Текст книги "От рассвета до заката (ЛП)"
Автор книги: Эндо Биндер
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Он мгновенно исчез, оставив двух людей из прошлого молча смотреть друг на друга.
ГЛАВА VIII
Мёртвые миры
Босуэлл задумчиво прислонился к стене.
– Два миллиарда лет! – сказал он так, словно эта мысль крутилась у него в голове все это время, с тех пор как они услышали об этом.
– Да, Эндрю, – отозвался профессор Рейнхардт по-английски, неуклюжим и косноязычным по сравнению с новым языком, освоенным ими. – Именно столько лет прошло с тех пор, как мы с вами… Каллаханом и Гудвином пожали друг другу руки, сказали «au revoir» и улеглись в свои саркофаги.
Его голос звучал тихо и был полон благоговейного трепета. Эта мысль, несмотря на все прочие странные вещи, которые они успели узнать, все еще была способна вызвать в их сердцах леденящий трепет.
– Вы помните историю Рипа ван Винкля? – продолжил профессор, находя невыразимое облегчение от давления нового и непостижимого в воспоминаниях о жизни, которая казалась куда менее далёкой, чем следовало из бездушной формулы «два миллиарда лет». Его карие глаза заблестели. – Как он проспал целых двадцать лет? А проснувшись, обнаружил, что мир вокруг изменился до неузнаваемости? Смешно, не правда ли? Двадцать лет. Два миллиарда лет. В конце концов, это всего лишь числа. Он был так же ошеломлён новой жизнью, как и мы.
– Рип Ван Винкль, – задумчиво произнес Босуэлл, выныривая из пучины глубоких раздумий. – Двадцать лет – и он обнаружил, что всё изменилось. Если вдуматься, это и правда всего лишь числа. Проснись мы, как намеревались, через десять тысяч лет после нашего погребения, потрясение было бы ничуть не меньше. Лишь одно делает нынешнее пробуждение совершенно не похожим на любое другое: гибель, нависшая над человечеством…
Он содрогнулся и погрузился в молчание. Профессор Рейнхардт подхватил его мысль:
– Но нам не следует думать об этом как об окончательном приговоре, Эндрю. Как сказал Монитуперал, нынешняя цивилизация – лишь ступень в грандиозном, непостижимом замысле космического масштаба. Сравните это с философией фатализма наших времён: отдельные люди живут и умирают лишь затем, чтобы человеческий род продолжал существовать и двигался к своей конечной цели, вечно окутанной покровами тайны. Это схожие философии, одна просто масштабнее другой. Жизнь – лишь краткая вспышка: зажглась и погасла, и всё предопределено, – говорили фаталисты нашего времени. Цивилизация – лишь вспышка в вечности, одна из множества других вспышек, и все они являются частями некого грандиозного замысла, – говорит Монитуперал. Похоже, все человеческие размышления о Высшем движутся сходными путями.
Босуэлл посмотрел на своего собеседника с выражением странной обеспокоенности на лице.
– Все человеческие размышления движутся сходными путями, – медленно повторил он. – Но ведь это потому, что нас страшит загадка смерти и полного исчезновения. Мы цепляемся за подобные фаталистические учения, потому что постоянное ощущение близости смерти мешает нам ясно смотреть на мир. Неужели не может быть так, что наше человеческое восприятие ошибочно – искажено обстоятельствами, окрашено заблуждениями?
– Что именно вы хотите сказать, Эндрю? – спросил профессор.
– Я и сам толком не знаю, – задумчиво ответил Босуэлл. – Но мне кажется, что в человеческой жизни есть нечто важное, что осталось незамеченным, чем пренебрегли. Я чувствую, что жизнь отдельного человека не менее важна, чем продолжение человеческого рода. В конце концов, продолжение рода – одно из изобретений природы; даже бессловесные животные способны к этому. Но разум… он приходит извне… зачем же ему нужно постоянно воспроизводиться и передаваться дальше?
– Ах, мой мальчик, теперь я понимаю, что вас тревожит. – Профессор Рейнхардт говорил серьёзно, без тени насмешки или снисходительности. – Вы молоды, в вас горит огонь юности. Молодому человеку жизнь представляется бесконечной, и он думает: «Всё это моё, всё мне доступно!» – но не задумывается о том, что рано или поздно смерть отнимет у него всё, что он успеет получить от жизни. С возрастом и опытом человек избавляется от иллюзий. Пожалуй, нам остаётся лишь наполнить свою жизнь всем, чем только возможно, прежде чем придёт сон, от которого в этом мире уже не пробуждаются.
