Текст книги "Потрясающий мужчина. Книга 2"
Автор книги: Ева Геллер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)
71
Нет более идеального места, чем отель, чтобы покончить с собой. Если больше ничего нельзя изменить, нет ничего более идеального, чем самоубийство.
Или должна умереть Анжела. На прошлой неделе я прочла в одном иллюстрированном журнале: «Если бы у вас была возможность убить человека и никогда не быть пойманным, сделали бы вы это или нет?» На той неделе я непроизвольно подумала: нет. Теперь я была умнее: ДА. ДА. АНЖЕЛА.
Смогу ли я когда-нибудь забыть, что Бенедикт был готов бросить меня ради Анжелы? Он ведь не мог поступить иначе. Он оставляет меня не ради Анжелы, а только ради ребенка. Это высшая сила.
Анжела играла в лото на беременность. И выиграла. Бенедикт проиграл. Или нет? Нора, разумеется, сказала бы, что Анжела – лучшая партия, чем я. А что было бы, если бы и я была беременна от Бенедикта? Мне вдруг вспомнилась наша игра: я карточка лото с шестью правильно отгаданными цифрами, которую забыли сдать…
Тот, кого не любят, теряет свою значимость. Я перестала быть значимой. А чтобы вновь обрести значимость, нет более идеального пути, чем покончить жизнь самоубийством. После твоего самоубийства все скажут, что ты была необыкновенной личностью, которую не смогли оценить. После самоубийства ты вдруг становишься самой любимой подругой всех тех, кто при жизни не хотел иметь с тобой ничего общего.
Жизнь – это хороший роман, а хеппи-энды бывают только в плохих романах.
Вот если в конце все несчастны и все безнадежно, тогда это значительное произведение. И почему так по-мещански выглядит желание быть немного счастливой?
Если ничего больше нельзя изменить, нужно просто выброситься из окна или вскрыть себе вены. Все говорило за то, чтобы покончить с жизнью. Маргаритки на обоях были бы неплохим украшением на могиле.
Только один шаг. Только один надрез. Или горсть таблеток.
О жизнь, дерьмо, дерьмо…
72
Может, я не сделала этого из-за Руфуса: выбросись я из окна, у него были бы неприятности с моим трупом. Вскрой себе вены – ему пришлось бы отмывать кровь.
Утром в понедельник позвонила моя мать. Она не может поверить, ее словно обухом по голове ударили. Издалека донесся голос Аннабель – если я вернусь, она разрешит мне поиграть с Сольвейг. А Сольвейг закричала: «Я хочу звонить!» Отец передал, что позвонит позже.
Позвонив потом с работы, он рассказал, что дядя Георг в страшной ярости на Бенедикта, соблазнившего его единственную дочь, и не желает даже слышать об их свадьбе.
– Но это их дело, – сказал отец, будто меня это больше не касалось. Еще он считает, что лучше мне пока поработать в отеле у любезного господина Бергера. Работа – лучшее лекарство от тоски. – Нужно что-нибудь делать, и жизнь пойдет дальше.
Отец не понимал, как ужасно, если жизнь идет дальше, хотя мир должен был бы рухнуть после того, что произошло.
Автотелефон Бенедикта был неисправен, там все время было занято. Если я звонила домой, подходила только Нора. Я не хотела с ней разговаривать и бросала трубку. Если звонила Бенедикту на работу, подходила Анжела. Я опять бросала трубку. Один раз трубку снял господин Вельтье.
– Господина Виндриха нет, – сказал он. – Что ему передать? – Я попросила передать ему мой телефон и номер комнаты. Господин Вельтье все записал, делая вид, что не знает, кто я такая.
Бенедикт не позвонил.
Три бесконечных дня и три бесконечных ночи я пролежала возле телефона, кусая подушку и спрашивая себя: Бенедикт один сейчас в нашей постели или нет?
Руфус снабжал меня едой, хотя я ничего не хотела есть. Можно ли мисс Плейер пропылесосить в моей комнате? Нет.
Уже на вторую ночь у Анжелы дома был включен автоответчик.
– Хеллоу! – говорила Анжела своим бесстыжим голосом. – Мы сейчас не можем подойти. Вы застанете нас на работе в обычное время! – Дзинь. Все!
