Текст книги "Потрясающий мужчина. Книга 2"
Автор книги: Ева Геллер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
88
– Новость дня – Таня сообщила, что она рассталась с Вернером! – заявил мне через два дня Руфус. – Она неделю как вернулась из отпуска, но не звонила, потому что было много важных дел.
– Почему они расстались? – удивилась я.
– Она не хотела говорить по телефону, потому что звонила из банка.
– Она очень подавлена?
– Голос звучал радостно. Она предложила встретиться сегодня вечером в одном ресторане на свежем воздухе. Надеюсь, ты пойдешь?
– Если я вам не помешаю, – сказала я и подумала: если Таня сама ушла от Вернера, почему ей должно быть плохо? Таня всегда знает, что делает. Может, у нее уже следующий мужчина на крючке?
Пока у рабочих был обеденный перерыв, я перерыла свой гардероб в поисках чего-то подходящего для выхода в ресторан. Мне страшно надоело таскать грязные джинсы и майки. Единственно подходящим для этого случая было позапрошлогоднее платье из ярко-красной вискозы, как обычно купленное в C&A. Уродливый пояс – небрежно пристроченную на пластиковую полоску ткань – я выбросила там же, а без него платье выглядело словно сшитое на заказ. В наше первое лето с Бенедиктом я его часто надевала, а в прошлом году – только раз, когда мы с Бенедиктом ходили в пиццерию. К платью у меня были красные матерчатые босоножки с тонким ремешком на пятке и на высоком тонком каблуке, еще не вышедшим из моды. Платье и туфли оказались более живучими, чем большая любовь в моей жизни.
В голове мелькнула мысль: денег я сейчас зарабатываю достаточно, чтобы купить себе что-нибудь новенькое, зато времени на это у меня нет. Так, впрочем, лучше. Я хотела как можно больше отложить на свое неопределенное будущее. Чтобы освежить платье, я решила надеть свое разбитое сердце. Золото великолепно смотрелось на красном, но вечером, уже заперев комнату, все же вернулась и сняла медальон. Мне показалось как-то нетактично надеть на встречу с Таней разбитое сердце, сделанное ювелиром, от которого Таня ушла.
Когда я, вся в красном, спустилась в фойе, Руфус признался, что поначалу не узнал меня. Он произнес это так серьезно, что я спросила себя, как же выгляжу обычно. Подумав, решила, что это вполне возможно: ведь обычно я являюсь в виде серой уборщицы или заляпанного краской пугала для рабочих.
Таня уже ждала нас в ресторане. Она сидела одна в дальнем углу, приветливо махая нам. Не похоже было, что она только что пережила любовную драму. В ушах висели бриллиантовые серьги Вернера.
После обычных приветствий типа «Ну и загорела же ты!» и «Какая была погода?» и после того, как мы заказали себе пива, Руфус без обиняков спросил ее:
– Дорогая Таня, расскажи нам, почему ты рассталась с Вернером?
– Сексуальная несовместимость, – моментально выдала Таня.
– Что это значит?
– Это деликатная тема, – засмеялась Таня, – хотя довольно часто встречающаяся. У меня нет никаких извращенных наклонностей, и у Вернера, к счастью, тоже, но, скажем так: в сексуальном плане он слишком искусственный для меня. Чересчур много выкрутасов, чересчур много инсценировок. Словом, любит много экшен.
Руфус погрузился в размышления. Потом сказал:
– А ты не думаешь, что иногда можно идти на компромиссы? Ради любви?
Таня не идет на компромиссы, подумала я, Тане подавай только идеального мужчину.
– Разумеется, я придерживаюсь мнения, что в любом партнерстве нужно часто идти на компромиссы, – воскликнула, к моему удивлению, Таня, – но сексуальную несовместимость я считаю проблемой, которая со временем не становится легче, а только усугубляется. Если в сексе партнеры не подходят друг другу, компромиссы приведут лишь к разочарованиям.
– Как на это реагировал Вернер? – спросила я. Я всегда идентифицировала себя с брошенными.