Но Босуэлл уже утратил нить своих рассуждений, с самого начала смутных и неопределенных. Он уселся перед прибором, о котором упоминал Монитуперал, и с любопытством принялся его разглядывать. То был всего лишь круглый экран из какого-то неведомого вещества, висевший над полом на уровне глаз сидящего человека. Под ним, прямо на полу, находилось нечто вроде небольшого ящика, никак, по-видимому, не связанного с экраном.
– Интересно, как им пользоваться, профессор? – озадаченно спросил Босуэлл.
– Монитуперал сказал, что прибор реагирует на наши мысли, – заметил биолог, усаживаясь рядом.
– Да, но на какие именно мысли…
Босуэлла прервал ещё один голос. Это был голос Монитуперала, но Босуэлл почувствовал, как по спине пробежал холодок, когда он осмотрел все углы пустой комнаты.
– Надо было объяснить вам подробнее, – раздался голос, идущий словно из ниоткуда. – На ящике, стоящем на полу, есть кнопка. Нажмите её, затем смотрите прямо на экран и мысленно назовите любую планету или другое небесное тело, которое хотите увидеть. Прибор покажет его в ответ на вашу мысль – с любой высоты; по вашему желанию точка наблюдения может оставаться неподвижной или перемещаться над поверхностью. Если возникнет хоть какое затруднение, просто окликните меня по имени. Я поддерживаю с вами постоянную связь.
Оправившись от потрясения, Босуэлл наклонился и нажал кнопку. Затем жестом предложил своему старшему товарищу первым испробовать новое развлечение.
Профессор Рейнхардт устремил взгляд на экран. Тот теперь слабо светился, и обоим казалось, будто они заглядывают сквозь отверстие в бездонную пустоту; от этого кружилась голова. В тот же миг комнату окутала кромешная тьма, а экран ожил. Среди россыпи ярких звёзд плыл шар, тускло светившийся бледно-зелёным светом. Он был гораздо более блёклым, чем древняя Луна, какой она некогда представала с Земли, но казался примерно той же величины. Изображение дрогнуло, поблекло и вдруг погасло.
– Дух захватило, – задыхаясь, объяснил профессор Рейнхардт и заморгал: комнату внезапно залил свет. – Но, думаю, со второй попытки я справлюсь.
Их снова окутала тьма, и на экране появилось то же самое изображение. На мгновение оно заколебалось; его заслонили серые очертания других небесных тел, с поразительной быстротой проносившихся мимо. Затем картинка обрела кристальную чёткость, словно кто-то сфокусировал бинокль.
– Теперь разобрался, – донёсся низкий голос профессора.
На экране тускло сиявшая планета начала расти с поразительной быстротой. Она становилась всё больше, пока не заполнила весь экран, и тогда они смогли различить подробности её поверхности. Изображение выровнялось, создавая полную иллюзию полета параллельно поверхности, и им показалось, будто они летят над ней на космическом корабле. Пейзаж некоторое время плавно проплывал под ними, а затем резко замер. В следующее мгновение изображение тяжело качнулось в сторону, переместилось в противоположном направлении, ускорилось до размытого мелькания, а потом снова замедлилось до спокойного движения.
Босуэлл услышал, как профессор удовлетворенно хмыкнул, и понял, что тот экспериментирует, осваивая волшебное управление изображениями. Пока пейзаж неспешно плыл по экрану, Босуэлл невольно поёжился: от этой картины веяло безжизненным холодом. Перед ним простиралась бесконечная пустыня – унылые, скудно освещённые пространства, кое-где запятнанные клочьями чего-то белого, быть может снега. Их тусклое однообразие угнетало взор. В поле зрения вплыла невысокая гряда сглаженных холмов, голых, отбрасывавших густые чёрные тени в одном направлении. За ними открылся чудовищный разлом в земле, похожий на незажившую болезненную рану, словно земля была рассечена гигантским мечом, обрушившимся с небес. За этим жутким местом почва полого спускалась в огромную впадину, всю испещрённую такими же расселинами: одни были широкими, с острыми краями, другие – узкими, с гладкими стенками. Затем на экране снова замаячили холмы, господствуя в пейзаже на протяжении долгого времени. Их снова сменили плоские пустыни, пески которых поблескивали, как битое стекло, в тусклом свете, заливавшем это место. Нигде не было ни рек, ни озер, ни океанов, не было и никакой растительности. На всём бескрайнем пространстве пустынь, невысоких холмов и изрезанных трещинами плато не обнаруживалось ни малейшего следа человеческого жилья.
Босуэлла внезапно осенило.
– Неужели это… это Земля?
