Текст книги "Ни океанов, ни морей (сборник)"

Автор книги: Евгений Алёхин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Я не смог придумать ничего лучше, чем ответить Сигите: «Ne priezzhaj. Poyavilas’ drugaya devochka». Отключил телефон и вышел из маршрутки. Пересчитал деньги: оставалось еще около трех тысяч на кураж.

Я воткнул наушники в голову и включил плеер в режиме shuffle. Выпало нечто подходящее моему настроению, кажется, это были 65daysofstatic. Окружающий мир с грохотом навалился на меня со всех сторон, раздавил хрупкое стекло капсулы, и дождевая вода вперемешку с осколками и пылью хлынула вовнутрь. Музыка и одиночество ненавязчиво размазывали по улице, пока течение сносило в сторону метро.

Первый покойник 

Я лежал в позе зародыша на подушках от дивана. Понимал на ощупь, что это подушки от дивана и в то же время не понимал. Старался занимать как можно меньше места, сгруппироваться на средней подушке – первая с последней неизбежно расплывались в противоположные стороны, я это чувствовал – и отчего-то боялся соскользнуть с айсберга и соприкоснуться с полом. Глаза я не открывал и не предпринимал попыток укрыть свои ноги, которые обмывало волнами и обдувало ветерком из открытой форточки. Плюс было чувство, что меня немного укачало – это от беспорядочного болезненного сна, – и я правда почти был уверен, что плыву на осколке льдины.

– Жука!

Я понял, обращаются ко мне, и сгруппировался, как перед ударом, но глаза пока не открыл. Сначала нужно было понять, где я и кто это говорит.

– Ты же не спишь. Вставай!

Я понял, что это голос Насти Матвеевой. Но я подождал, пока она опять произнесет мое прозвище. Хотел быть уверенным на сто процентов, что это именно ее голос.

– Жу-ука, – подманила она в реальность.

Сначала я увидел ножки ее кровати, потом саму кровать и постель, разгибаясь, скинул покрывало, увидел ковер на стене, оборачиваясь – письменный стол, занавески на окнах. Вдруг что-то нежное: это комната Насти Матвеевой, единственной симпатичной девочки в моем классе. И наконец я увидел саму Настю. Она стояла возле открытой двери в коридор. Была уже одета и накрашена. Я попытался поприветствовать ее, но удалось только прохрипеть:

– Ие-э.

Тогда я протяжно зарычал, чтобы прочистить горло, кашлянул несколько раз, и удалось сказать:

– Можно мне попить?

– Будешь чай?

Я встал посреди комнаты – я был в джинсах и толстовке, но без носков – и посмотрел ей в глаза. Как будто увидел ее в первый раз. Она смотрела на меня спокойно и по-доброму, хотя мы никогда не были друзьями.

– Можно кипяченой воды? – попросил я.

– Пойдем на кухню, – ответила Настя.

Я наклонился, чтобы прибрать подушки.

– Оставь, – сказала Настя.

Но я все равно сложил их стопкой. И надел носки, которые валялись на полу рядом с моей ночлежкой, – зачем-то я стянул их во сне.

В ванной я снял с рук бинты. У меня было ощущение, что я позабыл что-то важное. Кисти были обработаны йодом, царапины не кровоточили, но выглядели внушительно. Глядя на свои руки, не сразу вспомнил, как мы с Мишей вчера выбили все окна в нескольких подъездах. Просто заходили в подъезды и выбивали окошки на площадках между этажами. То есть сперва поднимались на самый верх, а спускаясь вниз разбивали все окошки и шли в следующий подъезд. Тимофей, по-моему, в это время просто плакал на лавочке во дворе. Раз Миша даже сцепился с каким-то возмущенным мужиком в подъезде, но тот быстро перепугался и дал задний ход. Потом, вспомнил я, Настя промочила йодом и перебинтовывала мне поврежденные осколками руки, но я почему-то не мог вспомнить, как оказался у нее.

Я почистил зубы пальцем, и немного подкатило к горлу, но я сдержался, чтобы не стругануть в раковину.

– А твоих родителей нет? – спросил я, нерешительно заглядывая в кухню.

– Мама ушла. А брат еще спит.

Хоть у нее и был старший брат, мне не было до него дела. Опасности он для меня не представлял. Я сел за стол, выпил стакан воды и взял чай.