– Мы весьма дружелюбно простились с мыслью о совместном будущем. Вернер – непоколебимый оптимист. Включая ярко выраженную склонность к изменам, в отпуске я это явственно почувствовала. И если с таким мужчиной с самого начала иметь сексуальные проблемы, можно с секундомером ждать, когда он пойдет налево. А этого я бы не потерпела.
– Но серьги его ты сохранила, – заметила я.
– Разумеется, я их сохраню. Или, может, ты думаешь, что я их получила в подарок?
– Ты сама сказала, что они от Вернера.
– Конечно, они от Вернера, но, само собой разумеется, я их оплатила. Вернер – щедрый человек, но не может после двух недель знакомства дарить мне дорогие серьги. Такое бывает только в дешевых романах и в телерекламе. Ювелир не может раздаривать свои украшения. Так же, как я не могу дарить акции, только потому что работаю в банке.
– Я тоже думал, что он тебе их подарил, – сказал Руфус.
– Даже если бы я получила их в подарок, мне бы не пришло в голову возвращать их назад. Ибо до того момента, как мужчина что-то дарит, он сам получает предостаточно. Ничто не оплачено так дорого, как украшение, полученное в подарок от мужчины.
Она обратилась ко мне:
– Ты, наконец, подсчитала, сколько стоили твои сережки с фиалками?
Я промолчала.
К счастью, тут Руфус произнес:
– Тогда выпьем за нового!
– Виола его уже знает, – улыбнулась Таня. – Он скоро подойдет.
– Кто? – У меня захолонуло сердце. Кого я знала? Бенедикта?! Нет, этого не может быть. Руфус! Нет. Кто-нибудь с курсов? Кто же это?
– Я даю своему старому другу Детлефу новый шанс, – не стала испытывать нашего терпения Таня.
– Ах, Детлеф! – протянул Руфус.
– Обратно к Детлефу? – Я была удивлена не меньше Руфуса.
– Почему бы и нет? У него есть неоспоримые преимущества. Что он и доказал какое-то время назад. И почему я должна вечно искать? Мне уже не восемнадцать, и я не так наивна, чтобы полагать, будто каждый новый сексуальный опыт станет большой страстью. При тщательном анализе рынка все чаще приходишь к выводу, что лучше старого ничего и не найдешь.
– Но вы же постоянно ссорились!
– За восемь месяцев, что мы прожили порознь, славный Детлеф кое-чему научился. К примеру, убирать за собой вещи. И он понял, сколько стоит жизнь в одиночку.
– Ну да, вы ведь вечно ругались из-за денег, – вспомнил Руфус.
– Вот именно. Но существует старое испытанное средство против скупого партнера – выйти за него замуж. Он между делом учится, что совместная жизнь означает и совместные деньги. Скупость – проблема, которая легко решается браком.
– Ты хочешь выйти замуж? – не поверила я своим ушам. – Из-за этого?
– Гораздо разумней выйти замуж за скупердяя, чем жить нерасписанной со щедрым мужчиной, – произнесла Таня и коварно улыбнулась. – Щедрые мужчины щедро тратят свои деньги только на себя.
– Ах, вот как, – проговорил Руфус, – а есть еще что-нибудь, что бы говорило в пользу Детлефа, если будет позволено спросить?
– Кое-что – да. Во-первых, я неравнодушна к архитекторам. Архитектор приятнее, чем банкир. Это был бы перебор. Ювелир бы мне подошел, но ничего не вышло.
– То есть лучше прижимистый архитектор, чем сексуально непереносимый ювелир, – подытожил Руфус.
– Какой-нибудь дефект есть у каждого, – сказала Таня. – К тому же, нельзя забывать, что скупердяи имеют и хорошую сторону: это единственный сорт мужчин, которые действительно целиком за то, чтобы женщины работали. Пусть даже из чистого страха, что иначе им придется за все платить самим. Детлеф не прожужжит мне все уши, требуя, чтобы я сделала короткую паузу в своей профессии на десять – двадцать лет для выращивания детей. Тут уж, в крайнем случае, придется искать решение, устраивающее обоих. В противном варианте я отказываюсь вносить свой вклад в дело перенаселения планеты.
