверное, грел этот момент за пазухой, как родное дитя.

– Откуда? – просто спросил я. Может, он думал, что я тут же начну полировать ему шляпу, но промахнулся. Я, конечно, немного обрадовался, но, в общем, остался ровным. Из тех немногих способов вмазаться, которые я пробовал, синька пока была несомненным лидером. План для меня был как семечки.

– От людей, – сказал важно Миша.

Он достал банку спрайта, мы ее тут же распили. Миша деловито примял алюминий, делая ровную площадочку, проколол дырочки, попробовал, как дышится, отломил порцию для меня. Я тут же поджег башика, дунул и задержал дым. Миша сделал для себя.

– И что? – тупо спросил я, когда выдохнул. – Мы вдуем все это палево?

Миша посмотрел на меня как на дегенерата. Он любил слово «дегенерат», и иногда по взгляду я догадывался, что Миша про себя его произносит.

– Лицо треснет, – сказал он.

Мы хапнули еще по разочку, и Миша объяснил:

– Я взял на реализацию. Попробую раз, если получится, возьму больше.

Я всегда скептически относился ко всем его преступным начинаниям. Взять хоть случай, как в десятом классе Миша где-то откопал пугач – дико похожий на настоящий пистолет. И мы – с его, естественно, подачи – пытались устроить легкий шмон у аграрного техникума. Поменялись куртками для конспирации, господи, я как филипок в Мишином XL, он как гомик в моем M. Стыдно вспомнить, мы мялись как две девочки, пытаясь на глаз выпалить лохов. Но отменять аферу было еще постыднее. Первый же «лох» оказался таким прошаренным, так кумарил по фене, что я бы не удивился, если мы по итогу свои штаны отдали бы ему. Но гопничек нормально все раскидал, потом скинулись, выпили бутылку портвейна, посмеялись (лично я – натянуто) и разошлись.

А пугач потом Миша потерял. Я ему раз пятьсот повторил тогда свою любимую пословицу:

– Доверь дураку стеклянный хуй – и хуй разобьет, и жопу порежет.

Но этими дураками, в общем-то, были мы оба.

Ладно, скоро появился первый клиент. Это был один из местных опасных парней, которым в среднем по двадцать, я их остерегался, не очень с ними общался; они не такие как мы. Наглее, отмороженнее. Я думал, что они немного тверже, может, потому что у них было больше – они успели побывать октябрятами, перестройку застали чуть более взрослыми детьми, а в середине девяностых уже были подростками и мотали на ус. Для нас, детей восемьдесят пятого года, середина девяностых это лишь воспоминание об унылой нищете.

Он поздоровался с нами, засмеялся этим особым смехом хриплой гиены – фокус всех гопников мира, – смехом, от которого у меня очко сжимается, и спросил:

– Миш, есть че?

Миша достал для него кубик, завернутый в фольгу, и получил сторублевку. Мы еще пыхнули, потом был еще клиент, а потом были еще двое, и я впервые поверил в Мишу. Что у него пойдет дело. Тут прохлада – все менты на поселке друзья чьих-то друзей, план курят четверо из пятерки, и Миша, если не будет давать в долг, может что-то поднять на карманные расходы, пока наркоконтроль до него не доберется. Но и там, наверное, у кого-то есть знакомые. Такие благие мысли спокойно текли под планом.

Когда в первый раз появился Биолог, стемнело, и мы уже взяли пива. Ну, сначала, понятно, он для нас не был Биологом, просто какой-то неприятный парень годов двадцати восьми. Не местный, городской. Хотя до города двадцать минут пешком, те, кто тут живет, немного отличаются, точно не знаю, чем. Может, какой-то плавностью. А Биолог мне сразу не понравился, мне не нравятся брюки в сочетании с опьянением. Позже мы узнаем, что у Биолога был день зарплаты.

– Парни, – сказал Биолог, заглядывая в машину, и замолчал.

Мы уставились на него, ожидая продолжения.

– Да? – спросил Миша.

– Вы знаете Матвееву Настю?

Лично я очень хорошо знал Матвееву Настю, она училась со мной в одном классе. Я был влюблен в нее. К выпускному она согласилась, но у меня ничего не вышло. Она тоже была девственницей, и я очень хотел ее, но перепугался так, что руки тряслись, а член домкратом было не поднять. Я об этом не рассказал даже Мише. Потом она съездила на море, и мы иногда виделись, разговаривали, но как будто между нами ничего не было.

