Текст книги "Аркадия (ЛП)"

Автор книги: Эрин Дум

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

Руки у него были в карманах, а глаза того, кто сейчас смотрел прямо в лицо, отражали глубокую, яркую перемену. Безмятежность, укоренившаяся и завоеванная неминуемыми усилиями, распутывалась из складок его губ и создавала на его лице тайну, которой никогда раньше не было; какая-то сила, изношенная и древняя усталость.

"Привет, Лорен. Ты хорошо выглядишь». Джеймс поднял плечи, и Руби улыбнулась ей, всегда очень пораженная тем, насколько молодой была моя мама. "Как мы идем?»

"Мама... я уже говорил тебе, тебе не нужно забирать меня каждую ночь. Уже очень поздно"»

"И позволить тебе вернуться одна? Даже не говори это в шутку. Ты все еще мой ребенок"» Он посмотрел на меня с нежной твердостью, настолько, что этот взгляд имел эффект успокаивающей ласки.

С тех пор, как у нее была возможность завершить программу реабилитации, после девяностидневного плана пост-отставки и социального восстановления, она изменилась.

Она подписалась на несколько групп поддержки и продолжала сражаться каждый день в битве, в которой она, наконец, больше не чувствовала себя одинокой, а понимала и поддерживала опыт, похожий на ее собственный. Он снова начал вовлекаться в других людей вне меня, больше не изолировать себя, не осуждать повторяющиеся и частые моменты слабости, а скорее признавать их и останавливать на время.

Он сказал мне, что понял, что каждый наркоман имеет перед собой точку невозврата, необратимый момент, который разрушает его существование и разрушает его непоправимо. И

его, он догнал его этой иглой под виадуком станции. К счастью, он не прошел мимо этого.

Прикосновение к передозировке вызвало эмоциональный шок и осознание того, что врачи назвали "прозрением выздоровления". Самодисциплина, чувство неудачи, стыд и отчаяние взорвались так глубоко, что он впервые осознал, насколько она близка к смерти. Она наконец призналась, что чувствовала себя преданной своим телом, своим разумом, рабом адского цикла, из которого у нее не было возможности выбраться. Желая остановиться, но не имея надежды действительно сделать это, потому что после трех рецидивов перспектива выхода из него казалась недостижимым горизонтом.

Но этот момент разрыва был для нее как пробуждение от необратимой комы.

Утомительный, дерзкий, немыслимый и экстремальный. Но живой.

Не любовь спасла ее.

Это была боль. Это были мужество, решимость и сила воли, а также безумный страх потерять меня, потерять себя и оставить меня одну в мире без нее.

Иногда это даже не казалось правдой.

Иногда я думал о жизни, в которой ее врачи не пытались удержать ее, и ее отправили прочь.

Иногда эта жизнь казалась мне настолько возможной, что она была реальной.

"Я принес тебе свитер, чтобы ты не простудился". Она достала его из сумки и надела на шею. "Здесь есть место, где подают самые вкусные чизстейки Филадельфии во всем Старом городе. Мы можем отвезти их домой и поужинать на диване, как вам нравится». Он положил руку мне на щеку. "Как насчет этого? Хочешь?»

Он боялся, что я не буду есть, но в этот момент я просто кивнул.

Я чувствовал, как бьется сердце, только когда она была со мной.

Руби и Джеймс поприветствовали нас, и мы пошли вместе. Когда мы проезжали за бутербродами, а затем ехали домой на машине, я понял, что вижу, как она возвращается за рулем

он все больше походил на человека, усеявшего воспоминания моего детства.

"Эти двое когда-нибудь соберутся вместе? Они смотрят друг на друга... они действительно должны поговорить друг с другом, не так ли? Дорогая?– Не ответила я, потерявшись в своих мыслях.

Мама припарковалась. Скрытая печаль окинула ее взглядом, когда, придя в свою квартиру, она увидела, что я в сотый раз подошла к двери рядом со своей и, как автомат, попыталась опустить ручку.

«У него всегда было желание оставить его открытым, когда он был в доме, – прошептала я.

Но дверь была закрыта.

Сто тридцать семь дней.