– Твое планирование жизни по принципу сведения к минимуму факторов риска просто замечательно, – отозвался Руфус.
– Я же не дура, чтобы рисковать в таком вопросе, как выбор мужа. Как известно, обмен именно этого товара сопряжен с большими затратами времени и средств. Но если говорить серьезно, Детлеф не такой уж и скупой. Он просто, как и все мужчины, пытается получить как можно больше задаром. И чем больше они получают бесплатно, тем больше требуют.
– И как относится Детлеф к твоим брачным планам? – Не может быть, чтобы в Таниных мечтах не было никакой загвоздки.
– Детлефу самому пришла в голову эта мысль. Он теперь знает, чего не может себе позволить без меня. Но в этом году мы расписываться не будем. Может, в будущем мае. Я бы хотела совершить большое свадебное путешествие. Руфус засмеялся:
– Милая Таня, ты, как всегда, сделаешь все по-своему.
– Я все еще не могу поверить, что ты возвращаешься к Детлефу. – Я и в самом деле была растеряна.
Таня произнесла абсолютно невозмутимо:
– Если бы женщины больше пеклись о своих интересах, им бы не приходилось так много жаловаться на мужчин. Это мое убеждение. И поэтому я могу выйти замуж за Детлефа. – Она вдруг махнула рукой в сторону входа. В ресторан вошел Детлеф. – Что я еще хотела быстренько сказать, – заговорщицки зашептала она, – глупо, когда женщины бесконечно сетуют на мужчин: мы должны научиться работать с имеющимся в наличии материалом.
Имеющийся материал и Таня поздоровались, как счастливые влюбленные.
Мне Детлеф сказал:
– Рад тебя опять видеть, – и тут же углубился в бесконечную дискуссию о возможностях и стоимости реконструкции крыши в отеле с Руфусом, которого знал только по Таниным рассказам. Бенедикта и Анжелу он не помянул ни единым словом. Я знала, что это значило: ничего не изменилось. Да и что могло измениться?
– Как тебе счастливая парочка? – спросил Руфус на обратном пути.
– Довольно убедительно.
Хотя все было чересчур уж рационально, чтобы претендовать на настоящую любовь. Или настоящая любовь была временно вытеснена на второй план? В чем вообще разница между настоящей любовью и расчетом? Для Детлефа оказался возможным путь назад. Но Детлеф не стал за это время отцом будущего ребенка другой женщины. Я лишь сказала:
– Имеющийся в наличии материал бывает разного качества.
89
Сентябрьский номер «Метрополя» с нашим объявлением еще не появился в киосках, а в фойе уже стоял мужчина, который мог быть только художником. От кепки до кроссовок он был одет во что-то ядовито-красное, с голубой прядью в волосах и с немыслимо грязными ногтями. Он выписывает «Метрополь» и поэтому получает его на несколько дней раньше, чем вся остальная публика, объяснил он и положил на пол папку невероятных размеров. В ней оказалась пачка листов, испещренных длинными и короткими штрихами красного, синего и желтого цвета. Перекладывая лист за листом, он не смотрел на меня, а как завороженный любовался своими работами. Мне они понравились гораздо меньше, чем самому автору.
Показав все листы, он сказал:
– Это только на бумаге. Вы можете получить их в акриле на холсте. Тогда мой стандартный формат четыре метра на два с половиной или продольный – до восьми метров, – он оглядел холл, – сюда войдет.
Я не знала, что сказать, поэтому выразилась осторожно:
– Картины говорят мне не очень много.
– Они вообще ничего не говорят! Это живопись, чистая живопись, и ничего более! – с пафосом воскликнул ядовито-красный художник. – Почему картины должны что-то говорить?! Это же не радиопьесы!
– Я просто думала…
– Абсолютно не могут думать люди, способные только повторять чушь, что картины должны о чем-то говорить! – Он сложил листы обратно в папку, развернулся и пошел. В дверях еще раз обернулся. – Повесьте себе на стенку попугая, он вам что-нибудь скажет.
Начало было не слишком обнадеживающим. Ну, да хуже уже не будет, подумала я.
После полудня – я как раз была занята драпировкой штор на третьем этаже – пришел Руфус.