Я кусала подушку и спрашивала себя, как долго Бенедикт все это выдержит.
73
Через три дня мне стало невмоготу лежать у телефона. Я решила заняться уборкой. Руфус обращался со мной как с тяжелобольной. Действительно ли мне по силам убираться?
– Почему бы нет? Я ведь не ногу себе сломала.
Руфус спросил:
– А можно ли убираться со сломанной душой?
– Почему бы и нет? – Что бы я ни делала, я всего лишь ждала.
В пятницу ко мне зашла мисс Плейер. С увлажненным взором она сказала:
– Я принесла тебе мой запасной плейер. Тебе нужна музыка. Ты знаешь, где на полке лежат мои кассеты. Возьми, какую захочешь.
Мисс Плейер была права: с плейером легче выжить – не сжимается судорожно сердце, когда звонит телефон. А если поставить музыку громко-громко, она заглушит любую мысль.
Я работала как в тумане. Дел было невпроворот. На неделю у нас остановились десять женщин, которые собирались рекламировать вязальные машины. Неподалеку от отеля проходил учебный семинар для пропагандисток вязания на дому. Руфус сказал: ему жаль этих женщин, которым приходится платить много денег за обучение да еще покупать вязальную машину. И все это только для того, чтобы получить более чем сомнительную работу. Как-то я увидела утром, как они уходили все вместе: ни на одной не было ни свитера, ни джемпера машинной вязки; все как одна в джинсах, блузках и пиджаках. Повсюду были люди, по которым нельзя сказать, что они делают, что чувствуют. У всех – совершенно нормальный вид. Но сколько в отеле отчаявшихся душ!
Руфус не хотел брать с меня денег за одиннадцатую комнату. Все равно отель заполнен не полностью. Он вполне может принимать решения вместо госпожи Шнаппензип. В конце концов Руфус предложил, чтобы я платила столько же, сколько за комнату Мерседес. Я согласилась.
– Потом пересчитаешь месячную плату на дни, – сказала я.
– Пересчитать на дни? Это еще зачем?
– Речь идет только о нескольких днях, пока все не выяснится. Ты так не думаешь?
– Да, да, конечно. – Разглядывая свои сандалии, он произнес: – Что характерно, так это то, что чудеса происходят неожиданно.
Шла вторая неделя после катастрофы, когда во время умывания у меня разбился стаканчик для зубных щеток. Как и моя жизнь, он треснул посередине. Какая-то насмешка, но в тот же день я нашла правильную божью коровку всего с двумя точками.
Во всем виновата Анжела. Она дала толчок катастрофе, как это делают женщины с доисторических времен: легла в постель с чужим мужчиной.
В один из вечеров Руфус рассказал мне, что Таня еще несколько недель назад намекала на такой исход. Она все знала от Детлефа.
– Почему же вы мне ничего не сказали?
– Разве ты бы поверила? – Его бровь шевельнулась на лбу, выражая недоверие.
74
Я не выходила из отеля, боясь проворонить звонок Бенедикта.
И я не могла выйти из отеля, я боялась, что меня сразу задавит машина. У меня было ощущение, что я превратилась в пустое место, и ни один шофер не заметит меня.
Но один раз все же пришлось выйти: мне срочно понадобились тампоны. Я вошла в магазин, но продавщицы продолжали болтать, будто я была невидимкой. Я постояла, поздоровалась, кашлянула, никто не реагировал на мое присутствие. Так же незаметно, как пришла, я вышла. Теперь сомнений нет: я превратилась в пустое место.
Вся дрожа, я вернулась в отель. Руфус сам сходил и купил мне тампоны. Никогда еще мужчина не попадал из-за меня в такую щекотливую ситуацию.
75
Как дни превращались в недели, я не помнила. Каждый вечер Руфус спрашивал меня, не хочу ли я поесть наверху, в его квартире? Или внизу, на кухне? Или куда-нибудь пойти с ним? Нет, нет, нет. Пусть Руфус идет без меня. Он встречался то с Таней, то с Михаэлем, а иногда ходил к госпоже Шнаппензип. На последнем кулинарном занятии они с Таней делали клубничный торт, и он принес мне большой кусок. А еще кусок лукового пирога и привет от Вольфганга, Винфрида и Вольфрама.