– Пойдем, – выдохнул он, протягивая мне руку. Я взял ее, и она провела меня в дом. "Ты устанешь. Почему бы тебе не принять душ, пока я готовлю посуду?»

Я повиновался, даже не осознавая этого. Сердце снова сдавалось, страдание доходило до горла, и я проскользнул под струей воды, как только эмоции стали властными.

Я почувствовала, как ее глаза увлажнились, губы слегка задрожали, когда я попыталась сдержать плач. Брови подергались в выражении боли, и в этот момент я наконец отпустил слезы.

«Ты та, кто плачет в душе, чтобы она могла сказать себе, что это не слезы», – сказала она мне однажды.

И я все еще слышал его голос, грохочущий в пустоте, которая оставила меня.

Его руки на моем шраме.

Теплый, глубокий смех вибрировал в воздухе вокруг меня.

Я чувствовал тяжесть его груди на плечах, когда засыпал, его спокойное, обволакивающее дыхание разрывало мои слезы во сне. Я чувствовал это с каждой молекулой моего тела, с каждым остатком моей разорванной души, но его больше не было.

Он исчез, как сон на рассвете. Тихо, без шума, выходя из моей жизни в любой момент, как будто его никогда не существовало.

Я не сразу понял это.

Я ждала его несколько дней, стучала в его дверь, звонила на его мобильный телефон, всячески пыталась связаться с ним, но каждая попытка была напрасной. Течение времени превратилось в шок, который ползал все глубже и глубже, переходя сначала в недоверчивое, дестабилизирующее замешательство, а затем в огромный страх, что с ним что-то случилось.

Я думала о худшем, я сошла с ума от страха, пока Кармен не призналась мне, что видела, как он загружал в машину большую часть своих вещей и вещей Олли. Тогда что-то в сердце начало опасно трескаться.

Я отказывалась в это верить.

Я разорвал это ужасное предчувствие со всей уверенностью, которой обладал. Я возлагал всю свою надежду на веру в то, что он никогда не оставит меня таким, что он никогда не воспользуется моей мгновенной отдаленностью, чтобы исчезнуть, не сказав мне ни слова.

Он никогда бы не сделал со мной такого.

Но чем больше я погружался в эту иллюзию, тем дольше его отсутствие становилось и становилось бесспорным; чем больше я говорил себе, что скоро он вернется, тем больше душа погружалась в мои кости в кратер разочарования и недоумения. Потому что надежда умирает последней, и я пытался сохранить ее до конца, питая ее своей уверенностью, убаюкивая ее во всей моей пользе сомнений, защищая ее от разочарования, которое, как я знал, убьет нас обоих.

Только в конце концов я пошла к Зоре со слезами на глазах и сердцем, которая не верила в это, которая искала только опору, бесполезную причину, за которую можно было бы цепляться; но даже тогда я ничего не знала.

Она призналась, что Андрас позвонил ей перед отъездом. Да, она предупредила. Только она.

Это был странный телефонный звонок, в котором он пошутил, что ей наконец-то удалось избавиться от его присутствия. Зора спросила его, не сошел ли он с ума, и Андрас, прежде чем повесить трубку, сказал ей фразу, которую она не могла понять. Меланхоличный тембр, неосязаемая улыбка в голосе.

«Слышь. Но ты помнишь эту девочку?»

Ни одна из них не поняла, о ком идет речь.

Я всегда верил, что сердце не может разбиться по-настоящему.

Что это было просто поэтическое выражение для описания огромной боли.

Вместо этого я почувствовал эту тоску, схватив меня за лоскуты и прижав наружу, пока я не раскололся надвое.

Я почувствовал сухой грохот, внутренний грохот. Каскад осколков моей души эхом отозвался.

И что-то внутри меня перестало жить.

Я поднесла руки к лицу. Грудь вздымалась и опускалась в прерывистых вдохах, боль властно перетекала из моих глаз, пока мои щеки не затуманились, так что теплая вода была единственным освежением; дрожащая спина давила на плитки, отчаянно ища поддержки, силы, которая удерживала бы меня от окончательного обрушения.

Но ничто не могло остановить то, что я чувствовал.