– Да, училась с нами в школе, – ответил Миша.

– А, – сказал Биолог.

Он на секунду выпал, и его тут же увело в сторону:

– А счас вы где учитесь?

Мы с Мишей переглянулись. Поняли, что парень не совсем в своем уме.

– Я в техникуме, – ответил Миша.

Биолог посмотрел на меня. Я не хотел ему отвечать, но пока и не видел причины грубить:

– Я в универе.

Ответ его обрадовал. Он даже руку вверх поднял.

– Я тоже в универе учился. А ты на кого?

– На филолога, – ответил я. Мне было приятно говорить, что я учусь на филолога. И с этого момента разговор на время перестал меня раздражать. Я точно знал, что из молодежи я единственный филолог в нашем населенном пункте – и это значило, что хоть в чем-то я особенный. Они этого могли не знать, но у меня был шире кругозор, я смотрел на них с высоты прочитанных книг и отведанных стилей. Мы все одинаково плыли в никуда и убивали себя, не успев еще вырасти, нас ничего особенного не ждало, ни путешествий, ни Европы, ни Африки, ни океанов, ни морей. Мы несколько раз в неделю напивались разбавленным спиртом, курили план и химку, даже запивали феназепам самогоном. И я был почти таким же, но зато у меня теперь никогда не отнять этот волшебный чемоданчик, я как бы тоже тонул, но из последних сил прижимал к груди томик Кафки.

– А я на биологическом учился, – ответил Биолог.

Так он и стоял рядом с машиной и вел эту непонятную беседу. А мы сидели в машине и зачем-то ее поддерживали.

– Наш друг на биологическом учится, – сказал Миша, – Тимофей. Пьяница и дегенерат.

– Не знаком, – сказал Биолог, – но там все пьют, это да. Этого не отнять.

Это была правда. Я учился первый месяц и уже успел зарекомендовать себя как главный алкаш филологического, но по меркам биофака был бы вполне себе рядовой. Мы замолчали. Миша отхлебнул пиво и протянул баллон мне. Я глотнул, вернул Мише и указал, чтобы он протянул Биологу. Неприятно после этого левака пить, конечно, но все-таки не предложить было бы как-то не по-людски.

Биолог глотнул, поблагодарил и вдруг вспомнил с чего начал:

– Вы видели Настю Матвееву?

– Сегодня – нет, – сказал Миша.

Я тоже сказал, что не видел. И вдруг спросил как-то не очень ровно:

– А что у тебя к ней?

– Она моя девушка, – сказал он.

Миша озадаченно посмотрел на меня. Даже ему было неприятно узнать, что Матвеевой, по-видимому, регулярно вставляет тридцатилетний пьяница в брюках. Когда рядом с тобой хорошенькая девочка вырастает в красивую девушку, всегда как будто имеешь ее в виду и надеешься, что она будет с тобой или хотя бы с твоим другом. Виду я не подал, но в мыслях проклял этого урода.

Он еще немного поговорил с нами о какой-то ерунде. Больше с Мишей, я как-то задумался, ушел в себя, был в легком дурмане. Вернулся, когда Биолог достал мобильник и пытался звонить Матвеевой. Матвеева не брала трубку.

– Вы знаете ее домашний? – спросил он.

– А у нее что, есть мобильный? – удивился я. – Я думал, ты на домашний и звонишь.

Да, у нее был мобильник. Он звонил на мобильник, домашнего он не знал. Но она – блять, что она водит его за нос? – мобильник свой выключила, хотя сегодня было обговорено, что он приедет к ней. Конечно, я прекрасно знал наизусть домашний номер Матвеевой, но я не сказал, что знаю. Миша смог вспомнить только часть цифр.

– Ладно. Пойду искать, – сказал Биолог.

– Подожди, – сказал я. – Можно от тебя позвонить?

Биолог протянул мне мобильник. Это вроде был первый или, по крайней мере, один из первых моих звонков по мобильному телефону. У меня даже и пейджера не было никогда – не видел в нем смысла. Я думал позвонить домой, сказать отцу, что гуляю и приду поздно. Но связи не было. Вечерами на линии поселка постоянно происходили сбои – у той половины, где номера начинались на «13». А у другой половины, у Миши, например, номер начинался на «74», и сбоев никогда не случалось. Хотя мы жили на одной улице. Часто я просто не мог дозвониться до дома, и когда приходил поздно ночью ушатанный, случались короткие, но выматывающие ссоры с отцом.