– Внизу ждет следующая художница.
Там стояла девочка-замухрышка с невзрачной папочкой. Она сказала:
– Меня зовут Михаэла. У меня годовалый сын, мое хобби – рисование и чтение. Я хотела бы принять участие в выставке.
Она дрожащей рукой протянула мне листочки, вырванные из школьного альбома для рисования, с расплывшимися коричневыми, серыми и оливковыми кляксами. Пока я просматривала волнообразные странички, она засунула указательный палец в рот и с испугом посматривала на меня.
Я автоматически обратилась к ней на «ты»:
– Ты можешь мне сказать, что означают твои картины? Что ты хотела этим выразить?
Она вынула палец изо рта.
– Я очень импульсивный человек и хотела выразить в картинах свои чувства.
– Не уверена, – ответила я, – что эти чувства годятся для гостиничного холла.
– Я тоже, – грустно сказала она. – Я только подумала, что, может, буду изучать искусство, когда сын немножко подрастет. А я читала, что в академию искусств надо сдавать приемный экзамен. И, может, они скорее взяли бы меня, если б у меня уже была выставка.
– Я думаю, если твоему сыну всего год, у тебя в запасе еще много времени.
– Я тоже так считаю, – проговорила она и встала. – Но мне доставило большое удовольствие посетить вас.
– Мне тоже доставило большое удовольствие посмотреть твои картины, – сказала я. Мне было ее жалко.
Что будет дальше? Три дня никаких художников/ниц не появлялось. Зато пришел фургон от «Хагена и фон Мюллера» – с креслами и дорожкой.
Когда я развернула перед Руфусом кусок дорожки, он разразился почти таким же потоком восторженных восклицаний, как госпожа Шнаппензип.
– Когда Бербель увидит ковер, она придет в неописуемый восторг, – воскликнул он.
Рабочие тоже столпились вокруг дорожки, одобрительно кивая головами, и один маляр, большой хвастун, переводя взгляд с дорожки на стены и потолок, важно изрек:
– Это я, пожалуй, использовал бы даже в своей квартире.
Потом рабочие с удивлением установили, что дорожка прибыла точно нарезанными кусками, и хотели ее тут же уложить. Я сказала «нет», и все было обратно свернуто. Пока тут разгуливают мастера в грязных башмаках, на полу останется синтетическая пленка.
В фойе я на один вечер сняла пленку, чтобы полюбоваться обитыми под терраццо креслами на мозаичном полу. Они выглядели лучше, чем я могла мечтать. Поскольку кресла занимали слишком много места, чтобы их куда-нибудь спрятать, они остались в фойе, накрытые двойным слоем пленки. Господин Хеддерих тем не менее нашел их такими удобными, что решил в будущем красить свои стулья здесь.
Кресла с простынями из декорации пьесы «Закрыто на ремонт» очутились в контейнере для строительного мусора.
По мере приближения к совершенству становилось все яснее, что без картин в фойе никак не обойтись.
В четверг журнал поступил в киоски, но к нам не пришел ни один художник.
В девять вечера – я как раз собиралась принять душ – в мою комнату позвонил господин Хеддерих. Сначала он похвастался, что уже приступил к лакировке последних стульев. Потом сообщил мне то, что я и так знала: по словам Руфуса, я ответственная за выставку. И наконец, новость: кто-то пришел.
Окрыленная, я помчалась вниз. Я узнала ее сразу, хотя забыла имя: это была мать Лары-Джой вместе с Ларой-Джой. Девочка стояла рядом с матерью, сопли опять текли у нее из носа, но она не пыталась размазывать их по стенке. Воистину милый ребенок.
Мать Лары-Джой сказала:
– Я мать-одиночка, поэтому у меня не было времени прийти раньше.
Очевидно, она меня вообще не узнала, поэтому я тоже сделала вид, что не помню ее.
– Не страшно, – сказала я.
У нее не было папки, а лишь свернутые в трубочку большие листы дорогой бумаги для акварелей, на каждом из которых не было ничего, кроме пестрых отпечатков рук, подобных тем, что висели в ее квартире. Большие и маленькие ладони, явно Лары-Джой и ее мамы.
