Текст книги "Потрясающий мужчина. Книга 2"

Автор книги: Ева Геллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

90

В понедельник утром, когда я вошла в столовую, со мной заговорил какой-то мужчина, который до этого общался с рабочими. Мужчина, лет тридцати пяти, с темными вьющимися волосами, был одет в джинсы и белую спортивную рубашку. Увидев меня, он улыбнулся – при этом один уголок его рта немного задрался вверх, – а потом элегантным жестом вынул изо рта сигарету и произнес:

– Доброе утро, я Харальд Зоммерхальтер, а вы госпожа Фабер?

– Да, – сказала я и тоже улыбнулась. Автоматически.

– Здесь прекрасная атмосфера, – похвалил он, – мрамор в холле нарисован рукою мастера.

– Да, – кивнула я.

– Электрик рассказал мне, что вы дизайнер по интерьеру, и все оформление сделано вами.

– Да.

– Да, – сказал он тоже, – именно так и должен выглядеть холл в отеле – словно ты входишь в другой мир, в котором возможны чудеса. Не то что эта стандартная международная скука.

– Да, – опять произнесла я.

– Этот преимущественно черный пол заставит играть цветовую гамму стен. Именно на таком скромном полу расцветет истинная роскошь.

Я опять сказала «да» и улыбнулась ему. Что ему тут, собственно, надо?

– Можно посмотреть комнаты?

Ага, понятно, потенциальный жилец! Или хочет здесь кого-то поселить.

– В данный момент отель закрыт, но я могу показать вам несколько комнат.

Я показала ему не несколько комнат, а все. Он не просто пришел в восторг, но хвалил повсюду именно те детали, которые я сама находила особенно выигрышными. В первую очередь, цветовое оформление и цветовые комбинации. А когда я показала ему девятнадцатую комнату на четвертом этаже, с алыми розами на черном ковре и розово-красными стенами, в которой чувствуешь себя как в цветке розы, он не сказал, что это слишком смело или безвкусно, а произнес:

– Вот это да! Как страстно! Это комната для молодоженов?

– Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь отправился в свадебное путешествие в эти края.

– Тут вы правы. Но это комната для страстной ночи.

Я ничего не ответила. Слава Богу, он никак не прокомментировал шкафчики с зеркалами и их возможную роль во время страстных ночей.

Он не хотел ехать вниз на лифте, а предпочел спуститься пешком, чтобы еще раз насладиться красотой коридоров. Внизу я подошла к закрытой пленкой стойке. Там Руфус держал тетрадь, куда мы вносили всех заинтересованных клиентов, чтобы известить их, когда откроемся.

– Чем могу быть полезна вам еще, господин Зоммерхальтер?

Он улыбнулся:

– Михаэль Швайцер из журнала «Метрополия» рассказал мне, что вы собираетесь выставить картины. Поэтому мне было интересно взглянуть на ваш отель. Хотите посмотреть на мои работы?

– Да, – ошарашенно ответила я.

– Тогда подождите немножко.

Я села в кресло, мое сердце как-то странно трепыхалось. Я почти молила Господа: «Боже, сделай так, чтобы картины оказались хорошими!»

Он пошел на улицу. Я смотрела ему вслед. Возле двери был припаркован чей-то занюханный «фиат». Он перешел на другую сторону к машине с открытым верхом. Это был старый черный «морган». Автомобиль-люкс, с прямым лобовым стеклом, колеса со спицами. Супермечта, которую можно увидеть в кино, а не на наших улицах. Он достал из авто картины. Боже, неужели мужчина, который ездит на столь совершенном автомобиле, может писать плохие картины? Я распахнула перед ним дверь.

Он принес две картины, упакованные в гофрированный картон. На вид они были тяжелые. Какого бы они ни были качества, размер у них был идеальный – метра полтора в высоту. Он еще раз вышел и снова принес две картины, потом еще три.

Я так боялась того момента, когда моей надежде придет конец, что сказала:

– Можно вам предложить сначала чашку кофе?

Он улыбнулся:

– Если вам надо выпить кофе, прежде чем решиться посмотреть на мои картины, тогда пожалуйста.

– Я не это имела в виду, – сказала я и осталась сидеть.

Тем временем он уже развернул одну картину, и мое сердце замерло от изумления, от радости, а потом глухо застучало.