Мы с Мишей еще съездили за пивом, дали круг по поселку и вернулись на то же место. Где-то на двадцатом дурмане откуда-то из глубокой ночи вернулся Биолог. Он заглянул в машину, и мы увидели в свете его нервное бледное лицо, как у покойника.

– Ну что, нашел Матвееву? – спросил я, как мне почувствовалось, немного резко.

– Не нашел Матвееву! – еще резче ответил он. И я понял, что он сделался раз в сто пьянее. И как в подтверждение, Биолог протянул нам в окно пакет. Миша взял этот пакет и раскрыл передо мной. В пакете были водка, сок и пластиковые стаканчики. Миша открыл заднюю дверь и впустил человека на борт. Я оперативно разлил.

– Бляди! – сказал Биолог торжественный тост.

И мы выпили.

Биолог залипал. Что-то бормотал, просыпался, опять уходил. Мы с Мишей неторопливо и деловито разделывались с водкой.

– Что с ним? – спросил я.

– Не знаю. Разбудим и пошлем на хуй, – предложил Миша.

Вдруг Биолог очнулся.

– Довезите до города, парни. А я вам сотню заплачу.

Миша повертел головой: вправо, влево, вверх, вниз, наверное, оценивая свое состояние, и сказал:

– Поехали.

Мы из-за дома выехать не успели, а Биолог уже храпел. Миша несколько раз поворачивался, внимательно смотрел на Биолога, и я догадался, что у Миши на уме.

– Не надо. Нельзя, Миша, – упрашивал я.

Миша остановил машину.

– Садись за руль, – сказал он.

И перелез на заднее сидение. Я пересел за руль, хотя водить почти не умел. Пробовал несколько раз на отцовской «Оке» и обычно трогался рывками, часто глох. Однако Мишин «Бобон» стартанул гладко.

– Получилось, – сказал я удивленно.

– Тише, – сказал Миша.

«Бобон» трясся подо мной и ехал как медленный танк. Мы проехали девятиэтажки – сердце поселка, проехали коттеджи и выехали на дорогу в город – финишную прямую. В зеркало я увидел, как Миша аккуратно шмонает Биолога. Нашел кошелек, достал его и через секунду положил обратно. Вот Миша все сделал, и мы как раз приехали. Он был королем этой ночи: хранение и распространение легких наркотиков, вождение в нетрезвом виде и без прав, грабеж. Хотя у меня был этот же набор минус наркотики. Миша перелез на переднее сидение, оглядел себя, меня, Биолога, убедился, что все чисто сработано, и вдруг резко сказал:

– Подъем! Приехали!

Биолог не реагировал. Мы потрясли его, тогда он проморгался, увидел силуэты городских домов и сказал:

– А дальше?

– А дальше нельзя, – сказал Миша. – Прав нет, и водка с пивом.

Биолог порылся по карманам, дал нам сотню, что-то там пробормотал и вышел. Миша развел руками, как бы завершая фокус. Я сказал:

– Подожди минуту.

Я вылез из машины. Помочился у обочины, глядя, как Биолог неверным шагом идет в город. Я застегнулся и вдруг, вскинув руки, со страшным воплем побежал за Биологом. Он повернулся на меня, ничего не понял, отвернулся, пошел дальше, опять повернулся, – я все вопил и несся на него – и тут он испугался и побежал. Пару секунд я еще бежал за ним и орал, а потом резко остановился и пошел в машину.

Миша уже пересел на водительское сиденье. Он удивленно разглядывал меня.

– Жук, ты ебанулся?

– Мне не нравится, что он трахает Матвееву, – объяснил я свое поведение.

– Может, и не трахает, – ответил Миша.

Он пересчитал деньги и отдал мне половину. Я пожал плечами и взял купюры. Мы подняли по семьсот рублей.

– Ты ему сколько оставил? – спросил я.

– Больше, чем взял, не ссы. У него там целая зарплата.

– Хорошо. Поехали, пожалуйста, домой, – сказал я.

Вдруг усталость навалилась, как когда выходишь из речки. Вроде, пока бултыхаешься, не чувствуешь, что вымотался, а как выбираешься на сушу – мышцы как налиты свинцом.

