Текст книги "Бывший. Спаси нашего сына (СИ)"
Автор книги: Ева Кострова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
11
С самого утра, словно в предчувствии чего-то неизбежного, у меня буквально всё валилось из рук. Кружка с чаем чуть не выскользнула, ключи от квартиры упали на пол, а мысли не собирались в связную цепочку. На работу я не пошла. Яна знала, что дни, когда мне можно навестить сына, нужны мне как воздух, и всегда отпускала, не задавая лишних вопросов.
Мой телефон с утра ломился от её нарочито счастливых фоток: Яна на фоне лазурного моря, с коктейлем в руке, с улыбкой до ушей. Но я, как никто другой, могла видеть, что в глазах подруги стояла грусть, лёгкая тень разочарования, которую она старательно прятала. И как бы малодушно это ни было, я была этому рада.
Андрей не тот человек, который может сделать Яну счастливой. Он в принципе не способен никого осчастливить, кроме себя любимого. Его эгоизм был безграничен. Поэтому пусть они расстанутся как можно скорее, пока он не успел причинить ей ещё больше боли. Главное, чтобы для неё это прошло с наименьшими последствиями.
Отписавшись ей о своих планах на сегодня, я принялась мерить шагами маленькую квартирку, ожидая машину. Когда я встречалась с Лёшей, отец всегда отдавал приказ охране доставить меня в его дом.
Это был словно его ритуал, его способ помучить меня, как следует, чтобы я ждала его разрешения, как верная собачонка, полностью зависящая от его воли. Самое обидное во всём этом то, что везла меня охрана, которая и так ежедневно следовала за мной, контролируя каждый мой шаг. То есть, его люди уже были здесь, у моего дома, «но пока барин не свистнет, его псы не пригонят домой блудную овцу». Эта мысль вызывала жгучее чувство унижения и бессилия.
Ближе к одиннадцати утра, я твёрдо решила сломать систему и самой сесть в авто соглядатаев, но не потребовалось. За мной пришли. Тяжёлая, тонированная машина отца бесшумно подъехала к моему подъезду, и двое крепких мужчин в строгих костюмах, с неизменными наушниками в ушах, вышли из неё, чтобы «сопроводить» меня. В их движениях не было ни капли вежливости, только холодная, отработанная эффективность.
Всю дорогу до отчего дома, расположенного в соседнем городе, я переживала и представляла, как вырос мой сынок. Дорога казалась бесконечной. За окном мелькали размытые пейзажи, но я их почти не замечала. Мои мысли были только об Алёшке.
С нашей последней встречи прошло четыре недели. Целая вечность для матери, разлученной с ребёнком. Он наверняка уже многому научился. И всё это – без меня…
На идеально вылизанной садовниками территории особняка отца по-прежнему царил дизайнерский шик. Каждый кустик был подстрижен с математической точностью, каждая дорожка выметена до блеска. Он даже детскую площадку поставил позади дома, специально выкупив у мэрии площадь и там, чтобы ничто не портило идеальный фасад, красивую картинку, ширму, за которой скрывается не просто гниль хозяина дома, а настоящее чудовище.
– Приехала, – ровно и совершенно безразлично констатировал родитель, стоя на широком крыльце, словно я была лишь очередным пунктом в его расписании. В его голосе не было ни тени отцовской нежности, только холодная констатация факта.
– Да, папа, – ответила я сдержанно, стараясь не показать, как меня до сих пор задевает его отношение. Каждый раз его холодность пронзала насквозь. – Где Алёшка?
– На площадке, у тебя тридцать минут, – сухо сказал он, и у меня внутри всё упало. Полчаса. Всего-то жалких полчаса мне разрешается пробыть с сыном, по которому я скучаю день и ночь, который является единственным смыслом моего существования.
– Почему так мало? – спросила я дрожащим голосом, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу.
– Потом у нас ужин с важными гостями. Надеюсь, ты не забыла правила хорошего тона в своей конуре? – его слова были как удар, но я была вынуждена кивнуть. Пока он не пустит меня к сыну, я буду соглашаться со всеми его обвинениями, с каждой унизительной фразой. – И по итогам этого ужина я решу, пустить тебя к мальчику ещё или нет. Если меня всё устроит, разрешу видеться вам чаще.