– Скажи, пожалуйста, как я сюда попал?

Настя растерянно смотрела на меня.

– Позвонил в дверь. Я вышла в карман и перебинтовала тебе руки. Считай ночью. Но ты сказал, что не хочешь никуда идти. И остался.

– И твоя мама разрешила?

Настя пожала плечами.

– Потом ты попросил позвонить тебе домой и сказать, что не придешь. И уснул. Я сказала твоему папе, что Леша Балашов убил себя.

Только теперь я резко проснулся.

Позавчера мы узнали, что Леджик повесился. Сначала мы пытались выяснить какие-то подробности. Мы – его друзья – я, Миша, Тимофей – не видели его несколько дней. Оказалось, что на днях он вставил Максима Зотова. Леджик был клептоманом, самым настоящим, и это происшествие нас не удивило.

После какой-то пьянки он прихватил ключи от недостроенного коттеджа Макса, а потом, когда там никого не было, вернулся с саквояжем и вытащил кое-что из инструмента: тысяч так на пятнадцать. Леджика быстро вычислили, и Макс с отцом приехали к нему домой на машине. Леджик пару раз получил в живот и обещал все вернуть (что-то деньгами, а что-то он еще не успел слить) в течение двух-трех дней. Вот и вся история.

Только, если бы позавчера утром Дядя Леня – отец Леджика – не пошел бы в гараж перед работой и не обнаружил своего сына повесившимся в гараже. Официальная версия такая: Леджик ночью выпил бутылку водки в гараже в одно рыло, а с утра повесился. Леджику было семнадцать лет, на год старше меня, на полгода старше Миши и на год младше Тимофея.

Я, Миша и Тимофей сначала ходили в гараж, ходили к Максу, расспрашивали знакомых, кто видел Леджика в последние дни. Мы хотели понять, как он провел последнее свое время, но так толком ни черта и не прояснили.

Мы прикидывали версии:

– Леджика замучила совесть. (Маловероятно)

– У Леджика были еще какие-то проблемы, о которых никто не знал. (Вполне вероятно, но странно, что он не рассказал нам или хотя бы Тимофею)

– Леджика кто-то убил. (Миша и Тимофей были в этом почти уверены)

Но я не верил, что его кто-то убил. Я складывал, как кубики в голове, осколки из впечатлений о Леджике и времени, проведенного с ним вместе, за те пару лет, что мы дружили, его голос, его манеру говорить, его фразы и его легкость. И я думал, что мы не будем правы, что бы мы ни предполагали. Дело не в проблемах и не в совести. Дело в выборе: жить или не жить. Реализовывать себя или не реализовывать. Остаться или спрыгнуть.

Миша и Тимофей внимательно выслушали мою версию, но не сочли убедительной.

Ближе к вечеру позавчера мы были как замороженные. И потом полтора дня просто пили. Только и хотелось бить стекла, пока Тимофей плакал, потеряв своего лучшего друга.

Я сидел за столом напротив Насти, обжигался горячим чаем и представлял, как Леджик задыхался и как потом он висел, раскачиваясь, и как дядя Леня открыл дверь и увидел собственного сына повесившимся в гараже.

Какая разница.

Если в жизни такое случилось, какая разница, случилось это со мной и моим отцом, или с Леджиком и его отцом, или с Мишей и его отцом? Или с Тимофеем, хотя у Тимофея не было отца.

И я распустил сопли тут за столом. Мне хотелось, чтобы Настя меня пожалела, и она подошла ко мне и погладила мои волосы:

– Пойдем в школу.

Тут я как снова проснулся: ведь я уже давно должен быть у Миши. То есть первое мое пробуждение было ложным, а теперь я подскочил по-настоящему.

– Ч-черт, – ударил я себя по лбу.

Было уже девять, а я должен был зайти к Мише еще в полдевятого. Через несколько секунд я уже сбежал вниз по лестнице.

Странный подарок: Настя, которую я считал обычной смазливой дурой. Она стала сегодня внезапным призом мне на один миг, я получил нечто незаслуженное, это женское внимание, скорее всего, мы никогда с ней настолько не сблизимся еще раз. Но как хорошо и вовремя это было сейчас.