Ничто не заставило бы меня забыть об этом...

Когда через некоторое время я вышла, опорожненная даже болью, взгляд мамы прочел в моем лице все, что я не мог ей сказать.

Мы поели быстро, а затем легли спать, обнимаясь, как каждую ночь. Его удар по позвоночнику был единственной колыбельной, которая могла заставить меня уснуть.

"Я знаю, что он скучает по тебе"» Его голос звучал тихо, как

я дышу на свою измученную душу. "Я знаю, что ничто не кажется вам прежним. В первый раз, когда я встретил его, я попросил его позаботиться о тебе. Я его даже не знал, помнишь? Но он защищал тебя, даже не колеблясь. И для меня, что я не мог защитить свою собственную дочь, этот жест так много значил. Я никогда не ненавидел этого парня, я просто хотел, чтобы кто-то действительно любил тебя. Пусть он увидит цепкую, верную, красивую и смелую девушку, которую я знаю".

– В конце концов он ушел, – проглотила я, сдерживая плач, который эти слова все еще будили меня. «Это уже не важно"»

«Это так».

«Нет. И рано или поздно мне удастся придумать причину».

"Но ты не перестала любить его...»

Я поджала губы. Мама убаюкала меня, и я погрузилась в ее хватку.

Мне снова повезло, что она была со мной. Я была благодарна доктору Парсону, Джеки, всем врачам команды, которые боролись за ее право оставаться в клинике для лечения. Я была благодарна любой силе, которая позволила нам оставаться вместе, лечить раны, которые мы никогда не позволим другим увидеть.

"Прости, дорогая. Я не была рядом с тобой. Я не была там...»

«Мама…»

«Я никогда не смогу простить себя за то, что я сделал. Каждый момент, когда я оставил тебя одну, каждую радость, которую я лишил тебя. Твой шрам..."

Я положил руку ему на плечо. Я проглотил комок, который был у меня в горле, и почувствовал, что мы разделяем ту же тоску, что исцеление, если это когда-либо будет возможно, займет так много, так много времени. Наверное, лет.

"Андрас однажды сказал мне, что ад-это не место. Это время, – тихо признался я ей. "Ад-это момент, когда вы обнаруживаете, что у вас болезнь, это момент, когда мир рушится на вас

это вторая перед несчастным случаем, которая навсегда перевернет тебя с ног на голову. Это самое темное время в вашей жизни, месяцы, когда вы пытаетесь преодолеть потерю, бесконечные минуты, отмечающие приступ паники. Я понял, что каждый из нас живет разными Адами в течение своего существования. Одни-пассажиры, другие нас долго мучают, третьи назад не возвращаются. Я чувствовала себя с тобой в аду, мама... – я почувствовала, как ее слезы упали мне в волосы. "Были времена, когда я хотел ненавидеть тебя. Я хотел кричать на тебя, трясти, пытаться вырвать тебя из этой апатии. Я разозлилась на тебя, хотела сбежать, испытала невыразимую обиду. Так долго я не могла простить тебя. Но ... я никогда не буду судить тебя за то, что ты пережил. Я никогда не буду судить твой ад. Если бы я потерял тебя, я...»

Я обернулась и снова обняла его. Я растаял вместе с ней, мы смешали наши слезы, сшили наши души, как в Легенде о царице чудес, я с нитью ее, а она с нитью моей, соединились, чтобы сформировать одну.

Не знаю, спасли ли мы свою жизнь.

Я не знаю, была ли молитва, которая тронула небо после многих лет мучительной агонии.

Я не знаю, была ли это настоящая магия.

Но настоящим вундеркиндом было не то, что боль угасала.

Настоящий вундеркинд заключался в том, что, несмотря на то, что он был там, в наших сердцах не было уголка... что он потерял способность любить.

В течение следующих нескольких недель весь город стал сценой моих сожалений.

В Филадельфии началась предвыборная кампания в преддверии муниципальных выборов, и я всегда спотыкался о включенном телевидении в новостях, о забытой газете в гримерках, о радио, настроенном на последние дебаты. Журналисты больше ничего не говорили, и остроконечное лицо кандидата от Республиканской партии было повсюду.