– Да, Эндрю, – тихо подтвердил профессор. – Это та самая Земля, на которой мы жили два миллиарда лет назад. Тогда это был юный мир с бескрайними океанами, высокими деревьями, цветущими растениями, дикими животными и воюющими людьми. А теперь это серая, мертвая пустошь, царство безжизненных пустынь и мрачных степей, практически лишенное воздуха и воды. Знакомые нам высокие величественные горы превратились в невысокие холмы; леса исчезли, оставив после себя голые земли; от океанов остались лишь впадины – бывшие илистые морские ложа. От цивилизации не осталось и следа…
Они смотрели на изображение, охваченные глубоким волнением, понятным лишь тем, кто когда-то знал это место совсем другим – миром света и жизни. Слабые лучи угасающего солнца освещали пейзаж почти так же, как знакомый им некогда лунный свет, хотя в той части планеты стоял самый разгар дня.
– Ничего не осталось прежним, – тихо заметил профессор. – Очертания материков нашей эпохи изменились задолго до того, как вода испарилась и улетучилась в космос. Должно быть, реки меняли русла, из-за чего перемещались центры расселения; озёра высыхали и возникали в новых местах, пока поверхность планеты поднималась и опускалась, как это постоянно происходит с земной корой на протяжении веков. Возможно, Североамериканский континент постепенно опустился и превратился в новое океанское дно, а на месте того, что мы называли Атлантическим и Тихим океанами, поднялись новые участки суши. Сколько раз менялся облик Земли после нашего ухода и до того, как солнце угасло, превратившись в уголёк, мы никогда не узнаем, Эндрю. Сколько раз перемещались очаги цивилизации и сколько раз она частично погибала – тоже останется без ответа. Даже Монитуперал, сколько бы он ни знал о смутном прошлом, не может этого знать. А города, которые мы помним, – великий Нью-Йорк, Чикаго, Бостон, Берлин, Лондон, Сан-Франциско, Париж – давным-давно рассеялись на молекулы, из которых состояли, и смешались с воздухом, землёй и космическим пространством.
Перед их глазами с томительным однообразием проплывали унылые просторы мёртвого мира. Пустыни были ровными и гладкими, как лист железа, а холмы – одинаково округлыми, словно искусственные земляные насыпи. Глубокие, похожие на болезненные раны расселины, встречавшиеся повсюду, казались смертельными ранами самой Матери-Земли, из которых давно перестала течь её живительная кровь.
– Совсем не похоже на Землю, – печально прошептал Босуэлл. – Скорее уж так я представлял себе Плутон или какую-нибудь планету за его орбитой. Время не оставило от прежнего мира и следа. Оно погубило целый мир… и скоро прекратит существование великолепной цивилизации. Вот только мне интересно: так ли должно было случиться? Неужели Жизнь обречена завершаться Смертью?..
Но Босуэлл произнёс последние слова так тихо, что его спутник их не расслышал. Профессор изменил положение изображения, и теперь казалось, будто они находятся высоко над Землёй. На экране открылось всё дневное полушарие планеты.
– Эти глубокие разломы и борозды, Эндрю, – сказал биолог, – следы предсмертных судорог Земли, охвативших её перед тем, как она окончательно испустила дух и стала космическим трупом. По-видимому, здесь произошёл чудовищный катаклизм, вероятно, сравнительно недавно. Полагаю, цивилизация к тому времени уже переселилась в другие края, иначе она была бы уничтожена без остатка. А теперь взглянем на Луну.
Едва он произнёс эти слова, как изображение Земли мгновенно сменилось другим – меньшим по размеру и несколько более ярким. Оно понеслось к ним навстречу, словно огромная бомба. Когда объект заполнил собой почти весь экран, Босуэлл радостно воскликнул:
– Ну, по крайней мере, Луну ещё можно узнать. Вот кратеры, горы и расходящиеся от полюсов линии – всё это было здесь всегда. Правда, и её поверхность местами сильно растрескалась и искрошилась.
– Да, это почти та же Луна, что и прежде, – согласился профессор. – Большинство изменений её рельефа произошло задолго до появления человека на Земле. С тех пор она лишь несколько раз содрогнулась в последних конвульсиях. Но некому оплакивать Луну так, как мы оплакиваем Землю. Сомневаюсь, что на ней когда-либо существовала разумная жизнь. Похоже, единственным её назначением было освещать ночное небо земного человечества и пробуждать в людях смутное чувство прекрасного. Вид Луны, какой она была прежде, влиял на многое в духовной жизни человека: яркий величественный диск, медленно плывущий по небу и льющий мягкий серебристый свет на рябь воды, на зелень листвы, сквозь ветви деревьев. Но издали всё кажется прекраснее. Вблизи же нам открывается неприглядное зрелище – резкие тени и хаотическое нагромождение неровностей. Несомненно, в последующие за двадцатым веком эпохи, когда появились космические корабли, человек часто посещал Луну. Но он не оставил там ни следа, ни знака… А если что-то и было, время всё стёрло.