Я вышел на улицу. Было морозное солнечное утро конца октября. Приятный холодный воздух и освежающая корочка льда на лужах. Я только вышел из одного подъезда и зашел в другой. Настя, Миша, Тимофей, Леджик – все они жили в длинной «змейке» – доме номер 10 на моей улице. А я жил в пяти минутах, но уже в одноэтажном доме.

Я несколько раз позвонил в дверь Мишиной квартиры, но мне никто не открыл. Хотя и так было ясно, что я уже опоздал. Мы с утра должны были ехать рыть могилу для Леджика, и, наверное, Миша и Тимофей уже были там, они работали. А я опоздал и пропустил одно звено цепочки – то есть я как бы стал предателем.

Чтобы как-то наказать себя, я побежал. Мимо гаражного кооператива, мимо частного сектора, где я живу. Мимо парка, в честь которого наша улица называется Парковой. Потом я не выдержал и перешел на шаг, задыхаясь от кашля курильщика. Прошел только вдоль озера, но потом снова заставил себя рвануть, никаких поблажек, пока лопата не попадет ко мне в руки. Ты виноват, мы все виноваты, что Леджик покончил с собой, – накручивал я обороты, пока мимо проносился коттеджный поселок, и легкие мои горели.

Я остановился и сложился пополам, пытаясь отдышаться, а мир по инерции кружился каруселью. Но зато я совсем протрезвел. С одной стороны от меня было картофельное поле, а с другой – кладбище, и они все время менялись местами, кружась вокруг от резкого торможения. Я обрадовался, что отбил несколько очков этим испытанием, немного реабилитировался после предательства. Но ходил и вглядывался, пытаясь разглядеть моих друзей, и никого не видел. Я обошел все кладбище, но не нашел место Леджика. В результате посидел немного на одной могилке, посмотрел на фотографию покойника, отдохнул и пошел домой.

Пока я наливал себе суп, мачеха звонила отцу. На кухне я поставил тарелку на стол и услышал, как она говорит в гостиной:

– Пришел.

Я отправил в рот пару весел, и мачеха уже протягивала мне радиотрубку. Я взял телефон свободной рукой.

– Да? – спросил я и стал слушать многозначительную тишину.

Наконец отец спросил:

– Как ты?

– Нормально.

Отец еще секунду молчал.

– Думаешь, тебе уже можно пить?

Я об этом не думал.

– А я и не пью, – сказал я.

– Есть уверенность? – спросил он.

У меня такой уверенности не было, поэтому я просто молчал. Отец сказал:

– Часто для людей похороны – лишний повод, чтобы нажраться.

Я повертел ложкой в тарелке и, поскольку отец молчал, сказал:

– Это не обо мне.

– Сегодня будешь дома? – спросил он.

– Не позже часа приду, – ответил я.

Он сказал:

– Ну ладно.

– Ну ладно, – сказал я.

И отключил трубку.

После супа я ненадолго прилег и уже очень скоро проснулся, потому что постучали в окно моей комнаты.

– Спит, что ли?

– Дрочит, наверное.

Я поднялся. Голоса принадлежали Мише и Тимофею. Миша стоял с той стороны окна и вглядывался в мою комнату. На улице было светло, а в комнате полумрак, поэтому я их видел, а они меня нет. Через открытую форточку все было слышно, и я сказал:

– Сейчас я выйду.

Миша по голосу определил, разглядел меня и сказал, в упор прислонившись к стеклу:

– Выходи, бездельник.

Я так понял, что они уже выпили. Оделся и вышел.

– Извини, я проспал совсем немного, – сказал я, пока мы шли к их дому. Мне хотелось сказать им, что я был у Матвеевой, и что она оказалась хорошим человеком, но почувствовал, что нужно сохранить это между нами. Между мной и Настей. И я просто добавил:

– Пришел к тебе чуть позже. Вы уже уехали.

– Да нас Юра забрал в семь утра, – сказал Миша.

Вот же обидно, что я не был с ними. Но тут не только моя вина. Их забрали в семь.

– Нечестно получилось, – сказал я. – Искал вас на кладбище, но не нашел.

– Да какая уже разница, – сказал Тимофей.

Я толкнул плечом Мишу, кивнув на Тимофея. Миша пожал плечами. Нужно было сказать какие-то слова, но это должен был сделать я. А я не знал этих слов. И я просто разок неловко приобнял Тимофея, и скоро мы пришли.