Я снова кивнула, глотая обиду, и, повинуясь его небрежному жесту, направилась к задней части двора. Каждый шаг давался с трудом, но предвкушение встречи с сыном гнало меня вперёд. Стоило завернуть за угол большого и красивого дома, сердце замерло.
Мой сынок стоял на верху деревянной горки, словно на палубе корабля, и, держась за игрушечный штурвал, размахивал маленьким мечом, явно изображая бравого пирата. Его фигурка была такой знакомой и такой далёкой.
Я запретила себе слёзы в его присутствии, не желая омрачать ими наши редкие встречи. Хватало и того, что мне нельзя было приносить сыну подарки – ещё одно правило, придуманное отцом.
Когда я впервые выбила у отца право увидеть Алёшку, он чётко понял, что это мой крючок. Что я буду послушной, покорной марионеткой, если иногда подкидывать мне встречи с сыном, как собаке кость. Тогда я принесла ему поезд Лего, разноцветную крупную мозаику и машину на пульте управления. Всё, о чём я мечтала, это подарить лично своему сыночку, всё то, что выбирала с такой любовью и трепетом. Но отец безжалостно выбросил всё в мусорку.
– Подачки нищие свои оставь себе. Еще раз притащишь моему наследнику хлам, больше тут не появишься, – произнес он тогда холодно и резко.
Мне пришлось принять и это, проглотить очередное унижение ради возможности хоть иногда видеть своего ребенка.
– Ира! – крикнул мой малыш, его голосок звенел от радости, и он бросился ко мне со всех ног.
Ещё одна моя боль, которую я никогда не прощу отцу. Он запретил мне говорить Алёше, что я его мама. Для моего любимого сыночка я просто тётя Ира, которая иногда приходит с ним играть. Это разрывало моё сердце на части, но я не смела ослушаться, боясь потерять и эти крохи общения.
– Ира, ты пришла! – сынок обвил меня своими маленькими ручками, и мы плюхнулись на траву.
Я обнимала его в ответ, жадно впитывая в себя тепло его маленького тельца, нежный запах его волосиков и просто наслаждалась тем, что он рядом. Каждая секунда была на вес золота.
– Как ты, Алёш? – спросила, поглаживая его по голове.
– Нормально, – немного коверкая слова, ответил он. – Я пошёл в садик, как мужик! – малыш явно гордился своими подвигами, и я улыбнулась, стараясь скрыть подступающую горечь. – Только я там ни с кем не играю.
Моя улыбка тут же сползла с лица.
– Почему, Алёш?
Мне было невыносимо больно это слушать, я всем сердцем переживала за сына. Мой маленький, такой ранимый мальчик…
– Там у всех есть мамы, а у меня нет, – грустно прошептал он, и эти слова, произнесённые таким чистым, детским голосом, заставили мое сердце сжаться в ледяной комок. – Все спрашивают, где моя мама, а я не знаю, что говорить. Тётя Лида, которая меня кормит и купает, говорит, что она улетела далеко-далеко…
Я притянула его к себе, крепко обнимая.
– Алёшенька, твоя мама очень тебя любит, ты должен это знать. Она всегда рядом, даже если ты её не видишь.
Он посмотрел на меня своими огромными, полными тоски глазами.
– Ир, а давай ты моей мамой будешь? Я хороший, обещаю, буду слушаться… Буду есть кашу, которую не люблю, и спать днём. Только будь моей мамой, пожалуйста.
Сынок прижался ко мне сильнее, словно ища защиты, и я почувствовала, как по моей щеке скатывается предательская слеза.
Я не смогла ответить. У меня просто не было слов, только душа, разорванная на части. Мой сыночек повзрослел, он понимает, чего ему не хватает, и очень во мне нуждается. А я не могу ничего ему дать, не способна противостоять своему собственному отцу, этому чудовищу, разлучившему нас.