Я хочу сидеть в холле, ведь в любой момент может прийти Бенедикт. К тому же, если по вечерам я сижу в холле, у меня такое ощущение, что я здесь гостья и останусь ненадолго. Пока все не уляжется.
Господин Хеддерих не возражал, если я сидела с ним у телевизора. Тогда ему не надо отвлекаться на постояльцев. Я выдавала ключи, проверяла регистрационные карточки. Ему остается только транспортировать на тележке багаж от машины к лифту. За это он почти всегда получает чаевые, на которые может позволить себе лишнюю кружку пива. Все остальное господина Хеддериха не интересует.
Однажды ко мне подошла госпожа Шнаппензип и сказала:
– Дорогая госпожа Фабер! Вы еще так молоды, а жизнь продолжается.
Все относительно. Скоро мне исполнится двадцать шесть, и моя жизнь уже закончена.
На третьей неделе строительная фирма Фабера прислала назад планы отеля. Дядя приложил к ним письмо: «Мы весьма сожалеем, что наша фирма не смогла быть вам полезной. По всем дальнейшим вопросам мы всегда в вашем распоряжении. Прилагаем для утверждения отчетности ваши чертежи. С дружеским приветом. Георг Фабер».
– Что значит, – поинтересовалась я у Руфуса, – «для утверждения отчетности»?
– Пишут так, да и все тут. Ничего не значит.
Все фотографии, сделанные мной для Бенедикта в качестве наглядного материала, тоже вернулись «для утверждения отчетности». Больше ничего. От Бенедикта ни слова.
Я чувствовала себя как дом, лишенный опоры. Да, Бенедикт лишил опоры и меня.
Через четыре недели после катастрофы пришла почта и для меня. Это была всего лишь распечатка с банковского счета. Старый адрес был перечеркнут, и сверху написано: «Теперь отель «Гармония». Почему «теперь», а не «временно»? Руфус предположил, что это ничего не значит – наверняка сверху надписал почтальон.
В распечатке я увидела, что следующая выплата Мерседес списана со счета пятнадцатого мая.
– Зачем ты за это платишь? – удивился Руфус.
Что за вопрос. Пока я плачу, могу в любой момент вернуться.
Вечером пришла Таня. Ей надо было что-то обсудить с Руфусом. Со мной она не желала ничего обсуждать. Только когда я впрямую заговорила с ней, она сказала, что Детлеф больше не говорил о Бенедикте. И добавила:
– Подумай лучше о деньгах, которые тебе еще предстоит получить от Виндриха.
– Каких деньгах? С чего ты взяла?
– Я помню, что ты рассказывала! Сколько он тебе должен?
Мне не хотелось думать об этом.
– Ты имеешь в виду половину от вырученных денег за наш старый «БМВ»? Но за это он подарил мне на Рождество половину нового. Может, я еще получу деньги за переезд, поскольку дядя все возместил ему. За покупки он мне, наверное, тоже кое-что должен… но, с другой стороны, Бенедикт всегда платил, когда мы куда-нибудь выходили…
– И почему женщины такие идиотки, когда речь заходит о деньгах! – в сердцах воскликнула Таня. – Моя профессия сделает меня женоненавистницей! Вчера опять одна секретарша, которая хотела взять кредит, чтобы внести залог за новую квартиру, плакалась мне в жилетку. Годами она жила нерасписанной со своим деятелем. А поскольку оба зарабатывали одинаково, то делили все расходы поровну. С его счета погашался кредит за квартиру и за машину, а она оплачивала электричество, телефон, страховки и продукты питания. Все четко подсчитывалось и выравнивалось. А теперь их отношениям пришел конец. В утешение ему остаются собственная квартира и машина. А ей – оплаченные счета от электроэнергии и телефон и продукты в холодильнике. Он распорядился своими деньгами с мужской сметкой, а она, как все женщины, осталась ни с чем, выбросив свои заработки на ветер. Мужчины не израсходуют деньги на сентиментальные глупости.
– Ну уж Бенедикт-то вернет мне деньги, – не очень уверенно сказала я.
– Чем дольше ты ждешь, тем меньше получишь. Старая кредиторская истина. Скажи и ты что-нибудь, Руфус.