В квартире Леджика было много народу. Естественно, родственники, знакомые, зеваки, кое-кто из технаря Леджика, кое-кто из моего и Мишиного класса.

Мы протиснулись в комнату, где стоял гроб, и я впервые увидел Леджика после его смерти. До этого в гробу так видел только свою мать, но это было не то. Прошло уже восемь лет, к тому же Леджик был моим сверстником. И сознательно это был первый настоящий покойник. Поэтому я стоял и пытался что-то почувствовать. Люди входили и выходили. Матери и дочери. Соседи. Валентина Ивановна Иванова – учительница по черчению и рисованию в нашей школе – качала головой. Тимофей немного постоял возле гроба и вышел. И скоро я обрадовался, что Тимофей вышел.

Потому что зашел Дима Коробкин, встал возле гроба, взял Леджика за руку и сказал:

– Эх, Леха, прощай!

Он это сказал не тихонько, а так, чтобы все слышали. Мне захотелось исчезнуть с лица земли. Я немного знал Диму, все мы его немного знали, но он не был никому из нас другом. Он был на несколько лет старше, кто он и чем занимается, я не знал. То ли простой гопник, то ли непростой. Мы пару раз пили вместе, он остроумно шутил и показался мне неглупым.

И тут он выдает такое:

– Да, Леха, что же ты сделал. Посмотри, тут твои друзья и родители. Мы пришли проститься с тобой…

Чтобы не провалиться сквозь землю, я заткнул уши. Миша стоял рядом и курил, глядя перед собой.

Откуда этот Дима взялся, он сошел с ума – и кровь била мне в виски.

Сначала гроб несли четыре мужика, потом несли мы с Мишей и два мужика. Потом вместо мужиков взялись Тимофей и Дима Коробкин, а мы с Мишей отказались от сменщиков. И тут Дима еще раз выдал:

– Раз, два, три, – сказал он.

Я просто не мог ничего сказать. Я ждал, когда скажет Миша.

– Раз, два, три… Осторожнее, ребят, несем, несем. Вот так, аккуратно.

– Дима, замолчи, – сказал Миша.

– Заткнись, – сказал Тимофей.

– Заткнись, – сказал и я.

Несли гроб по улице, потом погрузили в кузов и поехали на кладбище. Мне стало не по себе, немного закружилась голова, я стоял у оградки, пока гроб на веревках спускали в могилу. Миша подошел и сказал мне:

– Знаешь, кого я сегодня буду убивать?

– Диму Коробкина? – с надеждой спросил я.

– Нет, – Миша ткнул пальцем, указав на какого-то мужика в грязном шарфе. – Этот пидор не дал мне проститься с другом. Я просто хотел постоять там, а он меня оттолкнул. Я убью его.

Но я уже не мог слушать. В глазах у меня вдруг потемнело, я уселся прямо на землю и прислонился к оградке.

– Жука? Жу-ук?

Сильно устал. Я слышал, как Миша протискивается сквозь людей и зовет Тимофея:

– Тима, иди сюда!

Я ведь всего несколько дней назад вышел из больницы. Две недели валялся с ушибами и сотрясением.

Леджик дал мне вести его «Урал» с люлькой, а сам сел сзади. Мы катали вдоль берега, люлька перевешивала и тянула в сторону, а я совсем не умел водить и погнал мотоцикл прямо в обрыв. Леджик тянул меня сзади и орал, чтобы я крутил руль и тормозил. Но я чего-то запаниковал и не мог расцепить рук, вместо этого наоборот дал газу. Леджик тянул меня сзади, но у него ничего не выходило. Он спрыгнул, а я полетел в обрыв с высоты третьего этажа. Game Over – мелькнуло у меня перед глазами, я отпустил руль и отправился в свободный полет. Я упал, а «Урал» приземлился рядом, но меня не задел. Только люльке пришел конец. Я перевернулся на спину, раскинул руки и потерял сознание.

Когда очнулся, увидел голову Леджика – он смотрел на меня сверху вниз. Заглядывал сюда, в обрыв, и по нему было видно, что он не знает, плакать или смеяться.

Может быть, жалел, что он спрыгнул, а я остался.

Отвечает Lindurik 

Невыносимо тревожно стало после звонка Нади.

– Привет! – прокричала она.