Я лишь кивнула, глотая слёзы, которые грозили прорваться наружу, и с отчаянием вовлеклась в игру, пытаясь продлить эти драгоценные мгновения, пока мы были только вдвоём.
– Ирина Анатольевна, – бесстрастный голос охранника, словно ледяной душ, ворвался в наш с Алёшкой мирок. Его присутствие было резким напоминанием о том, что эта сказка подходит к концу. – Вас ожидают в столовой.
Его слова прозвучали как приговор, означающий, что время, отведённое на счастье, истекло.
В дом, где тоже ничего не изменилось. Всё те же холодные, безупречные интерьеры, тяжёлая мебель и безмолвные картины на стенах. Я входила в полном спокойствии и уверенности, что хуже быть уже не может. Что после всех унижений, после этого короткого, но такого горького свидания с сыном, я достигла абсолютного дна своей боли.
Но я снова ошиблась в своём отце. Пробивать дно моей жизни он умел одним щелчком своих пухлых, морщинистых пальцев, каждый раз находя новую глубину для моего отчаяния.
12
В шикарной столовой был накрыт богатый стол. Казалось, на ужин должен был прийти арабский шейх, не меньше. Изысканные блюда, каждое из которых выглядело как произведение искусства, дорогое вино, свечи, создающие мягкое, интимное освещение, и пушистые пионы в вазах, источающие тонкий аромат.
Всё это говорило о том, что гости действительно важные. Именно это и было странно, ведь я была неугодной дочерью, позором семьи; меня на такие встречи перестали допускать уже давно. Моё присутствие здесь было не просто исключением, а чем-то зловещим.
Из смежного коридора послышался каркающий мужской смех, и в столовую вплыл отец в сопровождении толстого, обрюзглого, обросшего безобразной седой бородой мужчины.
Отец всячески лебезил перед этим противным дедом, заискивающе улыбался и изображал радушного хозяина. Его поведение было настолько непривычным, что я внутренне вздрогнула. Но стоило им заметить меня, как они тут же замолчали, и атмосфера стала ещё более напряжённой.
Мутные, желтоватые глаза гостя прошлись по мне липким, оценивающим взглядом, и меня буквально подбросило от узнавания.
Именно этот взгляд я ощущала на себе в последние дни – тот самый, что вызывал мурашки и чувство отвращения. Гость отца не вызывал у меня никаких положительных эмоций. Противный старик восточной наружности.
Одет он был в какую-то льняную хламиду, спереди торчал круглый живот, на который свисала неухоженная борода. Морщинистое, загорелое лицо покрывали какие-то рытвины и тёмные пятнышки, словно крупные веснушки. Вся его внешность вызывала у меня лишь отторжение.
– Дорогой Ахмед, – противно начал папа, его голос был елейным, а улыбка – лицемерной, и кивнул на меня. – Это моя дочь, Ирина. Сегодня она будет обслуживать нас за ужином.
Эти слова обрушились на меня, как ледяной душ. Обслуживать? Он превратил меня в служанку перед этим отвратительным мужчиной? Сердце заколотилось от ярости и унижения. Мой отец, который так дорожил своей репутацией и статусом, был готов опустить меня до уровня прислуги ради этого гостя.
Моя челюсть чуть не отвисла. Поджилки задрожали, и я осознала, что родитель ничего никогда не делает просто так. Он что-то задумал, и это напугало до чёртиков, но я упорно изображала согласие со всем. Чётко помнила слова отца, что от исхода этой его встречи зависят мои свидания с сыном. Это был мой единственный рычаг, и я не могла позволить себе ошибку.
– Ирина, это Ахмед Вагидович, он наш дорогой гость и мой партнёр по бизнесу. Налей уважаемому человеку вина, – голос отца был елейным, но в нём сквозила скрытая угроза.
Я молча кивнула, дождалась, пока мужчины сядут за стол, и, стараясь ни о чём не думать, чтобы не сойти с ума, просто подошла к столу. Руки едва слушались, когда я налила красное вино в золотистый кубок гостя.