Едва профессор закончил говорить, Луна исчезла, и её тотчас сменило небесное тело, сиявшее заметно ярче Земли. Оно быстро приблизилось, затем поверхность развернулась перед ними в плоскость и медленно поплыла по экрану.
– Венера, – выдохнул профессор.
Хотя перед ними вновь без конца тянулись пустыни и низкие холмы, в этом пейзаже было нечто своеобразное, отличавшее его от земного. Холмистые области встречались заметно чаще, а впадины, отмечавшие ложа прежних океанов, были гораздо глубже. Пустынные пространства скорее напоминали степи, давно лишившиеся жизни из-за недостатка воды. Зато расселины и трещины в иссохшей земле были бесчисленны и чудовищно велики; порой их до половины заполняли обломки исполинских горных хребтов, чьи подточенные основания не выдержали и осыпались.
– По-видимому, предсмертные муки Венеры сопровождались особенно страшными катаклизмами, – заметил биолог, – ещё более страшными, чем на Земле. Полагаю, потому, что воды на этой планете было больше. Большинство этих геологических сдвигов вызвано скрытым взаимодействием воды и расплавленных внутренних слоев планеты. Сила расширяющегося пара, которую мы использовали в наших паровых машинах, возросшая в миллион раз, произвела многое из того, что мы сейчас видим. И заметьте: здесь, на Венере, ещё осталось немало воды; кое-где даже лежит тонкий снежный покров. Но атмосферы она лишилась так же полностью, как и Земля: это видно по густоте теней от холмов и резкости их очертаний.
Некоторое время они молча наблюдали за экраном. Затем Босуэлл щелкнул зубами.
– Погодите, профессор. Верните изображение назад, только медленно. Мне показалось, я что-то увидел…
Изображение послушно поплыло назад и наконец остановилось, когда Босуэлл воскликнул:
– Вот оно. Видите, профессор?
Земля стремительно приблизилась, и им показалось, будто они замерли в нескольких сотнях футов над колоссальной каменной фигурой человека со вскинутыми в небо руками. На его лице с поразительным совершенством была запечатлена душевная мука. Обликом и телосложением он напоминал предшественника Монитуперала, только руки и ноги его были мускулистее. На раскрытой ладони одной руки покоился изящно вырезанный шар. Они не сразу поняли, что он изображает, но вдруг Босуэлл узнал в нём Землю. В другой руке находился шар гораздо большего размера, тускло светившийся в сумраке, окружавшем изваяние. У ног колосса теснились сооружения с богатой отделкой, возведённые в совершенно незнакомом им архитектурном стиле.
– Памятник цивилизации, некогда, должно быть, процветавшей здесь, на Венере, – с благоговением произнёс профессор. – Вероятно, он относится к эпохе, предшествовавшей переселению на Меркурий.
Они долго смотрели на фигуру, отчётливо выделявшуюся на унылом фоне, и всякий раз, когда их взгляды возвращались к выражению безмолвного отчаяния и мучительной скорби на её лице, сердца их сжимались от сочувствия. Всё слишком ясно говорило о последнем прощании с миром, который на протяжении несчётных веков служил пристанищем человеческой цивилизации.
– Давайте посмотрим на Марс, – тихо сказал профессор спустя некоторое время.
На смену безжизненной Венере пришёл Марс – красноватый шар размером с апельсин. На вид он оказался ещё более пустынным и безлюдным, чем Земля. На нём никогда не было обширных водоёмов, поэтому жизнь угасла здесь гораздо спокойнее, чем на двух других планетах. Перед ними простиралась бесконечно однообразная равнина: гладкие пустыни и пологие плато, лишь местами изрезанные следами расколов земной поверхности. Гораздо чаще встречались широкие полосы из блестящего белого камня, располагавшиеся вровень с землёй.
– Вот так называемые «каналы» Марса, Эндрю, – заметил биолог. – Может быть, они и впрямь задумывались как каналы, или скорее трубопроводы; а может, были сооружены для какой-то иной цели, о которой мы не можем даже догадываться.
– В них есть что-то странное… Я имею в виду, странно видеть их здесь, – задумчиво произнёс Босуэлл. – Монитуперал назвал Землю «колыбелью цивилизации». Но ведь ещё в нашу эпоху мы наблюдали эти «каналы» в телескопы. Кто же их построил?