– Тебя взяли? – тут же спросил он.

– Я сбежала оттуда. Там стояла большая кровать, прямо в офисе…

Шум улицы, Надин взволнованный голос и сигнал, сообщающий, что ее телефон садится.

– …И эта женщина, такая вроде бы милая, только говорила со мной как со слабоумной… Или как с маленькой. Она сказала, вообще-то, у нас в обязанности входит интим…

– Суки, – ошарашенно сказал Володин и встал из-за компьютера. И даже, пока слушал продолжение рассказа Нади, ударил шкаф кулаком.

– И она со мной разговаривает так, говорит, да ладно, у нас многие девушки работают и не жалуются, и мне все как-то неудобно сразу уйти, а она так говорит, смотрит на меня как-то странно, а еще эта кровать на полкабинета… «У нас самые богатые клиенты в городе»…

Он бы, наверное, не смог сразу объяснить, почему ему стало так обидно. Володин испытал сразу чувства ревности, обиды, уязвленной гордости и смутно осознал собственную беспомощность. Просто отпустить Надю на собеседование – опасное и грязное приключение. Воображение выдало ему несколько диафильмов про Надю, и еще это абстрактное чувство бессилия – это было невыносимо. Становится ясно, что ты никуда не приедешь, сынок, твое ощущение, что ты выкарабкаешься, – обман. Дело пахнет мрачными историями. Мрачными историями и дерьмом. Володин не употреблял спиртного несколько месяцев, с тех пор как переехал в Петербург, он устроился на работу (лучшую из тех, что у него были) и уже легко делал два подхода по сто отжиманий каждое утро, а говна в мире не стало меньше ни на грамм. Около месяца с ним жила Надя, согласилась приехать, шестьдесят часов на поезде, ради непонятно чего. Им было как будто хорошо. Он брал за работу деньги и ощущал себя взрослым. Денег впервые в его жизни было достаточно, и Надя бы могла не работать, если знать меру и понемногу воровать. Только вот висел кредит за ноутбук, но Володин с этим смог бы справиться. Жизнь налаживалась, точно. Он как будто был стерилен – в голове у него было белым-бело от трезвости и благоразумия, как в дурдоме.

А теперь оказалось, что он не избавился от них; стоило щелкнуть пальцами, бригады безногих попрошаек на своих колясках, злых мусоров и кривых проституток погнали его и его девушку по бесконечному метрополитену, объединявшему города, в которых он бывал. Существование.

Сказал, вдруг чуть не всхлипнув:

– И что? Ты послала их?

– Я сбежала оттуда. Погоди, у меня садится батарея. Я тебе все расскажу, – и Володин услышал еще раз звук сигнала, подтверждающий, что ее мобильный вот-вот сядет.

– Ты сразу домой?

– Да, этот охранник… Я расскажу. Уже к метро…

И связи не стало.

Володин не смог досматривать художественный фильм «Хеллбой», ни тем более читать, а вместо этого лег на пол и заплакал. Что-то вроде ощущения «захотел к мамочке» – внезапное озарение или наоборот помутнение. Декорации прогнили, и он свалился в реку Жизнь, блять. Увидел все, как оно есть, и не очень обрадовался увиденному. Не часто ему хотелось вернуться домой, даже если не было денег, не было работы, все равно казалось, что ему, в общем-то, повезло, если сравнивать с приятелями и просто теми, с кем Володин рос.

Была иллюзия движения в правильную сторону.

Жить с Надей, далеко от своей и ее родни, гулять вместе, ездить в центр раз в два или три дня, подрезать продукты в «Пятерочке» и «Патэрсоне», тырить книги в «Книгомире» и «Букве». Дважды ездили за одеждой в «Мегу» – вернее, по разу в магазин «Мега Парнас» и в магазин «Мега Дыбенко». Topshop, Pull&Bear и Springfield – магазины пониженного риска, где всегда можно украсть свитер, или рубашку, или футболку. Еще Надя тянула Володина в «Икеа» и там набирала столько всего: чашки, свечи, гели для душа, кухонные полотенца. А потом просто выходила через кассу. И только когда они садились в бесплатный автобус до метро, его отпускал приступ паранойи. На съемной квартире было уютно. Семейное счастье под угрозой. Счастье под угрозой.