– Лучше я воздержусь. Однако я тоже считаю, что Виола не должна платить за комнату его сестре.
– Ты еще и этой платишь? Если ты дашь «добро», я могу аннулировать поручение банку и даже отозвать выплату за этот месяц…
– Я хотела бы подождать, пока не объявится Бенедикт, – промямлила я.
– Если ты отменишь плату за комнату, то дашь ему, по крайней мере, повод объявиться. – С уверенностью, не допускавшей ни капли сомнения, Таня сказала: – Могу спорить, что тогда он даст о себе знать.
В общем, я попросила Таню аннулировать поручение банку и последний взнос.
– И пожалуйста, сделай мне еще одно одолжение, – добавила она, – расстанься, наконец, с этими дешевыми пластиковыми сережками.
– Серьги тут ни при чем.
– Очень даже при чем. Ты их продолжаешь носить, потому что не хочешь поверить, что все кончено.
– Сначала я должна узнать, почему кончено.
– Виола напоминает мне наивных исследователей динозавров, – вмешался Руфус. – Те тоже всегда хотят только узнать, почему вымерли динозавры.
– Ну и?.. – спросила Таня.
– А нужно задать вопрос: почему динозавры вообще так долго жили?
– Итак, Руфус, почему же они так долго жили?
– Потому что невероятно умели приспосабливаться. Ни один другой вид позвоночных не просуществовал так долго. Но все привязались к динозаврам и ищут у них какой-нибудь дефект, вместо того чтобы спросить: а что делали другие виды животных?
– Что делали другие виды животных? – опять спросила Таня.
– Они вымерли гораздо раньше. Когда пришла очередь динозавров, другие реликтовые животные и растения уже вымерли. Но это никого не интересует. Если вспомнить, что гомо сапиенс, у которого оказалось достаточно разума, чтобы развести огонь, не существует даже нуля целых двух десятых миллиона лет, а динозавры прожили сто сорок миллионов лет, то нужно признать: так долго, как динозавры, мы не продержимся.
– Очевидно, все существа с маленьким мозгом хорошо приспосабливаются, – предположила Таня.
– Во всяком случае, динозавры не виноваты в том, что вымерли.
– Извини, пожалуйста! – улыбнулась Таня. – Я понимаю, всегда найдется повод поговорить на любимую тему. Я тоже нахожу динозавров страшно интересными, но как это мы с сережек перескочили на твоих любимцев?
– А вот как. Вместо того, чтобы все время спрашивать, почему умерла их любовь, лучше бы Виола спросила, почему она вообще так долго просуществовала.
– Ну, это ясно! – воскликнула Таня. – В студенческие годы, пока речь шла только о любви и удовольствиях, все было в порядке. Потом климат поменялся, речь пошла о карьере и деньгах. Тут приспосабливаться стало сложнее. А тот, кто не может приспособиться, должен погибнуть.
– Непреложный закон эволюции, – сказал Руфус. – Я это учила как непреложный закон свободной рыночной торговли.
– Ты можешь хоть раз говорить о чем-нибудь другом, а не о деньгах? – нервно спросила я Таню. – Мне кажется правильным то, что говорит Руфус. Динозавры не были виноваты. На них вдруг обрушилась катастрофа…
– А ты можешь хоть раз думать о чем-нибудь другом, а не о любви? – перебила меня Таня. – И возвращаясь к твоим пластмассовым серьгам – верни их ему, пусть в обмен выплатит тебе стоимость половины автомобиля.
– Пойдем, – позвал Руфус Таню. – А по пути я объясню тебе, почему каждый динозавр – ящер, но не каждый ящер – динозавр.
– Для чего? – удивилась Таня.
– В благодарность за то, что ты растолковала мне разницу между ссудой и промежуточным кредитом.
Таня засмеялась.
Они отправились в бистро, где Руфусу предстояло познакомиться с Таниным ювелиром по имени Вернер. Таня не спросила, хочу ли я пойти вместе с ними. Я бы все равно не пошла. Я хотела побыть одна со своими мыслями.
76
Я лежала в постели надев наушники, а в плейере крутилась кассета Элвиса. Его песня «Отель, где разбиваются сердца» стала моей любимой.