Эдельрик Йорданов был демоном в костюме и галстуке, сокрушал противников и доминировал на политической сцене.

Несмотря на то, что каждый раз видеть это было ударом в сердце, я не мог перестать искать его глаза. Я причинял себе эти ледяные ирисы, между болью и отвращением, потому что они были единственной чертой, которую унаследовал его сын во всем.

Единственное, что осталось от Андраса.

Последняя деталь, которая напомнила мне, что это было реально.

Каждый день я возвращался к этой двери.

Каждый день я останавливался там, глядя на ручку, и выбирал, причинить ли мне боль в надежде, что она наконец опустится.

Каждый день я плакал в душе и говорил себе, что это будет последний раз.

"Ты забилась?– прошептал однажды вечером Себастьян, проходя мимо меня. Я понял, что все это время смотрел в его сторону, завороженный маленьким телевизором, который они поставили возле входа; мое внимание было смутно обращено на интервью с олдерменом, но он, как обычно, неправильно понял. "Перестань смотреть на меня этими глазами. Или я могу влюбиться".

«Я не смотрел на тебя".

– Конечно, нет... – он расплылся в слизистой улыбке и наклонился, чтобы поговорить у меня на ухе. "Знаешь, Мирея, я никогда не делал тебе комплиментов. Что бы вы ни сделали, чтобы заставить его уйти, мы все благодарны вам за это. Ему намного лучше без этого ублюдка".

Наши коллеги повернулись к нам, когда я толкнул их. Себастьян отступил, а затем улыбнулся в их сторону.

"Что я вам говорил? Он сошел с ума».

– Пошел ты, – прошипел я, не обращая внимания на то, что нас всех слышат.

"Ты, должно быть, не был хорошим трахом, учитывая то, как он бросил тебя, верно?»

"Прекрати!»

"Кто знает, что ты с ним сделал...»

Я толкнул его снова и снова. Он рассмеялся мне в лицо, и я

я хмыкнул со всем моим сдерживаемым разочарованием, пока кто-то не подошел, чтобы схватить меня сзади, чтобы вытащить меня. Я пинался, скрежетал зубами и чувствовал, как горят веки, но я не плакал; я никогда не принес бы ему такого удовлетворения.

"Мирея, хватит". Джеймс задержал меня, пытаясь успокоиться. "Отпусти его".

"Вы правы, Мирея, отпустите меня. Я бы не хотел, чтобы ты снова плакал перед всеми».

Я вырвалась из хватки Джеймса и снова набросилась на него более ожесточенно, чем раньше. Вспоминая вечер, когда я получил известие о передозировке моей матери, было больше, чем мог вынести мой разум, и я почувствовал, как берега недомогания снова сломались. После нескольких месяцев напряженности я почувствовал, что больше не могу с этим справиться.

Я дошла до предела.

"Что, черт возьми, здесь происходит?– Зора появилась в зале с сер – геем, разъяренная. "Викандер! Теперь, когда Райкера больше нет, ты в него влезаешь?»

Я снова схватилась за руки друзей, которые оторвали меня от Себастьяна.

Меня охватила горькая раманзина, за мной последовали взгляды вины и сострадания, смех за спиной. Но мне было все равно. Я больше не заботился ни о чем и ни о ком.

В тот вечер, когда я вернулся домой, я задержался, глядя на ручку соседней двери.

Но в этот раз я не протянул руку.

Я не пытался ее открыть.

Я повернулся и вошел в свою квартиру.

_*

Лорен: ты уверена, что с тобой все будет в порядке?

Я набрал ответ на мобильный.

Я: да, будьте спокойны.

Лорен: ты должен позвонить мне на что угодно. Даже если вы хотите поговорить. Хорошо? Ты скажешь мне, и я скоро вернусь.

В те дни мама присутствовала на двух собраниях групп поддержки возле Малверна и оставалась на улице, чтобы поспать. Однако его беспокойство не утихало.

Я отправил ей еще одно сообщение, а затем бросил голову на спинку дивана, устремив взгляд в окно.

Черные облака окутывали небо. Летний дождь бил по стеклам, и свет молнии озарил воздух сверхъестественным сиянием.