Володин заплакал, лежа на полу, потому что понял: говном пахнет везде. Ты можешь забить жизнь чем угодно, можешь забыть надолго и впасть в кому, но все равно однажды вдруг тебя разбудит звук работающего холодильника или запах говна. Потому что ты еще и человек, и ты одинок, и скоро всему придет пизда.

Сегодня она рассказала одну историю. Уехала, как ни в чем не бывало, а потом этот ее странный звонок.

Может, звонок и не был бы таким жутким, если бы не история, которую Надя ему рассказала, перед тем как поехать на собеседование. О Надиной подруге, он и не знал, как ее звали, эту подругу, никнейм у нее «вКонтакте» был Lindurik. История эта стоила чуть дороже слов, на нее потраченных, он бы все забыл, расскажи Надя ее в другой день.

Суть в том, что Наде один раз повезло, что она не пошла в клуб вместе с Lindurik и некой Катя-Маделью. Lindurik и Катя-Мадель веселились без Нади, сожрали каких-то наркотиков и плясали, а потом один знакомый Lindurik предложил поехать на флэт (наверное, так разговаривают клабберы или еще хуже, Володину было плевать, но представлял он себе это именно так), и дамы охотно согласились. Там хачики их угостили «Ягуаром» («Да как вы могли пить, как вы пили это ссанье с витаминками, и ходили в эти клубы для полоумных, и плясали под драм-н-басс?!») и, может, чем-то еще типа бухла и травы. Знакомый Lindurik ушел домой, и сами Lindurik и Катя-Мадель уже тоже хотели идти. Но Главный Хач считал, что никто никуда не уйдет, пока он не кинет хотя бы одну палку. Можете орать, можете прыгать в окно, он тут человек важный, ему все равно ничего не будет. Но пока его желание не будет удовлетворено, никто не уйдет, перепих, и тогда идите хоть на все четыре стороны. Сначала он был согласен, чтоб ему хотя бы просто сделали минет, но когда девушки начали отчаянно препираться, он решил, что минетом они не отделаются.

Поскольку Катя-Мадель еще была девственницей, как-то получалось так, что отвечает Lindurik.

Тут уже Володин представлял себе совсем смутно, как одна подруга решила взять удар на себя.

Две говорящие головы, снято «восьмерками» в духе сериала «Моя прекрасная няня» и прочей продукции студии «Амедиа».

Катя-Мадель: Прости, Lindurik, ты сама ведь понимаешь, я не могу потерять девственность с грязным хачом, в логово к которому мы попали по роковой ошибке!

Lindurik: Но ведь мне будет обидно, что я уйду отсюда гашеная на всю жизнь, а ты отделаешься легким предупреждением!

Катя-Мадель: Но ведь ты моя старшая подруга. А я – девственница! Если сейчас меня распечатает эта жестокая обезьяна, я никогда больше не смогу испытать радость от оргазма или в лучшем случае стану лесбиянкой, буду принимать наркотики на грязных хатах и нырять в пилотку мужиковатым бабищам! Так что, пожалуйста, давай ты дашь этому хачу, пострадай за нас обеих, а через пару месяцев уже встанешь на ноги, и мы замолчим всю эту историю. Я люблю тебя, ты моя лучшая подруга! По рукам, Lindurik?

Lindurik: Ладно, Катя-Мадель. Ты тоже моя лучшая подруга. Обними меня, пожалуйста, как же это будет нелегко. Но я вытащу нас отсюда.

И ей пришлось трахаться.

– И как же она жила дальше? Ходила себе спокойно в клубы? – спросил Володин, после того как секунд тридцать подумал над этой историей.

– Нет. Какое-то время не ходила. А потом снова начала ходить, что же делать, – ответила Надя.

В страшной тишине вращаются шестеренки жизни. Сейчас он с ужасом подставлял Надю на это место – пытаясь разгадать, что больнее ранит душу: представлять, как ее ебут или как напихивают за щеку?

Живот крутило.

Снова начала ходить в клубы, что же делать. Жизнь продолжается.

Девушки слишком просто ко всему относятся, в том числе и к сексу, наверное, это чувствовал Володин, и, наверное, эта мысль была лишним поленом в костре. Нужно было взять себя в руки и встать с ковра. Наде добираться минут пятьдесят до дома, значит, она будет, скорее всего, уже минут через десять или пятнадцать.