Отец грозно сверкнул глазами на огромное блюдо с жирными жареными рёбрами, и я снова подчинилась, понимая, что это часть его унизительной игры.
Вскоре тарелка драгоценного гостя была полна угощений, а меня буквально трясло от омерзения. Когда я накладывала ему овощи, противная сморщенная ладонь Ахмеда огладила моё бедро. Это было так неожиданно и отвратительно, что меня пронзил холод. И я была уверена, если бы не отошла, он бы не остановился.
Отец делал вид, что ничего не происходит, а я боролась с тошнотой. От этого извращенца ужасно пахло потом, чем-то кислым, старческим и какими-то вонючими благовониями. Их запах буквально заполнил собой всё пространство столовой, вызывая стойкие приступы рвоты.
Ел он тоже отвратительно. Брал жирные рёбра руками, кусал большие куски, при этом его седая борода окрасилась жиром. С неё буквально стекали жёлтые капли. Потом он с довольным чмоком облизал собственные пальцы и залпом выпил всё вино, словно воду.
– Ну что же, Анатолий, – с каким-то восточным акцентом произнёс он, поднимаясь и вытирая салфеткой руки, – Нашей сделке быть, меня всё устраивает. Жду от тебя бумаги до конца недели, ну и, – он противно усмехнулся и кивнул в мою сторону, его взгляд был липким и пошлым, – С этим не затягивай, уж больно всё понравилось...
Он довольно крякнул и противно мне подмигнув, вышел из столовой вместе с отцом, успевшим прошипеть мне в спину: «В мой кабинет иди».
Слова отца, его взгляд, жесты – всё складывалось в одну жуткую картину.
Что значит «с этим не затягивай»? Неужели он имел в виду меня? Мысль пронзила меня, как раскалённое клеймо. Неужели отец продал меня?
Эта страшная догадка, словно ледяная лавина, обрушилась на меня, погребая под собой последние остатки надежды.
13
Меня била мелкая дрожь, пока я стояла у закрытой двери кабинета, не решаясь войти туда без хозяина. Это не было запрещено правилами дома, но я всё равно не решалась. Каждый нерв кричал об опасности, о той липкой паутине, в которую я, кажется, угодила.
В воздухе буквально висело моё отчаяние, чувство неизбежности чего-то страшного не отпускало. И в глупой попытке оттянуть разговор, точно не суливший мне ничего хорошего, я до последнего не входила в кабинет, цепляясь за эти последние мгновения относительной неизвестности.
Отец вернулся очень довольный, весь его вид буквально кричал о том, что он сорвал джек-пот, не меньше. На его лице сияла широкая, самодовольная улыбка, какой я не видела уже давно. С этой улыбкой он открыл дверь своего кабинета и галантно пропустил меня вперёд, что было абсолютно несвойственно его манерам. От этого мне стало ещё больше не по себе, предчувствие беды усилилось.
– Не разочаровала, молодец, учишься. Не зря я тебя воспитывал, – гордо сказал родитель и выпятил вперёд свой изрядно прибавившийся в последнее время живот, словно демонстрируя свою значимость. – Можешь поиграть с мелким сегодня и завтра. А потом нам будет некогда, мы с наследником навсегда покидаем эту холодную страну.
Я не сразу поняла, о чём толкует отец. Мой разум, окрылённый тем, что с сыном могу провести целый день – это было так много по моим меркам! – не смог сразу воспринять остальное. Но потом, когда слова отца наконец-то осели в сознании и я осознала их истинный смысл, внутри всё оборвалось. Сердце пустилось вскачь, руки затряслись, а из глаз сами собой потекли непрошеные слёзы, обжигая щёки. Навсегда? Покидаем? Это был конец. Он собирался забрать у меня Алёшку навсегда.
– Что значит – покидаете? Алёшка мой сын!
Мой голос сорвался на крик, полный отчаяния и ярости. Эта новость обрушилась на меня, как ледяной водопад.
– Ой, не мороси тут, сын, тоже мне мамашка! Где ты была, когда у него резались зубы и он блажью орал на весь дом? – отец презрительно скривился.