Мы поехали домой. Уже начало светать, немного тревожное утро, этот непонятно откуда свалившийся, неприятный тип и ожидающий меня дома вербальный распездон. Хорошо, если Матвеева не привезла обратно свою девственность, когда ездила на море, думал я. Мне хотелось считать, что она не подарила это сокровище человеку, с которым нас зачем-то свела сегодняшняя ночь.

Кислород

На улице +38 уже не первую неделю, и невозможно пальцем пошевелить, чтобы не вспотеть. Торфяные болота горят, область в вонючем тумане, и повсюду валяются трупы голубей.

Но в торговом центре прохладно, работают кондиционеры, уходить отсюда не хочется.

В офисе при магазине бытовой техники жду начальника склада. Анкету уже заполнил, просто жду. Начальник склада заходит в кабинет и предлагает сразу перейти на «ты». Его зовут Денис, мужественный приятный парень лет тридцати. Он изучает анкету быстро, но внимательно, и спрашивает по некоторым пунктам.

Все документы в порядке? Паспорт, ИНН, военный билет?

Да, у меня все документы в порядке.

Служил ли в армии?

Нет, не служил. Но со здоровьем все в порядке. Просто удалось получить военник по плоскостопию.

Раньше работал строителем и установщиком дверей?

Да, это так. Работал строителем и установщиком дверей.

Но почему ушел?

Потому что не хочу зависеть от случая, не хочу ждать хорошего заказа. Хочу иметь пусть зарплату небольшую, но стабильную. И хочу иметь оплачиваемый отпуск.

Да, начальник склада говорит, на стабильность могу рассчитывать. Немного рассказывает о работе на складе.

Бесплатные обеды, и еще мне выдадут специальную обувь с металлическими носами.

– Чтобы холодильником не придавило, – догадываюсь я.

Мою анкету должна проверить служба безопасности, говорит Денис. И мне позвонят дня через три. Мы пожимаем друг другу руки, и я выхожу. Еще есть время до электрички, думаю посидеть где-нибудь здесь, в торговом центре под кондиционерами, и почитать. Но в очередной раз не могу прочесть больше двух абзацев. Почти за месяц жары мозги превратились в желе. За лето не прочел ни одной книги, не посмотрел ни одного фильма, не написал ни одного стихотворения. Несколько лет назад в Москве было жаркое лето, думал, что это будет конец. Тогда мне казалось, что не переживу +30. Теперь температура доходит до сорока. Но ни я, ни кто-то из моих знакомых пока не умерли.

Стою на одном конце платформы и не вижу другого конца из-за дыма. Часть людей в бумажных масках или респираторах. На днях О. купила несколько масок в аптеке и сама носит, но я не стал носить. Даже не смог бы объяснить, почему не ношу. Примерил маску и тут же снял из-за невнятного внутреннего противоречия.

В электричке тяжело дышать, и я сразу покрываюсь потом. Все люди липкие, пот катится по лицам, рубашки и футболки насквозь промокли. Вот-вот люди начнут падать и растекаться.

Остаюсь в тамбуре, и через пару станций появляется дерзкий парень, который не дает дверям плотно закрыться. Мы едем со сквозняком, на остановках парень впускает людей и снова встает в дверях – держит их. Выхожу в подмосковном городе. Здесь теперь живу. Пятнадцать минут от платформы, вот дом, в подъезде приятно прохладно, поднимаюсь на второй этаж. О. выдала мне комплект ключей, вхожу, как к себе домой. В квартире хуже, чем в подъезде, но лучше, чем на улице.

Толик издает звуки – что-то среднее между писком и чириканьем. Привлекает к себе внимание. Подхожу к клетке, открываю дверцу и глажу его шею и грудку. Толик поднимает передние лапки, замирает. Ему одновременно страшно и приятно. Устанавливаю колесо, чтобы он немного побегал. В такую жару мы позволяем ему бегать в колесе не дольше двух-трех часов в сутки, иначе он перегреется.

Иду в душ. Долго стою под прохладной водой. Не вытираясь, выхожу в комнату, ложусь на диван и закрываю глаза. Вода испаряется с кожи, стараюсь тщательно прочувствовать этот процесс.

Звонит О. и спрашивает, как прошло мое собеседование.

– Прошло удачно.