– Как ты думаешь, сколько можно получить за эти картины? – деловито спросила она.
Она что, всерьез думала, что кто-то захочет платить за это деньги?!
– Трудно сказать. К тому же, вещи нужно вставить в рамки, а у нас их нет.
Она бросила взгляд на мраморные стены. – Картины можно приклеить скотчем на стены, будет очень весело.
– Здесь не приклеивают отпечатки рук на стены.
– А чего ты такая агрессивная? – укоризненно спросила мать Лары-Джой. – Я тебя откуда-то знаю. У тебя нет детей.
– Дети здесь ни при чем.
– Так говорят все, у кого нет детей, – произнесла она оскорбленным тоном и положила руку дочке на голову, будто та нуждалась в защите. – Можем мы здесь хотя бы воспользоваться туалетом?
Я показала ей дорогу.
Вернувшись через четверть часа, она не сказала «до свидания». К счастью.
– Я представлял это себе иначе, – вздохнул Руфус, когда я рассказала ему об отпечатках рук.
– Теперь предложения могут быть только лучше, – сказала я, все еще не теряя оптимизма.
В последнюю пятницу августа рабочие управились с верхними этажами и приступили к столовой. Вся мебель, хранящаяся здесь, была окончательно расставлена по комнатам.
Отлакированные господином Хеддерихом стулья, к каждому из которых мисс Плейер четырьмя красивыми ленточками привязала по зелено-бело-розовой полосатой подушке, были временно снесены в первую комнату. Мой бывший кабинет с хризантемами тоже превратился после ремонта в номер в зеленых, белых и розовых тонах, с двумя удивительно благородными и мягкими после перетяжки креслами.
Зеленый, белый, розовый и чуточку золотого – в этой цветовой гамме будет оформлена столовая, которая вечерами станет комнатой для отдыха. Три стены должны быть окрашены в розовый, слегка дымчатый цвет – так же, как коридор. Стена с окнами во двор будет оклеена обоями в бело-зеленую полоску. Мне потребовалось немало времени, чтобы побороть себя и сделать одну стену по-другому. Но зелень обоев на стене с окнами сольется с зеленью деревьев и растений в кадках, которые в один прекрасный день встанут на террасе под окнами, и это помещение будет казаться намного просторнее и светлее.
Немного золота присутствует на бордюре обоев, в мотиве с зелеными лавровыми листьями и золотыми птичками. Над бордюром по периметру идет кромка из лепнины, под которой, так же как и в фойе, будут замаскированы источники света. Дополнительно к ним на половине высоты будут повешены бра. Для вечернего общения не нужен яркий свет. Как и лампы в коридорах, их вмонтируют в розетки из лепнины. Бра представляют собой напоминающие цветок плафоны из матового стекла с золотой рифленой кнопкой в центре. Еще капелька золота. Бра первоначально были очень дешевыми ночниками из универмага. В этом качестве они выглядели довольно нелепо, абажур явно не подходил к основанию. А вот один абажур с золотой кнопкой на розетке из лепнины уже выглядит как стилизованная маргаритка. Вечерами повсюду засияют маргаритки. Два электрика убрали проводку под штукатурку, маляр начал красить потолок, два других выщелачивали выцветшие голубые розочки на бежевато-зеленоватом фоне стены. После обеда я поинтересовалась, когда исчезнет отвратительная охряно-желтая складная дверь между столовой и соседней залой, обитая искусственной кожей. Маляр ответил мне, что она никуда не исчезнет. Якобы я сама сказала, что дверь должна остаться. Не может быть! Во всяком случае, перегородку надо убрать. Мне и в голову не могло прийти, что кто-то решится оставить это искусственное чудовище!
– На что вам такое большое помещение? – ворчливо спросил раздосадованный маляр.
– Здесь нужно большое помещение, – ответила я и вышла из столовой, не вдаваясь в дальнейшие дискуссии.
У входа стоял Руфус с мужчиной в скромной рубашке с короткими рукавами.
Руфус сказал:
– Вот идет госпожа Фабер, это она занимается выставкой.
Мужчина сразу подошел ко мне.