Володин прошел на кухню и поставил воду для чая. Вода закипела. Ополоснул чайник, заварил ройбуш, подождал очень долгие пять минут и налил себе чашку. Нади не было, Володин ждал стука в дверь каждую секунду. Выпил одну и вторую чашку и попробовал позвонить Наде на мобильник, хотя и понимал, что телефон Надин если уж сел окончательно, то навряд ли она его зарядила от пальца. Естественно, абонент не отвечал или был временно не доступен. Володин надел куртку, обулся и вышел в подъезд. Он начал было спускаться по лестнице, но тут же поднялся обратно и вызвал лифт, чтобы вдруг не разминуться с ней: Надя вверх всегда ездила на лифте.

Вот Володин спустился на лифте и вышел из подъезда.

Уже стемнело.

На улице было немного просторнее, пространство расширилось и не давило так сильно со всех сторон. Володин глубоко вдыхал и смотрел в сторону проспекта, откуда должна была прийти Надя, и еще смотрел вверх на кружащиеся снежинки и на черное небо на фоне. Подходил к концу еще один день новой жизни.

Наваждение 

Ольга надула губки и сказала, исподлобья глядя на дорогу:

– Детишков родить. С ними веселее.

Она смотрелась за рулем, как слабоумная с бубликом. Одета и накрашена – настоящая соска.

– А как же всеобщий пиздец?

– Не знаю никакого пиздеца, – ответила она.

Я смотрел через стекло на улицу. Было очень холодно. Я пару дней назад прилетел в Кемерово, и у меня чуть лицо не треснуло, так было холодно. И сейчас смотрел из автомобиля на улицу, на этот обжигающий снег, заледенелые урны и тротуар и вжимался в кресло. Наверное, так холодно бывает только в открытом космосе.

– Мне кажется, что он не за горами, – сказал я рассеянно.

С Ольгой я мечтал переспать, когда мы вместе учились. У меня, помню, просто зубы сводило от желания. А она говорила: «На гуманитариев у меня не встает». Как же она меня тогда бесила своей тупостью, но как же я хотел ее.

– А твой супруг? – спросил я.

Никогда я не был гуманитарием. Точно так же не был и технарем. Я не понимаю такого деления. Людей можно разделить на мужчин и женщин, например. Но не на гуманитариев и технарей. Считала, может быть, что, если я прочел всего Джона Стейнбека, отчасти Кнута Гамсуна и еще нескольких авторов, член мой поник, не выдержав красоты литературных стилей?

– Высрал круг, – скаламбурила Ольга. – Что супруг?

– Хочет детишков?

Она глянула на меня, потом опять на дорогу.

– Вроде бы хочет, а вроде бы и нет. Скорее, да.

Мы встали на светофоре. Это было на Октябрьском проспекте. Когда-то я ходил по этим улицам, жил в этом городе, и, в общем-то, особо не задумывался, для чего все это так. Пил синьку и мечтал, чтобы счетчик телочек крутился быстрее.

Электронные часы, возвышающиеся на пустоши, – они же и градусник – напротив издательства «Кузбасс» показывали 18:50/минус 29. Люди, дома и машины – все как будто ненастоящее в сумерках. Стоит попытаться вовлечь их в беседу, ударить или просто дотронуться до них – исчезнут. Я потянул Ольгу за лицо к себе, у нас еще была пара секунд, пока не загорится зеленый. Она повернулась, в ней была какая-то нежная горечь, что ли. Или не было ничего, все это я сочинил сам, не знаю. Я поцеловал ее аккуратно, чтобы она вдруг тоже не оказалась наваждением.

– Я боюсь, что скоро ничего не будет, – сказал я.

И мы поехали дальше в сторону центра. В универе Ольга зачем-то рассказывала мне про своих ебарей, а я говорил, чтобы лучше заткнулась и дала мне. А она даже не воспринимала мои слова всерьез. И так несколько лет. В общем-то, много чего происходило в то время. Понятно, что у меня помимо разговоров с ней была какая-то жизнь. Хотя сейчас я чувствовал по-другому. Как будто кроме нас ничего в мире уже нет. Как подтверждение – за окном за время проезда от издательства до центрального бассейна я не увидел ни одного человека.