Кажется, что меня возьмут, – говорю. Она тоже надеется, что меня возьмут. Как Толик? – спрашивает она. Ничего, позволил ему немного побегать. Сейчас уже сниму колесо, говорю.

О. предлагает встретить ее после работы на платформе.

Хорошо, встречу.

Снимаю Толику колесо – хватит, вечером еще побегает.

Скоро мы с О. идем домой вместе. Держимся за руки, она в маске, я без. На секунду отпускаю О., вытираю свою ладонь футболкой, вытираю ее ладонь своей футболкой, снова беру за руку.

Дома О. уделяет пять минут Толику: тоже гладит, разговаривает с ним, подсыпает корм. Потом идет в душ. Жду немного, даю ей время вытащить тампон и смыть кровь в одиночестве.

И захожу к ней.

Намыливаю ее шею, спину, руки и ноги, потом смываю пену. Целую ее. О. нежно дрочит мне одной рукой, одновременно намыливая другой, потом смывает гель для душа. Выходим в комнату, мокрые. О. устанавливает Толику колесо. Стелим полотенце, ложимся на диван. Целуемся, осторожно, чтобы не задохнуться от духоты. Она ложится боком ко мне.

Толик бесконечно бежит в своем колесе.

Морги переполнены. Медленно двигаюсь, чтобы не потеть, целую О. в шею и в ухо.

Не уверен, что меня возьмут на работу. Так получается: заполняю анкеты, прохожу собеседования, и все хорошо. Служба безопасности проверит анкету, и мне перезвонят. Но уже с четырех мест не перезвонили. Хотя не привлекался никогда даже за административные правонарушения.

Может быть, думаю как-то неправильно, может быть, живу как-то неправильно, и меня включили в черный список? Может быть, теперь никогда не устроиться на работу, во всяком случае, официально?

Переворачиваю О. на спину и ложусь сверху. Она смотрит мне в глаза, я ныряю в ее взгляд и бегу, как Толик в колесе.

Мой телефон звонит, торфяные болота горят, а люди дохнут от жары, как мухи.

Загрязнение превышает норму в восемь-десять раз. Не исключено, что у всех, кто дышит сейчас этим воздухом, через несколько лет начнутся серьезные проблемы со здоровьем.

Кончаю, и О. прижимает меня к себе.

Вредные вещества оседают в организме, и, пока правительство РФ делает вид, что ничего не происходит, мы отравляемся. Через десять лет окажется, что последствия для нас серьезны, чуть ли не как для жертв Чернобыля.

О. не выпускает меня. Лежу на ней, и мы смотрим друг другу в глаза. Колесо крутится и поскрипывает. Целуемся, раскаленный воздух гудит, голова немного кружится. Телефон снова звонит.

Тянусь к своим шортам, О. не выпускает меня. Отвечаю на звонок, еще находясь в ней.

– Да? – спрашиваю и не верю, что буду говорить с реальным человеком по телефону.

Это звонит наш басист. Все ли в силе с выступлением в Петербурге?

– Да, двадцать девятого числа.

Все в силе.

Покупай билеты.

Что-то спрашивает, что-то отвечаю и выключаю телефон.

Лежим, чувствую, что уже окреп в ней, чтобы продолжить.

Целую и разгоняю поршень по кочкам, а мир, кажется, не сможет дотянуть до конца этого лета.

О. закатывает глаза и нежно сокращается, глубоко дышу и еле уже держу свое тело над ней, упираясь в диван трясущимися руками. В глазах темнеет, нужен кислород.

На следующей неделе температура должна упасть до +32.

Со стоном падаю на О., губами – к ее губам. Одна знакомая девочка-блядь сказала как-то за пивом на детской площадке:

– Это как маленькое сердечко бьется в тебе.

О. прижимается ко мне и говорит это во второй или третий раз.

Любит меня.

Ей говорил это раньше, и теперь, как хожу по краю, не совсем верю и отвечаю:

– Я тебя.

Через какое-то время встаю и снимаю Толику колесо. Он должен отдохнуть.

О. тоже встает, убирает полотенце, перепачканное кровью.

Идет в душ. Прислушиваюсь из комнаты к звуку воды. Почему-то знаю: утром я должен собрать вещи и уйти. Уже вижу, как буду сидеть на платформе, задыхаться от недостатка кислорода и жалеть, что не остался с ней.