Я слушала эту песню снова и снова. Я попыталась ее перевести. По-немецки она звучала глупо – во всяком случае, если переводить в правильном ритме. Но мне казалось, что Элвис написал ее для меня.
Я была очень одинока. Мне не хватало Бенедикта. Мое сердце сжималось от боли. И все, о чем пел Элвис, опять было правдой.
– Бенедикт принес в мою жизнь смысл, – громко сказала я. – Бенедикт лишил мою жизнь смысла: да будет имя Бенедикта…
Бенедикт! Бенедикт! Бенедикт!
Но после конца все начиналось сначала:
С тех пор как ты бросил меня…
Я так одинока…
77
Тридцать три ночи я была одна.
И вот, в час дня, Руфус позвал меня к телефону:
– Это он.
На меня напал паралич! Я не в силах сказать Руфусу, что предпочла бы поговорить из своей комнаты. Я так много раз представляла себе, как он позвонит, и вот я опять слышу его голос:
– Алло, Виола, ну как дела? Ты меня слышишь?
– Да.
– У тебя все в порядке? Ты меня слышишь?
– Да.
– Слушай, я вынужден побеспокоить тебя по одному неприятному вопросу. Нора волнуется, что у тебя остался ключ от дома. Пожалуйста, пойми меня правильно, не потому, что мы тебе не доверяем. Но она боится, что ты можешь потерять ключ и кто-нибудь чужой придет в дом. Она уже менять замок хочет, ты же ее знаешь.
– Да.
– И твои вещи остались. Я думаю, ты захочешь их забрать. Меди сказала мне, что ты перестала платить. Я считаю, это абсолютно правильно.
– Да.
– Слушай, я собрал все твои вещи. Я не хочу, чтобы ты в чем-то испытывала нужду. Я думаю, тебе лучше их перевезти в отель, чтобы все было под руками.
– Да.
– Я хочу сказать, спешки нет, но не могла бы ты забрать свои вещи в эти выходные, скажем, в субботу во второй половине дня? Я мог бы через фирму организовать небольшой фургон, будет недорого и с погрузкой помогут. Очень удобно.
– Да.
– Значит, договариваемся – эта суббота, три часа?
– Да.
– Прекрасно, я очень рад, – сказал Бенедикт, и у него вырвался смешок. Мне даже кажется, что он посылает мне по телефону воздушный поцелуй.
– Да. Я тоже рада.
– Это значит, что ты должна забрать свои вещи, – подвел итог Руфус.
Это значит, что я в субботу увижу Бенедикта. В тот же день я в мусорной корзинке обнаружила настоящий лаковый пакет от Тиффани! Руфус сказал, что там ночевал японец. Невероятно, чего только не выбрасывают люди! Теперь у меня есть даже пакет от Тиффани – ну разве это не добрый знак! Возьму его с собой в субботу, когда поеду к Бенедикту.
Жизнь вдруг опять обретает смысл.
78
И если это правда, что я последний раз увижу Бенедикта, он должен подарить мне эту ночь, эту последнюю ночь. И после этого я никогда не буду спать с мужчиной… Но в глубине души я знаю, что это будет не последний раз, эта ночь все изменит. И думаю только об одном:
«Одна лишь ночь с тобой,
вот о чем я молю…»
Когда я ехала на Мюнцбергштрассе, мое сердце колотилось так громко, что мне казалось – это слышал каждый в автобусе. Я выехала слишком рано и вылила на себя слишком много духов. Неважно, если даже Бенедикт и заметит, как тщательно я приготовилась к этому дню, к этой ночи. Он это и так знает.
Я купила себе черные джинсы в обтяжку (не в С&А!), розовые кроссовки и розовый свитер – маркий розовый цвет был, разумеется, не самым идеальным для переезда, но я хотела выглядеть радостно и беззаботно.
Машины Бенедикта не было видно. Я стала ждать перед домом. Вскоре после трех подъехал маленький грузовичок-фургон. Водитель выглядел как типичный грузчик. Здороваясь со мной, он почти раздавил мне руку и сказал:
– Я итальянец, я очень спешить.
– Я хочу подождать моего друга, господин Виндрих обязательно скоро приедет.
– Я начать. Я очень спешить. – Он позвонил.