Картина была современной и старинной одновременно. Изображена была дама в длинном вечернем платье. На черном шелке – темно-серые кружевные воланы. Я невольно задалась вопросом: мыслимо ли нарисовать шелк и кружева, чтобы они выглядели как настоящие?! Дама была написана в роскошном старинном интерьере, который был лишь обозначен. Угадывался коричнево-золотистый фон, голова же женщины была окружена воздушным пространством лазурного неба с легкими облачками, откуда прямо на ее лицо спускался черный клин. Даже не столько клин, сколько клинообразное облако, закрывавшее лицо до подбородка. Выглядел клин отнюдь не угрожающе, просто скрывал ее лицо. И ты не спрашивал себя, какова же, собственно, внешность дамы. Все остальное было так роскошно, что говорило само за себя. На шее у нее висели три нитки жемчуга. Жемчужины были выписаны настолько прозрачно, что казались влажными. Платье с открытыми плечами и глубоким декольте, грудь дамы восхитительна, а округлые плечи совершенны. Корсаж платья заткан по черному шелку матовым черным растительным орнаментом – так и казалось, что вышито прямо по холсту. В руке, согнутой в локте на уровне талии, дама держала зеркало, обращенное к зрителю, сразу становилось ясно, что это зеркало, хотя в нем ничего не отражалось. Боже, как же все было выписано – облака, ткань, кружева, кожа! Настоящее совершенство!

– Никогда бы не поверила, что сегодня можно писать в такой манере, – сказала я, когда ко мне вернулся дар речи.

– Почему бы нет, если есть желание.

– Я не это имела в виду. Не могу себе представить, что кто-то вообще способен на такое мастерство.

– Вы знаете очаровательные портреты, которые Франсуа Буше писал с мадам Помпадур? Буше – мой любимый художник. Никто не умел так рисовать женщин. Я в свое время скопировал несколько картин Буше и многому у него научился. Я и Ватто копировал. Как он рисует шелк и кружева – непревзойденно! А Фрагонар! Я поклонник французской школы восемнадцатого века. Вы тоже?

Я понятия не имела, являюсь ли я поклонницей французской школы восемнадцатого века. Но если то, что я видела, – именно она и есть, то я самая горячая поклонница этой школы. Поэтому я убежденно сказала:

– Да!

Он развернул следующую картину. Опять дама в длинном вечернем платье. Желтый шелк, весь вышитый разноцветными бабочками, – оранжевыми и коричневыми, розовыми и красными, бирюзовыми и зелеными. У платья тюлевые рукава, собранные в рюши, через которые просвечивают красивые руки. И снова дама стоит посреди облаков, а черный клин закрывает ее лицо. В ногах лежит тигровая кошка, но не ласковая киска, а разъяренная бестия. Кошка с оскаленными зубами подняла лапу с выпущенными когтями на шелковую бабочку. Так и слышен треск разрываемого шелка.

На третьей картине – мужчина, его лицо тоже неразличимо. Он стоит, опершись на клюшку для игры в гольф, в розовом саду. На розовых кустах выписан каждый листик, каждый лепесток, но не педантично, совершенно естественно. Как и другие картины, эта тоже была в золотом багете шириной в пять сантиметров. Ничего более идеального нельзя было даже представить!

Четвертая картина опять изображала женщину, ее лицо тоже было скрыто от зрителей, но центральным местом картины была рука. Рука – абсолютное совершенство, украшенная большим жемчужным перстнем и бриллиантовым браслетом. Платье – самое изысканное из всех: плиссированный шелк цвета шампанского, прилегающий к ее божественному телу, по краю декольте и по подолу складки плиссе загнуты наверх и создают эффект пенящихся волн. За ее спиной из облаков падает красный бархатный занавес, затканный золотыми лавровыми листьями, левой рукой она держит его приоткрытым. Это могла быть актриса, выходящая к публике.

На следующем полотне – нагая богиня, возлежащая на облаках. Облака освещены солнцем, тень падает на лицо богини. Тело ее довольно загорелое, лишь на бедрах тонкая светлая полоска, интимный треугольник, лишенный волос, тоже белый, словно обычно она загорает в бикини. Очаровательно и остроумно.

И еще одна богиня, выходящая из темноты. Она облачена лишь в тюлевый покров, и совершенно непостижимо, как умудряется этот Харальд Зоммерхальтер выписывать тюль на коже и на фоне вечернего неба. И цветы, повсюду из тюля сыплются весенние цветы. Скорее всего это богиня весны. Но неважно, кто она и почему ее лицо скрыто, эта картина – запечатленная мечта.