– Мне жутко, и я немного жалею, что приехал, – мне нужно было успеть сказать самое важное. – Я встречаюсь с друзьями, но они уже не те. Пью с ними водку, но не успеваю опьянеть, потому что засыпаю или не хватает сил. Или они начинают нести какую-то хуйню о том, что я изменился не в ту сторону. Или говорят, что я ношу узкие штаны, как пидор. Разве об этом говорят друзья после трех лет?

– А мне нравятся твои штаны, – сказала Ольга.

– Я даже не смог поговорить с отцом, – продолжил я, – вроде бы сели, выпили, и обоим хочется. Но не могу нащупать, как ему все это рассказать. То, что я чувствую. Вдруг мы видимся в последний раз?

Я замолчал до следующего светофора. Ольга очень щедро меня поцеловала, меня проняло от кончиков волос до пяток. И когда мы снова поехали, она спросила, неровно дыша после поцелуя:

– Зачем ты приехал?

– Попрощаться, – ответил я.

Но тут же добавил, предчувствуя, что она может поскучнеть:

– Хотел оказаться с тобой.

Когда я поднимался за ней по лестнице, я шел чуть ли не на карачках. Она пыталась невозмутимо идти по ступенькам, а я при этом держал ее под шубой, сильно сжимал талию в своих объятиях, мешая ей идти, как пьяная жопа кентавра. Я грелся об нее, но тут дело было не только в температуре воздуха. И она не возмущалась. Я был как маленький, меня как по голове стукнули и отбили все признаки цивилизации. Просто слюной истекал, вот и все.

Разогнулся, только когда Ольга открыла дверь в офис.

– Входи.

Я вошел. Она включила свет и заперла дверь. Я быстро повесил куртку на крючок, разулся и прошел в туалет помыть руки. Ольга расстегивалась медленно и смотрела из коридора в толчок. Я помог ей высвободиться из шубы. Ольга повела меня за руку к дивану. Мы немного целовались, я снял с нее блузку, она расстегнула мне ширинку, чуть приспустила мои джинсы, трусы и глубоко взяла в рот. Немного погодя я отстранил ее, наклонился и поцеловал. Мне захотелось посадить ее на стол. Стянул сапоги, колготки, плавно и нежно – трусики, задрал юбку, усадил. Склонился перед ней – вернувшееся домой дитя – и нырнул в пилотку. Голова кружилась, я принялся лизать жадно, как голодный волк, даже запихивать язык в вагину и тереться носом о клитор. Она сжимала мою голову коленями, пока вдруг легонько не оттолкнула меня рукой, чтобы не кончить раньше времени.

Я спустил штаны и потерся шнягой о входное отверстие.

– Где презерватив? – спросила Ольга.

Я достал из кармана штанов и подал ей. Она быстро спрыгнула со стола и встала на колени. Разорвала упаковку, положила гондон на шляпу и ртом развернула по стволу. Я потянул за подбородок ее лицо к себе, поцеловал и опять посадил на стол. Сначала она лежала на столе, а я трахал ее, поднимая и отводя ногу одной рукой, второй гладя по груди. Лифчик был на Ольге. Мне бы хотелось любить голое женское тело, но какое-то искажение психики заставляло меня больше возбуждаться от бюстгальтера. Я наклонялся, целовал живот и опять выпрямлялся. Потом притянул к себе, и она обхватила мою задницу ногами. Вот мне показалось, что она кончила. Тогда я немного замедлился, вытащил, опять разложил ее на столе. Поскребся у порога и, получив позволение, аккуратно вставил в дымоход. Скоро мы кончили, как мне показалось, уже вместе.

И теперь сидели на столе, отчасти голые, отчасти одетые. Я гладил волосы Ольги, какая же она была красивая. И наконец-то смотрела на меня просто. То есть как будто я обычный человек, а не лунатик, ослицей рожденный.

– Может, пиздец уже наступил? – проговорил я, не веря в происходящее.

Еще раз поцеловал Ольгу, впитал вкус ее губ, щек, носа, лица и волос. И пошел в туалет. Чтобы спущенные штаны не мешались, я вышагнул из них и трусов. Стянул презик, – я не удержался и понюхал его, но он почти не пах, как будто она специально проклизмила тухлую вену перед встречей или просто вообще не было в ней неприятных запахов, – и кинул в мусорный бак. Шашка все еще дымилась, пока я купал ее в раковине.