Как в тот раз.

"Когда пойдет дождь, я посмотрю на небо и с улыбкой высуну язык...»

Внезапно я обездвижился. Всякое чувство напряглось, глаза уставились на стену внизу. Несколько мгновений я молчал, потому что почти верил, что слышу шум, доносящийся из соседней квартиры.

Это дождь.

Разве ты не видишь его? Там снова кончается мир.

Я поднялся на ноги и неуверенными шагами, сердце забилось, я добрался до двери и вышел в коридор.

Какого черта я делал?

У меня начались галлюцинации.

Сверкнув глазами, я подошел и потрогал ручку, теперь измученную своими надеждами.

Я уже знал, что она все равно будет заперта.

Я уже знала, что снова расколюсь на миллионы миллиардов кусочков.

Но, может быть, мне это нужно, чтобы наконец сдаться.

Чтобы положить конец этой пытке.

Поэтому в последний раз я сжал пальцы вокруг холодной латуни и толкнул вниз.

Легкий щелчок отменял каждый мой удар.

В одно мгновение вся вселенная была поглощена.

Как будто это было нереально... как будто я наблюдал за сценой издалека, я увидел, как замок открылся слабым щелчком.

Створка вылупилась.

Со скрипом он распахнулся и оказался у стены, а я вгляделся в полутьму комнаты. Профили мебели, покрытые пылью, пронзительная тишина, эта аура почти неповрежденной заброшенности.

А в следующее мгновение...

Механизмы моего сердца дрогнули, и Стрелка снова начала тикать.

Затаив дыхание, я уставился на лежавшую на земле рубашку, а затем сосредоточился на капающей, освещенной светом фигуре перед окном. Внушительный рост, освещенный грозой, широкая, влажная от дождя спина, мокрые, чуть короче волосы, скользящие по затылку.

Я сглотнула дрожащее дыхание.

Он повернулся, чтобы посмотреть на меня через плечо, и его глаза сверкнули всеми самыми яростными вспышками на свете.

"Здравствуй, скотина".

30

Аркадия

Но ты любишь, всегда любишь сердцем в клочья.

Я была заключена в заклинание.

Великолепное и невозможное заклинание.

Конечности перестали отвечать.

Легкие, казалось, оказались в ловушке патоки.

Место, где парил мой разум, было превращено в мозаику разбитых и сверкающих мыслей, пораженных сладостью и жестокостью этой иллюзии.

– Что... что... – дыхание стало хрипеть, пульс смачивался слезами и недоумением. Андрас медленно обернулся, и на его голой груди я уловила деталь, которая крошила мое сердце.

Между ключиц, уловив какой-то приглушенный отблеск света, поблескивал серебряный кулон. Ожерелье, которое я видела у него под одеждой еще в новогоднюю ночь, и которое впервые увидела только сейчас.

Это была моя роза ветров.

Я уставился на нее прищуренными глазами и понял, что все это время, все эти месяцы он держал ее при себе. Снимая ее только тогда, когда кто-то рискнул бы ее увидеть, скрывая ее от всех, даже от моего, от страха, что я увижу, что с ней случилось.

Он носил ее, даже когда я кричал на него.

Когда мы вели войну.

Когда вернулась Коралина.

Когда я поцеловал брата Джанин.

Когда мы оскорбляли друг друга и в коридоре он убедился, что я не могу ее узнать, потому что, несмотря на ненависть, которую мы изливали на нас, он не снял ее.

"Как ты смеешь ..." я должна была заплакать от радости, броситься обнимать его, прижаться к нему всей собой, вместо этого мои руки сжались в два дрожащих кулака. Мое лицо превратилось из растерянности в выражение ярости и боли. Я подошел к нему и схватил его кулон с неожиданной обидой, заставив его склонить шею ко мне. "Как ты смеешь носить это после того, как исчез, не сказав мне ни слова? С какой храбростью!»