– Этот вопрос придётся отложить до тех пор, пока Монитуперал не расскажет нам Историю человечества, – заметил профессор Рейнхардт. – Поскольку на Марсе, похоже, больше нет ничего особенно интересного, предлагаю ненадолго отправиться к планетам-гигантам.
– Отлично! – с воодушевлением воскликнул Босуэлл. – Одна мысль об этих далёких, малоизученных планетах и их многочисленных спутниках всегда приводила меня в восторг. Я часто мечтал побывать там ещё в прежней жизни – мечтал с грустью, понимая, что это мне не суждено. А теперь…
Изображение Марса уже сменилось новым. Перед ними был Юпитер, но настолько непохожий на прежний, насколько нынешняя Земля отличалась от той, которую они знали. Исчезли густая пелена облаков, знаменитое Большое красное пятно и полосы, по которым его безошибочно узнавали в земные телескопы. Здесь тоже царили холод и мрак; лишь слабое рассеянное сияние звёзд немного разгоняло тьму в разреженной атмосфере, которую планета сумела сохранить за прошедшие эпохи. Но на её замёрзшей поверхности не уцелело ни одно живое существо – ни растение, ни животное. Это был мёртвый мир, титан среди мёртвых миров угасающей Солнечной системы.
Из любопытства они взглянули на каждый из девяти спутников Юпитера и с удивлением обнаружили на крупнейших из них несколько отдельных руин. В основном это были обрушившиеся стены – местами металлические, местами каменные, – некогда, по-видимому, это были крупные сооружения.
– Думаю, этому есть объяснение, – сказал профессор. – Руины сохранились здесь, хотя на Земле, Венере и Марсе от них ничего не осталось, потому что они никогда не подвергались разрушительному воздействию стихий. У этих небольших спутников, как и у нашей Луны, практически не было атмосферы. Поэтому их постройки не испытывали на протяжении веков воздействия ветров и дождей, которые на обитаемых планетах постепенно превращали подобные сооружения в прах.
Однако самый большой сюрприз ждал их на Сатурне. Великолепные кольца, которыми он славился в далёкие времена, исчезли. Лишь несколько разрозненных камней и крошечных планетоидов обращались вокруг планеты в той плоскости, где прежде находились миллионы частиц колец. Дальше по-прежнему двигались по своим бесконечным орбитам десять спутников Сатурна – мёртвые, с руинами, похожими на те, что они видели на спутниках Юпитера. Уран, Нептун, Плутон и три планеты за орбитой Плутона тонули в непроглядном мраке и унынии, поэтому исследователи лишь мельком взглянули на них.
Затем профессор Рейнхардт в мгновение ока переключил изображение с последней планеты на Землю. Расстояние, которое даже на скорости света потребовало бы нескольких дней пути, было преодолено мгновенно. Казалось, Земля вплыла в экран и растворилась в нём; затем изображение повернулось, открывая звёздное небо.
– Мы теперь «стоим», так сказать, на Земле, на её вечно ночном полушарии, в северных широтах, Эндрю, – сказал профессор, когда изображение неба замерло. – Небо, которое мы знали… его… больше… нет.
И это было правдой. Они не могли узнать ни одной звезды – настолько поразительно изменилось их расположение! Большая Медведица, знакомое созвездие прежних времён, исчезла навсегда. Не было и всех остальных созвездий: звёзды образовали совершенно новый узор.
– Вот теперь я впервые по-настоящему осознал, что нас отделяют от прежней жизни на Земле два миллиарда лет, – тихо произнёс Босуэлл. – Когда даже звёзды покинули свои места…
Он замолчал, и у него перехватило дыхание. Измеренное этим космическим часовым механизмом, ослепительное осознание того, как давно они расстались с друзьями, потрясло его разум. Профессор Рейнхардт, также потрясенный этой мыслью, поспешно переключил изображение, убрав Землю с экрана.
В их поле зрения неспешно вплыло Солнце. Снова молча глядели они на его изображение: исполинский, едва тлевший огарок в черноте пустоты. Лишь в отдельных местах его яркость ещё хоть сколько-нибудь напоминала прежнее сияние – там бушевали пятна, всё ещё излучавшие энергию, словно угасающая звезда испускала последние отчаянные всплески света. Остальная поверхность уже покрылась коркой твёрдого вещества и излучала лишь тусклое красное свечение. Весь шар окутывала плотная пелена тумана и клубящихся газов.
– Наше Солнце, – глухо произнес Босуэлл. – Наше Солнце…





