– Обивала пороги этого самого дома, куда по твоему приказу меня не пускали! – зло ответила я, сжимая кулаки до побеления костяшек. Но отец лишь поморщился, его броню, сотканную из эгоизма и властолюбия, не пробить ничем.
– Всё, хорош ныть, а то к мелкому не пущу. Не хватало ему ещё смотреть, как ты рыдаешь тут, – его показная весёлость немного поутихла, и он грузно опустился в кресло напротив меня. Его взгляд стал тяжёлым, оценивающим.
– Пап, неужели ты совсем меня не любишь? Сколько ещё будешь мучить? Я уже достаточно наказана, хватит, я прошу тебя, не увози Алёшу, я буду ему лучшей матерью, он останется твоим наследником, просто дай нам с ним быть вместе. Пожалуйста…
Мой голос дрожал, переходя в мольбу. Я говорила не столько ради того, чтобы разжалобить его, сколько чтобы воззвать к остаткам его разумности, к человечности, которая, как мне казалось, должна была в нём ещё остаться.
Моя тирада, полная боли и отчаяния, ни к чему хорошему не привела. На лице отца отразилось лишь чистое раздражение и ни капли сочувствия. Глаза вспыхнули не злостью, а неким нехорошим огоньком – то ли это был азарт победителя, то ли просто адский блеск в глазах человека, окончательно выжившего из ума. Я не знала. Но одно отложилось в моём мозгу навсегда: если он смотрел на меня «так», мне стоило бежать без оглядки, спасая себя.
Да только на кону сейчас стоял мой сын. И всё остальное было не важно. Если я хоть изредка не смогу видеть Алёшку, моя жизнь потеряет последние остатки своего смысла, превратившись в беспросветную пустоту. Поэтому я осталась сидеть на месте, парализованная страхом и безысходностью, и ждать очередного приговора.
– Я продал весь свой бизнес здесь старшему сыну Ахмеда. Мальчик очень талантливый, способный, и я бы очень хотел себе такого зятя, но увы, ему не нужна порченая девка даже в качестве второй жены, – отец опять скривился, произнося эти слова с неприкрытым отвращением. – У него первая жена – покорная красавица, родовитая, чистая, ей всего восемнадцать, а уже сына ему родила, тебе не место в их образцовой семье.
Я словно приросла к месту, боясь показать свою дикую, нелогичную радость, что замуж в такое «образцовое семейство» меня не берут. Моё сердце билось, как загнанная птица, но этот мелкий проблеск облегчения был лишь мимолётным на фоне нарастающего ужаса.
– Моё дело будет в достойных руках, Абдул справится и приумножит эти активы, – с самодовольной улыбкой продолжил отец, совершенно игнорируя моё состояние. – Эти марокканцы вообще молодцы, они умеют делать деньги. И семьи у них крепкие, жёны хорошие, дочери отцов не позорят, берегут себя до свадьбы, слушаются. Ахмед позвал меня в Марокко, у него там отличный прибыльный бизнес на добыче золота. Я вхожу в его концерн со своими инвестициями, как полноправный партнёр. Поэтому мы с Лёшей переезжаем. Сейчас идёт оформление сделки на покупку виллы в Рабате.
– А я? – спросила я упавшим голосом, едва способная выдавить из себя этот единственный звук.
Вся кровь отхлынула от лица, и я уже прекрасно понимала, что я в его планы не вхожу никак. Я была лишь отработанным материалом, ненужным довеском, который он собирался просто выбросить.
– А ты, – он потянулся, как сытый, довольный кот, его движения были медлительными и вальяжными. Отец довольно улыбнулся, и эта улыбка, полная самодовольства, вгоняла меня не просто в страх, а в настоящий, липкий ужас. – Конечно, ты тоже едешь в Марокко. Ты моя плоть и кровь, хоть и опротивела мне, когда связалась с тем щенком, – он скривился, вспоминая Тигровского. – Но я добрый, простил и даже помогаю. Не могу бросить тебя на произвол судьбы. Ахмед, как хороший человек и мой друг, согласился прикрыть твой позор, ты выйдешь за него замуж и будешь жить на соседней от нас с Лёшкой улице. У него уже много детей и жён, он даже несколько раз вдовец, так что для него не страшно взять тебя в жёны. Наследники от тебя ему не нужны, а позор он потерпит ради нашего общего дела...