Андрас молчал. Его ирисы смотрели на меня, как будто они ничего не ждали, кроме как осесть на мои черты, лаская их с такой нежностью, которую даже мой гнев не мог сдержать. "Я вернулась домой после второй госпитализации моей матери, а тебя там не было. Я должен был узнать у Кармен, что ты ушел! И теперь вы появляетесь здесь так, как будто ничего не произошло, после того, как вы исчезли в течение нескольких месяцев, не сказав никому, Где, черт возьми, вы были?– Повысил я голос. "Скажи что-нибудь!»

"Ты еще красивее, чем я видел тебя в последний раз».

Я бросил его, словно ошпаренный. Его глубокий тембр сжал мою душу, и я тут же отошла от него. Стиснув зубы, веки сжались от волны страдания, я почувствовал, как стрелки моего сердца теперь бегут с бешеной скоростью.

"Не пытайся лишить меня этой чуши. Не пытайся".

Андрас продолжал смотреть на меня, и снова ощутить его глаза в моих глазах было самым мучительным и желанным мучением за всю историю.

"Ты разорвал меня на части!– обвинила я его, словно не хотела каждый день видеть его, прикасаться к нему и снова целовать, как будто не соскучилась по нему. "Я только плакал без тебя, гадал, что случилось, и везде видел твое отсутствие! Все спрашивали меня, что случилось, но единственным человеком, с которым ты познакомился, я не был

я тоже!"Я заплакал, и я изо всех сил пытался отбросить все это назад, потому что я слишком долго высиживал эти чувства, чтобы не рвать их на них, как я делал. «Вы не дали мне даже извиняющуюся тряпку, чтобы держаться, объяснение. Ты сделал себя туманом и только заставил меня ненавидеть тебя!»

В другой жизни, в которой мы были другими, я улыбалась и ныряла ему на шею, он клялся мне, что он всеми способами пытался связаться со мной, что его сообщения были потеряны, что он сделал все, чтобы сообщить мне, почему он ушел, и он собирался дать мне понять, почему он ушел. извинился за то, что оставил меня.

Но опять же, это была не наша жизнь.

"И тебе это удалось?– Он сделал медленные шаги, рассекая окружавший меня воздух. "Ты смогла забыть меня, как ты сказал в тот раз?»

Я сглотнул болезненный комок. Моя уязвимая душа вибрировала, когда он приблизился ко мне так близко, что я снова почувствовал агрессивный, интригующий запах его кожи, теперь острое, ярко выраженное лицо, полные губы, которых мне не хватало больше всего на свете. Он наклонил лицо ко мне, и ресницы выступили над краем скул, обрамляя его взгляд.

"Я видел тебя каждую ночь. В моих мечтах ты всегда был со мной"»

«Ты лжец, – прошипел я разбитым голосом. Я снова отвернулся, раненый. "Просто великий лжец"»

»Мирея..."

«Я больше ничего не чувствую к тебе. Я пошла дальше, какие бы чувства я ни питала к тебе, ты разрушила его"» Андрас только посмотрел на меня, остановился. – Я верил, думал, что что-то для тебя значу, а ты воспользовался первым полезным моментом, чтобы уйти, не столкнувшись со мной. Я боялся, что с тобой что-то случилось, я боялся, я

Катон повсюду, я ждал тебя, я умолял получить сообщение, записку, проклятый телефонный звонок – что угодно – но правда заключалась в том, что ты решил избавиться от меня самым худшим образом, который я мог себе представить: без смелости сказать мне в лицо». прошептал я, слезы, которые теперь блестели в моих глазах. веки. "И ты все испортил"»

Его ирисы были завуалированы далекой, неразборчивой пустотой, и самая противоречивая часть моего существа почти жаждала, чтобы он схватил меня за локти, обогнал меня во всей своей непристойности и поцеловал.

Это заставило меня выйти за рамки моей гордости, боли, которую он причинил мне, голосов в моей голове, которые кричали мне, что для него я никогда не была важна, иначе он не бросил бы меня так. Пусть он возьмет это мое увековеченное сердце, любовь, в которой я даже не успела ему признаться, все слезы, на которые я так много раз порезала глаза, в надежде увидеть, как он вернется ко мне.

Но Андрас расправил плечи, заметив непоправимое расстояние, которое я поставил между нами. Она провела рукой по мокрым волосам и чуть не рассмеялась.