– Вам очень повезло, что я наткнулся на ваше объявление, – сказал он. У него с собой была стопка картин на холстах, скреплена вместе переносным ремнем с ручкой. Одним рывком он раскрыл свой ремень и поставил картины к стене, рассказывая при этом: – Я вообще-то не художник, пока еще нет. Это еще впереди. В данное время я служащий одного финансового управления. Моя подруга дважды в неделю ходит заниматься спортом, а я в это время присматриваю за нашей дочкой. Вот я и начал открывать для себя живопись.
Картин было шесть, каждая примерно пятьдесят сантиметров в ширину и семьдесят пять в высоту. На каждой была изображена большая овалообразная роза. На каждом овале две напоминающие размазанный жидкий кисель синие кляксы и темно-розовая линия, изогнутая то вверх, то вниз, а то и прямая. Краска была наложена сантиметровым слоем. Картины маслом, заключенные в широкие сосновые рамки, грубые, как поленья для камина. Нет, спасибо!
Он отступил на два шага, упер руку в бок, прищурил глаз и произнес:
– Повезло вам! Потрясающая цветовая комбинация. Будто создана для ваших стен!
– Что это? – полюбопытствовала я.
– Это сердце. В мотиве «Грусть» я нарисовал его черным. Это у меня спонтанно происходит, я никогда заранее не знаю, какую краску я творчески использую.
– Я вижу одну проблему, – сказала я, – кто это купит?
– Такая живопись вызывает огромный интерес! И мой стиль такой современный, что вы можете поставить мои картины с ног на голову, как это делает этот знаменитый художник – как его там? – и они моментально станут стоить сотни тысяч. – Ловкими движениями он поставил все картины с ног на голову. Потом опять отступил на несколько шагов назад, уперев руку в бок и прищурив глаз. – Вверх ногами они принесут мне вдесятеро больше. И выглядит это тоже неплохо.
Я не могла не согласиться, хуже это не выглядело.
– Я запрошу за картину от восьми до пятнадцати тысяч. Тут не нужно теряться, иначе люди просто не поймут, что это истинное искусство. Рамы стоят отдельно.
Картина под названием «Грусть» соскользнула, упала плашмя на пол. Пока я ее поднимала, засадила себе занозу от плохо обработанной древесины.
– Сколько вы заплатите мне за выставку? – Кажется, он хотел узнать только это.
– Мы вообще ничего не платим. Мы даем художникам возможность выставить свои работы. И если кто-то захочет купить картину, мы продадим ее по цене, названной художником, без комиссионных.
– Как это за выставку вы ничего не платите? – удивился творец детских чувств на холсте.
– Не платим, – подтвердила я.
– Но ведь я предоставляю в ваше распоряжение оригиналы. О'кей, если кто-нибудь купил картину, я могу сделать копию. Это мне быстро, чик-чик, но за выставку я должен получить деньги. Я же не могу работать бесплатно, этим я нарушаю закон.
– Мы не можем платить вам за то, что вы хотите выставить здесь свои картины.
– Тогда грош цена вашей лавочке. Вам придется поискать себе кого-нибудь другого. А со мной такой номер не пройдет!
Он упаковал свои картины и ушел.
Руфус, все это время молча просидевший в кресле, сказал: – Я представлял себе это как-то проще.
– Эти художники тоже представляли себе искусство проще. – Легче нам от этого не стало. Нас спасал лишь наш оптимизм.
В семь вечера, когда мы с Руфусом ужинали на кухне, в дверь энергично позвонили. Это был мужчина в черной рубашке, поэтому мы сразу предположили, что художник. Я пошла к двери.
– Если вы принесли картины для выставки, вы можете показать их мне.
– Начальника нет?
– За это отвечаю я. – Его лицо не оставляло никаких сомнений, что разговаривать со мной в его планы не входит. Но в общении с рабочими я давно научилась не обращать внимания, желает ли кто-нибудь вести переговоры с женщиной и считает это ниже своего достоинства. Поэтому решительно произнесла: – Покажите мне, что вы принесли.
– У вас есть, по крайней мере, молоток и гвозди?
– Для чего?