Открылась дверь, и вышла Нора в новом темно-синем спортивном костюме. С лучезарной улыбкой она воскликнула:
– Как замечательно, что ты вовремя! Бенедикт передает самый сердечный привет, он страшно сожалеет, но у него сегодня очень, очень важная встреча. Он поручил мне быть очень, очень тактичной, поэтому я сейчас быстренько уйду. Поеду навестить Меди, чтобы не мешать вам. – Доверительно, как никогда раньше, она шепнула мне на ухо: – Бенедикт сказал мне, чтобы я оставалась лишь до тех пор, пока ты не убедишься, что все твои вещи на месте.
– Значит, его нет. – Все остальное меня не интересовало.
– Зато я с его помощью уже несколько недель назад упаковала все, что только можно.
В моей комнате повсюду, в том числе на кровати, стояли старые коробки с наклеенным перечнем содержимого. Они упаковали в них то, что было обозначено в списках. Вещи, принадлежавшие Бенедикту, были из списков вычеркнуты. Итальянец сразу же приступил к делу и понес мои стулья в машину.
Мой сервиз был аккуратно упакован, мои рюмки, столовые приборы, книги, рисовальные принадлежности, свитера, обувь, полотенца, постельное белье, мое нижнее белье – все было разложено по коробкам. При мысли, что Нора упаковывала мое белье, я содрогнулась.
– Бенедикт хочет, чтобы все было корректно. – В доказательство она открыла коробку с надписью «Кухонный хлам»: сверху лежала сушка для посуды, которую я купила. И рядом смятый, полупустой пакет с кофе.
Верхняя одежда еще висела в шкафу, некоторые громоздкие вещи тоже стояли там: швейная машинка, короб для белья, чемодан. Как мило, что Бенедикт не разрешил Норе упаковывать мою большую соломенную шляпу. Она бы ее точно смяла. Недоставало ящиков из-под люстры.
– Вы забыли мою люстру, ящики стоят на антресолях.
– Мне казалось, что люстру вы с Бенедиктом получили вместе?
– Мой отец сказал, что если у меня когда-нибудь будет собственный офис, люстра должна висеть там, – механически произнесла я и пошла вниз, в кладовку, за лестницей.
Кладовка была заперта. Я опять поднялась наверх и сказала Норе, не глядя на нее:
– Мне нужна лестница, чтобы разобрать люстру в комнате.
– Ни в коем случае не должно создаться впечатления, что Бенедикт так уж держится за люстру. Но Меди совершенно справедливо считает, что если снять основную часть люстры, которая уже висит в ее комнате, потолок будет испорчен дырками, которые ты там просверлила.
– Я не уйду из этого дома без моей люстры, – сказала я с такой решимостью, которая удивила меня саму.
Я позвала грузчика, мы принесли с ним три больших ящика с антресолей и поставили их у входа в комнату.
Нора пошла вниз и поставила лестницу около кухонной двери.
Мы с грузчиком вытащили кровать в коридор. Он хотел разобрать ее и упаковать в машину, но мне не нужна была эта кровать. Она была мне омерзительна. И пахла она как-то странно. Я ее вытащила, только чтобы поставить лестницу.
Мы сняли с грузчиком все хрустальные молнии и цепи и упаковали их отдельно, а потом он очень аккуратно снял ее с потолка.
– Я очень спешить, но очень осторожный, – сказал он.
Опять пришла Нора и обиженно сказала:
– Тогда я попросила бы, чтобы комната Меди осталась без дырок в потолке. Кроме того, Бенедикт был бы весьма обязан, если комната будет очищена от хлама. В последнее время он не мог здесь спать из-за тягостных воспоминаний.
– Он же теперь спит у Анжелы, – сказала я, будто меня это вовсе не касалось.
– Нет, он спит рядом, на маленькой кушетке. Это не может длиться вечно, к тому же нервы у него сейчас на пределе.
– Пусть бы спал у Анжелы, – проговорила я еще более равнодушным голосом.
Нора вдруг заговорила плаксивым голосом:
– Отец Анжелы говорит: пока Бенедикт не выяснит до конца свои отношения с тобой, он не разрешает ему бывать в их доме.
– Ну пусть спит с Анжелой здесь. Я оставляю ему нашу старую кровать.