Мозг отказывался воспринимать услышанное. Слова отца били, как хлыстом. Замуж за Ахмеда? За этого отвратительного старика, который только что лапал меня? За человека, который пах потом и гнилью? Неужели это и есть то «хорошее», что он для меня приготовил? Вся картина его «доброты» и «помощи» вдруг сложилась в один чудовищный пазл. Он не просто забирал Алёшку, он продавал меня, словно вещь, словно товар, ради своей очередной выгодной сделки. Моя жизнь, моё тело, моё будущее – всё это стало предметом торга. Отчаяние затопило меня с головой, лишая возможности дышать.
14
И вот тут, впервые за долгие годы, что мы жили под его диктатом, я ощутила, как внутри меня поднимается что-то неизведанное. Не страх, не отчаяние, а чистая, концентрированная ярость. Она жгла изнутри, придавая сил.
– Нет! – выдохнула я, и этот единственный звук прозвучал увереннее, чем я ожидала. Мой голос дрогнул, но я продолжила, чувствуя, как слова рвутся наружу. – Я не выйду замуж за этого старика! Я не вещь, чтобы меня продавать! Я не твоя собственность, чтобы распоряжаться мной как угодно!
Лицо отца мгновенно исказилось. Улыбка сползла, обнажив хищную гримасу. Глаза, которые ещё секунду назад светились самодовольством, налились кровью, и в них вспыхнуло безумие.
– Что ты сказала?! – прорычал он, и в его голосе прозвучала угроза, заставляющая меня инстинктивно вздрогнуть. Это был голос хищника, которому посмели перечить.
Он медленно поднялся из кресла, его массивная фигура нависла надо мной, отбрасывая зловещую тень. Казалось, воздух вокруг сгустился от его гнева.
– Я сказала нет! – повторила я, хотя внутри всё сжималось от ужаса, но теперь я не могла остановиться. Голос стал громче, хоть и дрожал. – Я никуда не поеду и замуж за него не выйду! Мой сын останется здесь, со мной! Я его мать! Ты не имеешь права так поступать!
Тяжёлая ладонь отца звонко залепила мне пощёчину. Удар был сильным, обжигающим, и мир вокруг покачнулся. Я упала с кресла, повалившись на пол. В глазах потемнело, во рту появился солёный привкус крови. Но даже сквозь эту режущую боль я видела его искажённое яростью лицо, приблизившееся ко мне.
– Ах ты, дрянь! – прошипел он, склонившись надо мной, его глаза пылали безумием, словно два уголька. Все еще сильная рука сжала волосы на затылке и развернула меня лицом к склонившемуся отцу – Осмелилась перечить мне? Совсем страх потеряла? Я тебе покажу, кто здесь хозяин,шалава подзаборная! Ребёнка ты больше никогда не увидишь. Никогда, слышишь? Ты для меня умерла! А Ахмед всё равно заберёт то, что ему обещано! Ему точно под силу выбить из тебя всю дурь и блядство. Можешь кричать, можешь угрожать, но ты не изменишь ничего!
Я поднялась на локтях, чувствуя, как кровь стучит в висках, а из носа потекла теплая струйка, ярость во мне смешалась с отчаянием, образуя гремучую смесь.
– Ты! Ты чудовище! – выкрикнула я, и эти слова сорвались с губ, как извержение вулкана, сдерживаемого годами. – Ты всю мою жизнь сломал! Отнял у меня всё! Лишил материнской любви, испоганил моё детство, разлучил меня с единственным человеком, кого я люблю! А теперь хочешь продать?! Да что ты за отец такой?! Ты всегда любил только своего ненаглядного Игорька, а меня...
Договорить мне дала еще одна пощечина, лицо родителя побледнело от ярости, превратившись в маску безумия. Он выпрямился, и его палец, дрожащий от бешенства, ткнулся в мое лицо, словно уличая в очередном грехе.