Наконец Харальд Зоммерхальтер распаковал последнюю картину: это нагой мужчина, бог, прислонившийся к колонне посреди облаков. У него тоже нет лица, и он держит так свернутую трубочкой газету, что она прикрывает его фаллос. Полная иллюзия, что газету можно прочесть, и я даже вскочила, чтобы посмотреть вблизи. Подойдя поближе, я убедилась, что это абстрактные крючочки, но стоит отойти метра на два, так и кажется, что это страница с биржевыми курсами.

Теперь главное – не ляпнуть что-нибудь невпопад.

– Почему вы хотите выставить у нас эти прекрасные картины?

– Мне нравится атмосфера, которую вы создали.

– Вы, должно быть, знамениты, если умеете так потрясающе рисовать. Мне очень неудобно, что я до сих пор не слышала вашего имени, я не так давно живу здесь… – Мне вдруг вспомнилось, что я приехала сюда ровно год назад, и я спросила себя, что бы это значило.

– А вы можете себе представить, что кто-то не жаждет популярности, а предпочитает жить так, как ему нравится? – спросил художник и закурил новую сигарету.

– Да, – кивнула я, хотя, честно говоря, представляла это с трудом. – Я хотела сказать, что мы, к сожалению, не сможем вам ничего заплатить за выставку.

– Ну разумеется, нет, – ответил он, – ни одному художнику не платят за то, что его выставляют. Большинство должно еще приплачивать владельцу галереи. Но у меня такой проблемы нет. Видите ли, я в пух и прах разругался со здешним галерейщиком и как раз сейчас забрал у него картины. Собственно, я могу его понять. Он хочет выставлять только те картины, которые он имеет право продавать. Но эти работы я не хотел бы продавать. И кроме того, – он улыбнулся мне, – я еще и со своей подругой разругался.

– Да? – сказала я, изо всех сил пытаясь не улыбаться ему в ответ.

– Я мог бы выставить здесь картины, чтобы те, кто желает поговорить или написать о них, могли прийти и профессионально их оценить. Мои картины практически не попадают на широкую публику, люди, для которых я пишу, не выставляют напоказ свое богатство. А я не хочу видеть посетителей в своей мастерской. Мне нужен абсолютный покой. До сих пор моя экс-подруга и владелец галереи ограждали меня от людей. Теперь меня бы устроило, чтобы картины висели здесь. Тогда я мог бы посылать всех в отель и говорить: оставьте меня в покое.

– Да, – согласилась я, – это было бы хорошим решением. – Потом быстро сказала: – Могу я теперь принести вам кофе? Или вы предпочитаете шампанское? – Интересно, что пьют по утрам художники.

– Я бы с удовольствием выпил ромашкового чая, вчера немного перебрал.

Конечно, сию секунду. Я поспешила на кухню. У госпожи Хеддерих, слава Богу, нашелся пакетик с ромашковым чаем.

– Вам нехорошо? – встревоженно спросила она.

– Мне замечательно. Где Руфус?

– Если его нет внизу, значит, он наверху.

Ну разумеется, он наверху, за своим компьютером. Я позвонила ему:

– Руфус, пришел художник! Художник, картины которого мы будем выставлять. Его прислал Михаэль из «Метрополии». Харальд Зоммерхальтер. Не знаешь такого? Приходи скорей, ты должен увидеть его картины.

Руфус тотчас же спустился. Когда я вынесла чайничек с ромашковым чаем, он уже приветствовал художника, посланного нам свыше.

– Вы и есть владелец отеля, господин Бергер? – спросил Харальд Зоммерхальтер.

– Я так называемый коммерческий директор.

– Почему «так называемый»?

Руфус засмеялся.

– Это я говорю по привычке. Может, оттого, что раньше я про этот отель говорил «так называемый». Я никак не могу привыкнуть, что теперь это будет настоящий отель. – Руфус повернулся к картинам и воскликнул: – Восхитительно! Совершенно потрясающе! – Потом он спросил: – А что значит это темное пятно на всех лицах?

Я не осмелилась спросить об этом, опасаясь, что художник может почувствовать себя непонятым.

Однако Харальд Зоммерхальтер ответил:

– Я рисую мечту о совершенстве – так когда-то написал обо мне один критик. Мне это понравилось. Хотя я ненавижу совершенство. Совершенство скучно. Оно убивает фантазию. И для чего рисовать лицо? Завтра оно уже может быть другим. Я сегодня нарисую даму с римским носом, а она завтра пойдет к пластическому хирургу и вернется с курносым. Или вдруг у нее появится острый подбородок, там, где до этого не было никакого. Я рисую не внешность, а глубинную суть. Все преходящее изгнано из моих картин.