– Отец Анжелы не позволяет! Он придирается к Бенедикту. Для мальчика эта ситуация – тяжелое испытание. В конце концов, он скоро станет отцом! А я бабушкой! – Нора ушла в свою спальню.
Я отвинтила от стены свою бирюзовую ширму. Собственно говоря, я собиралась оставить ее здесь, она была сделана для этой комнаты. Но сейчас я окончательно поняла: я была здесь нежеланна. Все, что я сделала, никому здесь не нужно. Не оставляя следов, я обязана исчезнуть из жизни Бенедикта. Все должно быть так, словно меня никогда не было.
Мне следовало о многом поразмыслить, но мой мозг был будто из жевательной резинки. В нем прокручивалась лишь одна бесконечная мысль: все кончено. Он больше не хочет меня. Я чувствовала себя погасшей. Дружелюбный грузчик заметил это. Он выхватил ширму у меня из рук:
– Слишком тяжелая для молодая женщина.
Опять появилась Нора:
– Повсюду дырки! Комната Меди испорчена!
– Я приду зашпаклюю дырки, – невозмутимо сказала я. – На антресолях остался мой хлам от ремонта.
– Ладно. – Нора перестала причитать. – Все равно Бенедикт собирается вскоре ремонтировать весь дом. Но как представительница интересов Меди я бы хотела попросить, чтобы ее комната была оставлена в таком же порядке, в каком она была. И такой же чистой. – Она кивнула в сторону коридора, где наготове стоял пылесос.
Подошел грузчик и демонстративно посмотрел на свои часы. Было уже почти четыре. Нора тоже взглянула на часы, вдруг изобразила улыбку святой великомученицы и пожала мне руку:
– Знаешь, я хотела бы расстаться мирно, поэтому ухожу к Меди. Ключ от дома спрячь, пожалуйста, под шапкой Бенедикта внизу, в гардеробе, а потом просто захлопни дверь. За то время, что меня не будет, ничего не случится. Ну тогда ладно, всего хорошего, привет тебе и от Меди, и от Бенедикта.
У меня даже не было сил кивнуть. Я не мигая смотрела ей вслед, пока внизу не захлопнулась дверь. Я тут же пошла в комнату Бенедикта, меня тянуло туда, но дверь была заперта. Все двери оказались закрыты на ключ.
Я чувствовала себя душевнобольной. Или мертвой.
Грузчик уже почти все стащил вниз. Чтобы стереть последние следы моего здешнего существования, нам оставалось только зашпатлевать отверстия. Я достала с антресолей шпатлевку, залезла на лестницу и начала механически, как робот, заделывать дырки.
Грузчик пришел с газетой и с укором сунул мне под нос крупные заголовки: «Даже папа римский болеет за них! Всевышний, подари нам чудо!!!»
– Вы понимать? – нетерпеливо спросил он.
Мое сознание было слишком затуманено, чтобы понять. Я спустилась с лестницы и прочитала написанное более мелким шрифтом: сегодня в семнадцать часов начинается футбольный матч года – Германия против Италии.
– Я итальянец, поэтому очень спешить.
Жалкий вид грузчика отвлек меня от собственных горестей.
– Этого я не знала.
Он схватился за голову:
– Только женщина ничего знать.
– Вы можете идти уже сейчас. Я одна заделаю дырки, а потом приеду на автобусе.
Я записала ему на газете адрес отеля и фамилию Руфуса. Узнав, что сможет посмотреть матч в отеле по большому телевизору, он успокоился.
– Я лучше сразу уходить, – обрадовался он и подхватил за один раз четыре последние полки и две коробки.