– Чтобы я мог повесить свои работы. Я ведь должен оценить, как они будут смотреться.
– Прежде чем забивать гвозди в стены, я бы хотела сначала посмотреть ваши картины.
Читалось в его взгляде презрение или сострадание? Мне было все равно. Он вышел и вернулся с четырьмя холстами, каждый размером с дверь. К мраморным стенам он их не пожелал ставить, а выбрал в качестве фона свежеокрашенный лифт. Я не возражала, краска уже просохла.
Он поставил все картины задом наперед, потом повернул первую. Я увидела огороженный колючей проволокой загон: ужасно высокие, загнутые внутрь проволочные заграждения, как в концлагере, внутри заключенное стадо медведей панда, грустно сидящих на земле и держащих в своих коротких передних лапах увядшие бамбуковые побеги. В колючей проволоке запутался белый голубь с увядшей веточкой в клюве. Кровь голубя капает с одного проволочного заграждения на другое и рельефно нанизывается на колючки. Внизу изображена изломанная подпись, побольше, чем голубь. Имя художника – Бернхард Шранк, или что-то в этом роде.
На второй картине изображены фабричные трубы, из которых валит серо-желтый дым. На переднем плане стоит убогий столик, на нем – ваза с серо-желтыми подсолнухами, а под столиком лежит, предположительно мертвый, голубь мира.
На третьей картине – атомный гриб, взрывающийся над пальмовым островом. На берегу лежат две женщины с растопыренными ногами и темно-коричневой черточкой между ног – что-то вроде молнии. Рядом стоит мужчина, дымящий сигарой, а дым похож на атомный гриб. Вместо лица у мужчины – задница.
Четвертая картина изображает демонстрацию, которая, очевидно, проходит через район борделей. Слева и справа дома, из окон свешиваются голые женщины с толстыми грудями и грубо размалеванными лицами и смотрят на шествие демонстрантов с лицами-задницами. Демонстранты несут транспаранты, на которых любовно выведено кисточкой: «Иностранцы, вон!», «Сдохни, жид!» и кое-что похуже. И не меньше десятка точно изображенных знамен со свастикой.
– Нет, – решительно произнесла я, – эти картины сюда не подходят.
– Еще как подходят. Это именно тот фон, который нужен для моих полотен.
– Нет, я не желаю их иметь здесь.
– Вы имеете что-то против иностранцев, так? Вас это смущает, потому что вы сама – замаскированная фашистка.
– Нет, я ничего не имею против иностранцев. Отель кормится в основном за счет иностранцев, и поэтому я не хочу здесь таких картин. Представьте себе, вы сами за границей, в отеле, и вдруг видите такие…
Он с отвращением перебил меня:
– Тебе приятнее были бы благополучные картинки с цветочками да ангелочками. Какая-нибудь бабская пошлость! – Он брезгливо показал на стены, на которых не будут висеть его картины. – Все это сплошь декадентское говно.
Из кухни вышел Руфус. Он явно слышал все, что наговорил этот тип.
– Добрый вечер, – поздоровался Руфус.
– Это и есть начальник, – объяснила я гостю, а потом обратилась к Руфусу: – Я считаю, это сюда не подходит.
Художник перестал замечать меня.
– Очень приятно, – сказал он Руфусу, представился, пожал ему руку и вновь продемонстрировал свои картины.
– Я ничего не понимаю в искусстве, – сказал Руфус и показал на картину с грустными бамбуковыми медведями в концлагере, – но если бы один из ваших медведей когда-нибудь поднялся, то сразу упал бы и ударился мордой.
– Почему это?
– Пожалуйста, не подумайте, что я имею что-то против панд, но такие медведи бегают на четырех лапах и имеют тяжелую верхнюю часть. А вы нарисовали им задние лапы втрое длиннее передних, поэтому ваши медведи, когда встанут, неизбежно упадут.
– Я вижу, что вы не свободны в своем мнении! У вас ограниченный, кабинетный кругозор!
Когда он с силой захлопнул за собой дверь, мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.
– И что потом? – спросила я, уже без всякого оптимизма. Руфус знал не больше моего.
А потом пришел Харальд.