Приглушенный, горький смех, похожий на клинок, направленный на себя, когда он облизал влажную губу и отряхнул волосы.

Он не изменился. Более короткие пучки подчеркивали его сильную линию шеи и падали на лоб мягкими, распущенными прядями, подчеркивая брови и завораживающий, свирепый взгляд. Он был чуть менее бледен, чем я помнил, но его красота была такой же, что заставляла душу плакать любого, кто смотрел на него больше, чем сердцебиение.

И я задохнулся от того, как сильно я скучал по нему. Слишком долго я ждал этого момента, слишком много мечтал увидеть его снова. Мои ноги требовали от него, дыхание поглощало каждую частицу его кожи, эмоции

пиаре, подавляя его, как изнуренную лавину, и наполняя его поцелуями повсюду.

Как я могла подумать, что такой парень, такой мужчина, из всех женщин в этом мире может выбрать меня?

"Почему ты вернулся?»

"Пойдем со мной в одно место"»

Андрас снова посмотрел на меня. Он продолжал улыбаться так смиренно и отстраненно, и, казалось, даже не слышал меня.

"Пойдем со мной".

Я опустил взгляд и направил его на Розу ветров в центре его нагрудников.

"По какой причине?»

"Вы поймете это, когда там". Он сделал пару шагов ко мне, колеблясь. "Это последнее, о чем я прошу. После этого я позволю тебе вернуться к твоей жизни, – прошептала она. "Я исчезну навсегда, и ты никогда больше не увидишь меня"»

Разорванный тесак обнял мои ребра. Я задавался вопросом, как мы всегда доходим до того, что причиняем себе все это зло, где заканчиваются правильные слова, когда достаточно одного "извините", когда мы решили, что бежать лучше, чем оставаться. Нет, – закричало мое сердце со всем отчаянием, которое у него было, – не делай этого, не исчезай снова, если ты уйдешь, я снова остановлюсь. Но, прежде чем я успел ответить, он поднял с пола свою рубашку и пошел надевать что-то сухое.

Через несколько минут я снова почувствовал себя сидящим в машине рядом с ним. Аромат кожи и жевательной резинки окутал меня мягким чутьем, болезненно усиливая его присутствие, как будто я ощущал его по всему телу.

Я понятия не имел, куда он собирался меня отвезти. Мы ехали по скоростной автомагистрали на постоянной скорости, и он не дал мне никаких подсказок, но было ясно, что куда бы мы ни направлялись, наш пункт назначения находился за пределами города.

Я попытался не слишком двигаться на сиденье, но было нелегко быть рядом с ним. Мои руки дрожали, я не мог думать, не чувствуя острой необходимости прикоснуться к нему.

"Где Олли?»

"Безопасно. С Катей".

«Katya? Та девушка, которую я встретил в кабинете Зоры?»

"Катя-дочь Сергея. Она практически выросла вместе с нами».

Андрас поднялся на марш и пошел к выходу, избитому дождем. Я размышлял над его словами и понял, что в его прошлом я действительно много чего не знал.

Я погрузился в тишину и больше ничего не сказал.

Мы ехали по менее оживленной и более извилистой дороге, а затем продолжали идти не менее тридцати минут, пока пейзаж вокруг нас не начал трансформироваться, усеянный растительностью. Мы пересекли только разбросанные дома и больницу, чуждые окружающему природному ландшафту.

Скорость уменьшилась, продвижение стало спокойным, когда он несколько раз развернулся с беглостью, которая заставила меня понять, насколько хорошо он знает маршрут, по которому мы ехали.

Я представил, что мы направляемся в место, которое он уже посещал много раз, но когда машина замедлилась и неожиданно остановилась перед воротами, которые были подлинным шедевром мастерства, я был встревожен.

Высокий, бронзовый, он поднимался извилистыми спиралями и завитками, которые повторяли цветочные узоры и переплетались в серию букв, выбитых из железа в элегантном классическом стиле. Я прочитал "усадьбу магнолии", переплетенную между искусно вырезанными листьями и бутонами, в то время как на вершине, увенчанной монументальным входом, возвышался большой гармоничный R в знак наследия и традиций.