Я была довольна, что он ушел. С механическим хладнокровием я огляделась. Там, где я отвинчивала ширму, внизу отошли обои. Я хотела подклеить их, подсунув немножко шпатлевки, но тут на меня что-то нашло…
…Я потянула за конец обоев, и они отделились по всей ширине. Я без труда стянула весь кусок от пола до потолка и почувствовала себя героиней рекламного ролика про специфичный обойный клей. Все получалось именно так, как обещал господин Лакраоб. Из-под обоев показалась пыльно-зеленоватая краска мадам Мерседес. Она не пострадала и выглядела такой же убогой, как и в прошлом году. За полчаса я содрала обои во всей комнате. Какой нелепый контраст: грязные, запущенные стены и красивый, отливающий благородной бирюзой пол. Я опять отправилась на антресоли. В одной из коробок стояли начатые банки с лаком, оставшиеся после ремонта. Там же хранились доисторические банки мадам Мерседес, из которых она брала лак, чтобы покрасить края своих фанерок. Коробка была чересчур тяжелой. Мне пришлось выгрузить половину и дважды карабкаться на антресоли. Пол под линолеумом мадам Мерседес был коричневым, но коричневого лака тут не было. Никаких проблем – нет ничего проще, чем получить коричневый цвет. Отверткой я открыла банки одну за другой. Сначала еще наполовину полную десятилитровую банку белого лака, потом серый лак и черный, оставшиеся от комнаты Бенедикта. Бирюзовый – от моей. Светло-красным матовым лаком я когда-то рисовала сердце для Бенедикта. Из остатков запасов мадам Мерседес я выбрала кроваво-красный, подсолнуховый желтый, шагаловский лиловый и ядовито-зеленый. Проколов отверткой застывшую на поверхности пленку, я обнаружила внутри вполне пригодный лак. Потом опрокинула банку за банкой в большую с белым лаком, растирая кисточкой засохшие куски. Белый лак постепенно окрашивался в серый, темно-серый, серовато-красный, серовато-коричневый… Я мешала и мешала. Старые лаки поддавались с трудом. Я отыскала бутылку универсального разбавителя, вылила ее туда же, и дело пошло лучше. Поверхность лака начала отслаиваться, появились хлопья. Да, вот что получается, если смешать глянцевый лак с матовым. И кто знает, какого сорта были доисторические краски мадам Мерседес? Да уж, если пытаться совместить несочетаемые вещи, возникают неприятности, подумала я. Я чувствовала себя ведьмой, готовящей свое зелье, и с интересом наблюдала, как твердые частицы лака распускались в моей адской смеси. Я добавила туда еще бутылку растворителя – лак буквально вспенился хлопьями. Как интересно, банка стала на ощупь горячей – или морилка попала мне под ногти? Плевать! Я взяла в руки банку и вылила тонкую струйку серо-коричневого, плохо растворившегося лака, напоминающего жидкий шоколад, на первую половицу у окна. И на батарею тоже. На вторую половицу мне удалось вылить почти равномерную волнистую полосу. Я с любопытством смотрела на пузыри, в большом количестве образовавшиеся на полу, когда растворялся бирюзовый лак. Растворитель был действительно качественный. Не менее красиво смотрелись и затвердевшие комочки между ними, напоминавшие дорогой пористый шоколад. А чего стоили случайно возникавшие желтые, синие, розовые, черные разводы! Еще красивее были узоры от подошв моих кроссовок, шаг за шагом печатавших коричневые кружочки.
Однако запах становился угрожающим. Я открыла окно, глубоко вздохнула и вдруг услышала со всех сторон вырвавшийся будто из одной глотки вопль:
– О-о-о-о-о-о-а-а-а-а-а-а!!!
Сначала я подумала, что у меня галлюцинации, но потом поняла: немцы забили гол. Чудо! Всего лишь двадцать минут шестого, еще многое могло произойти. Но моя голова была занята более важными мыслями.
Когда я впервые переступила порог этой комнаты, стекла были такие грязные, что свет казался тусклым – как вновь добиться такого эффекта? Я обдумывала месть с холодным сердцем профессионала. Просмотрев еще раз все лаки в коробке, я обнаружила бесцветный лак, которым для прочности сверху покрывала пол. Серо-коричневый лак на моей кисти идеально смешался с прозрачным и дал мутный желтовато-серый цвет. Я быстро нанесла его на оконные стекла с обеих сторон и закрыла окно, чтобы проверить эффект: то, что надо! Словно эти окна не мыли ни разу в жизни. Вот будет дьявольская работа – соскребать со стекол лак, спокойно подумала я. Теперь, при тусклом свете, я четко представила себе комнату, какой она тогда выглядела…
Я снова забралась на антресоли. В углу стояла коробка, в которую я упаковала репродукции Мерседес. С первого раза я нашла то, что искала – завернутое в трагический репортаж об обрушившемся с моста горящем автобусе…