– О поверь, я был для тебя хорошим отцом. Ты должна была родиться сыном, а не беспутной девкой и скажи спасибо, что я содержал тебя все эти годы, а теперь, пошла вон. Сиди в своей убогой конуре и помни, ты теперь забота Ахмеда, его люди смотрят за тобой. Охрана! – взревел он, и двое громил тут же появились в дверном проёме, словно по волшебству, их лица были непроницаемы. – Убрать её! Немедленно! И чтобы ноги её здесь больше не было! Никогда!
Меня схватили за руки, грубо потащили прочь из кабинета. Я сопротивлялась, била ногами, пыталась вырваться, но их хватка была железной, неодолимой. Я царапалась, кусалась, пытаясь причинить хоть какой-то вред, хоть как-то выразить свою ярость.
– Ты не увезешь его, я мать по документам, у меня есть копия свидетельства... – прокричала я уже из коридора, но отец ответил.
– Можешь ей подтереться – усмехнулся он, выйдя в коридор – Все актовые записи о рождении моего наследника подчищены, дура. По документам, Алешка сын Игоря. Так что ты ничего не докажешь...
Этого не может быть. Он не мог, не мог такое провернуть. Оформить моего сына, как сына моего погибшего брата, это слишком даже для такого, как он...
– Алёша! – кричала я, разрывая голосовые связки, надеясь, что мой голос донесётся до сына, что он услышит и поймёт. – Алёшенька! Мама тебя любит! Мама вернётся! Мама не бросит! Я вернусь за тобой!
Но все тщетно. Безжалостные руки охранников тащили меня через весь дом, мимо равнодушных лиц прислуги, мимо этих роскошных, но таких холодных стен. Каждый шаг отзывался невыносимой болью, ведь он уводил меня от моего сына, от единственного света в моей жизни.
Меня вытащили из дома, не дав даже взглянуть на сыночка. Запихнули в тот же тонированный автомобиль, который привёз меня сюда. Дверь захлопнулась, отрезая от прошлого и будущего. Мы тронулись с места, оставляя позади этот проклятый дом, который теперь казался мне зловещей тюрьмой.
Всю дорогу до моего города я сидела, прижавшись к холодному стеклу, словно пытаясь слиться с ним, исчезнуть. Слёзы текли по щекам, обжигая кожу, но я механически вытирала их рукавом, давно окрашенным моей кровью, не желая показывать свою слабость даже самой себе.
Щека горела от пощёчин, и я приложила к ней ледяную ладонь, пытаясь унять пульсирующую боль. В зеркале заднего вида я увидела своё отражение: бледное лицо, заплаканные глаза, засохшая красная полоса, тянущаяся от носа ко рту и уже синеющий след на щеке – уродливый отпечаток отцовской жестокости, клеймо его безграничной власти и безумия.
И в этот момент, глядя на своё отражение, я поняла, что хватит сидеть сложа руки. Хватит быть жертвой. Мне больше нечего бояться, если он действительно увезёт Алёшку навсегда, безвозвратно. Мой отец перешёл все границы, раздавил последние крупицы моей надежды. И теперь мне нечего терять.
Я не знала, кто мог бы мне помочь. Отца боялись все, его влияние простиралось далеко, а его методы были беспощадны. А еще он имел большие деньги и связи во всех отраслях, как выяснилось.
Угрюмо наблюдая, как «пляшут» в окне машины вековые сосны, я поняла, что готова пойти на все, лишь бы Алешка был со мной. А значит, пора было столкнуться с прошлым лицом к лицу.
Пусть Андрей Тигровский и был уродом, но он был отцом родным Алёши.
Кажется сейчас он единственный, кто мог бы иметь хоть какое-то влияние, хоть какой-то ресурс, чтобы противостоять моему отцу.
Пусть поможет, в конце концов, я из-за него в таком отвратительном положении. Это он, в конечном счёте, был причиной всего. Он обязан мне помочь. Я найду его. И я заставлю его спасти нашего сына.