– Да, – понимающе кивнула я.

– Единственное, что остается в неизменном виде, – это модели «от кутюр». Они по-настоящему идентичны. Это можно рисовать. А что еще? Видите ли, одежда сегодняшней индивидуальности – чистейший конформизм. Типичная индивидуалистка носит джинсы, майку от Шанель и сумку от Гермеса. Или джинсы, майку от Беннетона и пластиковый пакет.

Я не могла не засмеяться.

– А типичный индивидуалист, вроде меня, носит джинсы и лакостовскую рубашку. Художественная катастрофа! Я не могу рисовать хлопчатобумажные ткани. Моне мог, Ренуар мог, а я не хочу. Знаете, в чем я убежден?

Я не отважилась сказать, что не имею ни малейшего понятия, – ведь как-никак, я поклонница французской школы восемнадцатого века.

– Я считаю, хлопку место в стиральной машине, а не на полотне.

Весьма забавно.

– Сколько стоят ваши картины? – спросил Руфус.

– От двадцати тысяч.

– От двадцати тысяч? – не удержалась я.

– Их цена не играет никакой роли. Они не продаются, – ответил Харальд Зоммерхальтер.

– Но если мы вывесим здесь эти картины, они должны быть застрахованы, – напомнил Руфус.

– Они и так застрахованы, но очень мило, что вы подумали об этом. Мы повесим картины на тонком стальном тросе, укрепленном наверху на бордюре из лепнины. Тросы соединим с небольшой сигнализационной установкой. Страховой компании этого достаточно, ведь отель постоянно охраняется.

– Сколько стоит такая сигнализация? – поинтересовался Руфус и тревожно поднял бровь.

– Никаких проблем! За это плачу я, – ответил художник. – Когда буду вешать картины, приведу кого-нибудь, кто это сделает.

– Мы должны оформить это юридически, – предложил Руфус, – для вашего собственного спокойствия. Я не рассчитывал на произведения искусства такого класса, когда Виоле, то есть госпоже Фабер, пришла в голову идея с выставкой.

– Ваше имя Виола? Это имя подходит вам? – заинтересовался Харальд Зоммерхальтер. – Я не стал бы делать вас в фиолетовых тонах, это не ваш цвет. Фиолетовый – в нем что-то насильственное, чересчур «фам фаталь». Или ваш фиолетовый – это цвет скромной, кроткой фиалки? Надеюсь, что нет. – Он вопросительно посмотрел на меня.

Я только рассмеялась.

Руфус сказал:

– У меня есть родственник. Он нотариус и мог бы составить контракт, по которому вы бы предоставили нам картины во временное пользование. На той неделе наш доктор Шнаппензип вернется с курорта, и я мог бы все уладить, если вы не возражаете.

– Прекрасно, все очень корректно, – согласился Харальд Зоммерхальтер. – Можно мне еще ромашкового чая?

Разумеется, сию секунду.

– Как освещается фойе? – задал он вопрос, когда я вернулась со вторым чайничком.

– В лепнине замаскированы лампы направленного света, а в мраморных полосах есть проводка для настенного освещения. Мы могли бы разместить специальные лампы непосредственно над картинами.

– Здесь все просто идеально, – одобрительно сказал художник и посмотрел на потолок. – Только этот белый потолок…

– Да? – встрепенулась я. Я сама была им недовольна, поэтому-то так мучилась с освещением. – Может, следовало бы слегка оттенить потолок? Как вы считаете? – взволнованно спросила я.

Он снова посмотрел вверх.

– Белые потолки какие-то безликие. Над головой должны быть облака, это придает свободу мыслям.

– Да-да, облака, как на ваших картинах!

– Нет, не такие облака, как на моих картинах, – возразил Зоммерхальтер.

– Нет?

– На моих картинах они прямо перед глазами. А вам нужны облака, которые вы видите снизу. Такие я еще никогда не рисовал. Облака снизу – это превратившийся в воздух мрамор! – Он вскочил, вышел на середину фойе и, задрав голову, обежал круг. – Я бы с удовольствием сделал из этого ничего не говорящего потолка мрамор, ставший воздухом.

– Это правда? – тихо спросила я.

– Сколько бы это стоило? – громко спросил Руфус.

– Всего лишь пару облаков… Сколько бы это стоило? Пять тысяч марок?

– Не можем себе позволить, – грустно ответил Руфус.