"Но где мы?– смущенно спросила я, когда Андрас опустил окно, нажал кнопку, и тяжелые створки распахнулись, как крылья гигантской бабочки. Машина продолжила

он застыл на гравии, издавая легкий треск, слившийся с треском последних капель дождя в ветвях деревьев.

И у меня сложилось впечатление, что я попал в сон.

Огромное поместье в стиле модерн приветствовало нас среди взрывов цветущих растений, над которыми нависали облака, теперь разорванные робкими солнечными лучами. Магнолии, насколько мог видеть глаз, пропитывали воздух своим сладким, пьянящим ароматом, смешиваясь с запахом влажной земли в аромат, который казался разорванным сказкой. Большие мясистые венчики открывались сотнями, мокрые от дождя, а темные, блестящие листья создавали прекрасный контраст.

Это казалось сюрреалистическим местом.

Машина остановилась перед усадьбой. Я спустился вниз и полюбовался большими арочными окнами, верандами, окруженными мелко обработанными балюстрадами, которые тянулись по всему периметру дома.

"Это ... »

– Резиденция Райкеров, – опередил меня Андрас, закрывая дверь. "Завещание моей матери"» Он перевел взгляд на большие изгороди, граничащие с поместьем. "Та, что рядом, это вилла Йорданова".

Я заметил, что рядом с нашей припаркована еще одна машина, и это показалось мне знакомым. Это была машина, на которой ехала Зора.

Я не стал задавать вопросов и последовал за ним внутрь. Полированные деревянные полы чередовались с мозаикой пастельных тонов, а стены были украшены легкими фресками, напоминающими естественные сцены.

Это место источало ощущение тишины и красоты.

«Andrej!» Вздрогнул. Женщина во плоти шла нам навстречу. У него были серебристые волосы и румяное лицо, белая рубашка, обтянутая жилетом в тон юбке, подол которой он приподнял, чтобы не споткнуться. "Всегда приходи, не говоря этого!»

– Здравствуй, Динка, – ответил Андрас. Я повернулся и посмотрел на него с идиотским выражением лица. Он понял, что она сказала?

– Не надо, – повторила она на языке, который она наконец поняла. "Я умываюсь. Я убираю. Я держу все в порядке. А ты никогда ничего не говоришь!»

У него был тот же акцент, что и у Сергея, хотя он менее хорошо говорил по-английски. Они были похожи друг на друга, в некотором роде, и я с удивлением обнаружил, что семьи Андраса и Зоры имели больше общего, чем просто узы дружбы.

"Как вы спорите. Разве ты не рад меня видеть?»

Она положила руки ему на щеки и ущипнула. "Вы думаете, что я прощаю вам все, потому что вы красивы. Бедная я. Я вижу больше Сергея, чем тебя. Ты ... – он повернулся ко мне и поморщился так, что меня чуть не напугало. "Ты привел девушку?»

Я яростно покраснела. Инстинктивно я спрятался за огромной фигурой Андраса, и он толкнул меня вперед, чтобы я лучше увидел то, что выглядело как гувернантка поместья.

"Не пугай ее. Ее зовут Мирея. Ее имя означает "Королева чудес"".

Я еще больше вздрогнул. Но почему?!

"ООО, она как фарфоровая кукла!– Она посмотрела на меня, как на гордую маму, слегка наклонившись ко мне. "Андрей, ты даешь мне знать, почему женишься?»

Щеки у меня страшно задрожали. Андрас рассмеялся, и я наблюдал, как его прекрасный смех вибрирует в воздухе сквозь кристально чистые глаза. Этот звук пронзил мое сердце, как стук серебряных крыльев.

"Если я когда-нибудь выйду замуж, ты будешь первой, кто узнает». Он улыбнулся ей, а затем указал ирисами на свое окружение. «Мы здесь просто для того, чтобы прокатиться».

"Я готовлю закуски, как в детстве. Мирея, ты любишь ванильцев? Печенье с вареньем?»

Я кивнул, ошеломленный всеми этими заботами, и она хлопнула в ладоши, прежде чем исчезнуть в направлении того, что я чувствовал, было кухней.