– Мы не можем еще где-нибудь сэкономить? – спросила я его.

– Нет.

– Да, – сказал Харальд Зоммерхальтер и сел снова, – тогда я сделаю это бесплатно.

– Бесплатно? – воскликнул Руфус. – Почему?

– Для тренировки.

– Там ровно шестьдесят пять квадратных метров, – напомнил Руфус.

– Вот видите, это вызов, на который стоит ответить. Это зов судьбы, что я прихожу именно в тот момент, когда понадобилось море облаков. Мои картины от этого, кстати, только выиграют.

– Деньги на краски мы найдем, – восторженно сказала я Руфусу. – Даже если мне придется заплатить за них самой.

– Нет, – ответил Руфус, – и речи быть не может, чтобы ты за них платила. Не такие уж они и дорогие.

– Мне нужны только первоклассные краски, не какие-нибудь малярные. Я принесу собственные красители, – сказал Харальд Зоммерхальтер. – Это надо рисовать акрилом. Обычно я никогда не использую акрил, но здесь нельзя иначе. – Он опять посмотрел на потолок. – И мне нужен помост. Буду лежать, как Микеланджело, под потолком. Сто лет уже не делал этого.

– Во дворе лежат разбросанные леса от фасада, наши рабочие могли бы сделать из них помост, – предложил Руфус.

Я благодарно улыбнулась ему. Наконец-то и он сделал что-то для воплощения этой мечты.

– Сделайте два передвижных помоста, – попросил художник, – один, на котором я мог бы лежать, и один – чтобы стоя.

– Хорошо, – кивнул Руфус. К счастью, он не сказал, что два помоста – это слишком дорого.

– Мне нравится, с каким энтузиазмом вы ко всему подходите, – заметил Харальд Зоммерхальтер. – Жаль, что мы еще не можем повесить картины. Я пока снова заберу их с собой. Когда будет построен помост?

– Завтра, – ответила я.

– Уже завтра? – удивился Руфус.

– Его построят уже сегодня, – ответила я.

– Тогда завтра и начну. На всякий случай позвоните мне завтра утром, только, пожалуйста, не раньше одиннадцати. – Он вытащил из портмоне крокодиловой кожи две визитные карточки, будто написанные от руки красивым почерком художника. Но шрифт был напечатан. Как изысканно! Харальд протянул Руфусу и мне по визитке и сказал: – Кстати, если нам предстоит работать вместе, давайте говорить друг другу «ты».

– Да, – обрадовалась я. Именно этого я и хотела.

– Меня зовут Руфус.

Харальд встал:

– Мне пора возвращаться в мастерскую. С тех пор, как я поссорился с подружкой, быт заедает меня. Будет не худо, если я немного расслаблюсь здесь. – Он снова посмотрел на потолок. – Это будет необычный опыт. Сегодняшней ночью я поизучаю небо и сделаю наброски.

Мы помогли Харальду отнести картины в машину. Руфус ни слова не сказал о шикарном автомобиле.

Отъезжая, Харальд помахал рукой, и я махнула ему в ответ.

– Странный тип, – отозвался Руфус, – похоже, для него не существует никаких границ.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня сложилось впечатление, что он просто делает то, что ему заблагорассудится.

– А ты не находишь, что это здорово? – спросила я. – Мне он показался обалденным! А как он рисует!

– Может, я просто завидую ему, – произнес Руфус.

Я предоставила Руфусу анализировать свой характер и занялась помостами. До конца рабочего дня маляры успели смастерить один помост, длиной четыре метра, на котором Харальд мог бы двигаться, и второй, размером два на два метра, – для работы лежа. Один из электриков ростом не меньше метра восьмидесяти – примерно как и Харальд – испробовал за художника все оптимальные позиции. Сама я множество раз взбиралась на стремянку, чтобы закрыть стены синтетической пленкой от брызг краски. Когда рабочие ушли, я еще не закончила работу. Руфус сказал, что это терпит до завтра, и все сделают рабочие. Но я возразила: если Харальд бесплатно расписывает потолок, то и я хочу поработать для такого грандиозного проекта в свое нерабочее время.

Было девять вечера, когда я, наконец, все тщательно закрыла. На улице уже стемнело. Смертельно уставшая, я приползла в свою комнату. Может, Харальд делает сейчас эскизы ночного неба? Я в темноте постояла у окна. Ночь была тихая, ни малейшего дуновения. Безлунная ночь, новолуние. На небе ни облачка. Лишь бы Харальд пришел завтра опять, подумала я, засыпая.