Текст книги "От рассвета до заката (ЛП)"
Автор книги: Эндо Биндер
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
ГЛАВА III
В неизвестность
Мир внезапно переменился. В восприятии Эндрю Босуэлла вся привычная картина действительности словно исказилась. Его работа химика теперь казалась сном, пустым ритуалом, чем-то настолько призрачным и мимолётным, что не стоило воспринимать его всерьез. Вероятно, старший химик в лаборатории был даже рад, приняв в последовавшую за визитом к профессору субботу его заявление об увольнении: молодой помощник явно либо помешался, либо влюбился, либо с ним приключилось ещё что-нибудь столь же пагубное. В эти последние дни, пока Босуэлл ещё жил в привычной ему эпохе, он то и дело возвращался из мира грёз к действительности и на мгновение терялся, не понимая, где находится и чем занят. Воображение уже уносило его в тот мир будущего, куда он собирался отправиться. Картины этого мира пока оставались смутными, но рисовались в его сознании с необычайной яркостью. Снова и снова – то во сне, то в мечтах – он видел, как сидит в своём саркофаге из марганцовистой стали, верхняя половина которого уже снята, и с изумлением вглядывается в необычные лица потомков, обрушивая на них поток нетерпеливых вопросов, в то время как те смотрят на него круглыми от удивления глазами.
В пятницу он получил письмо от профессора Рейнхардта.
– …к моему немалому удивлению, – говорилось в одной из его частей, – кроме вас, согласились отправиться со мной ещё двое. Признаюсь, я ожидал, что все без исключения отвергнут моё предложение. Согласились Джеймс Гудвин и Джон Каллахан. Оба прислали мне телеграммы в среду вечером, почти в полночь. Судя по этому, они долго мучились сомнениями, пытаясь принять решение, и лишь когда срок ответа подошёл почти к концу, наконец решились. Так и вижу их сейчас: ходят как в тумане, их то и дело прошибает холодный пот, стоит им вдруг осознать, на что они дали согласие. Впрочем, Гудвина, думаю, это будет тревожить меньше – у него ведь есть воображение, Эндрю, хотя и куда меньшее, чем у вас или у меня. Кстати, о согласии. Теперь вы понимаете истинный мотив гневного ухода доктора Фестуса, не так ли, Эндрю? Он оценил ситуацию быстрее других и решил, что лучше немедленно ретироваться под прикрытием гнева и презрения, чем позже малодушно отказаться от предложения. Иными словами, его колоссальное самолюбие оказалось лишь на йоту сильнее его омерзительного страха смерти. Приглашать его было ошибкой, однако до прошлого воскресенья я этого, разумеется, не знал.
В другой части письма говорилось:
… думаю, Эндрю, было бы лучше всего, если бы вы как можно скорее оставили службу, раз уж этого всё равно не избежать, и перебрались ко мне. Вы пригодились бы мне в лаборатории для приготовления препарата анабиоза и его многократного тестирования, чтобы убедиться в правильности рецептуры. Пока вы будете помогать мне, Гудвин займётся юридическими вопросами и уладит всё необходимое с вашей стороны. Приезжайте, как только будете готовы. Я буду вас ждать.
В субботу Босуэлл в последний раз отправился в хлопковую компанию. Старшему химику он сообщил, что получил место помощника в научных исследованиях одного учёного, и, разумеется, получил причитающееся ему жалованье. Все свои книги он передал в дар публичной библиотеке Провиденса. Значительную часть одежды пожертвовал Красному Кресту, а остальные пожитки упаковал и заранее отправил в Бостон. Эта суббота, наполненная сладкой свежестью пробуждающейся весны, стала последним днём, связывавшим молодого химика с двадцатым столетием. Рано утром в воскресенье он прибыл в Бостон и, как ему показалось, оказался в совершенно новом для себя мире.
Профессор Рейнхардт встретил его как старого, близкого друга. Общность интересов мгновенно разрушила все условности и неловкость, которые обычно сохраняются между людьми, недостаточно хорошо знакомыми друг с другом.
– Ну надо же, до чего вы взвинчены, Эндрю, – заметил биолог. – Пожалуй, я и сам чувствовал себя так же, если бы не был так стар и душевно истощён.
– Пожалуй, это и впрямь заметно, – согласился Босуэлл. – Но, профессор, мысли о том, что нам предстоит, совершенно вытеснили всё остальное. Нынешняя жизнь кажется мне каким-то сном. Надеюсь только, что действительность хоть отчасти совпадёт с теми картинами, которые моё воображение рисует со времени нашего последнего воскресного разговора: небоскрёбы высотой в милю, бесшумные воздушные корабли, настоящее народовластие, невиданный расцвет свободомыслия и налаженные связи между планетами!
Дородный биолог понимающе кивнул.
– Мой дорогой Эндрю, думаю, на этот раз ваше воображение, пожалуй, окажется скромнее действительности, а не превзойдёт её, как это обычно случается, когда речь идёт об обыденных вещах. То, что принесут нам следующие десять или двадцать тысяч лет, сейчас невозможно ни постичь, ни предсказать. Скоро узнаем – если всё пойдёт по плану.
В голосе профессора прозвучала нотка пессимизма, но он тут же вновь повеселел.
– Каллахан по совершенно непонятным мне причинам отказался приехать ко мне раньше, чем за неделю до нашего… Как бы это назвать? Отправления? Я звонил ему в Нью-Йорк, но он настаивает на том, чтобы работать до последнего дня. Гудвину тоже предстоит немало хлопот: составить завещания для меня и Каллахана, подготовить для всех нас документы, чтобы с юридической стороны всё было в порядке. Большую часть денег и усадьбу я оставляю одному моему другу, Я запретил ему даже помышлять о том, чтобы присоединиться к нам: у него семья, семеро чудесных детей. Было бы просто грешно отрывать его от них и любящей жены. Он посвящён в нашу тайну, и выглядел очень расстроенным, когда я решительно отказался рассматривать его кандидатуру.
Вспомнив об этом, биолог слегка улыбнулся.
– Ещё одну пятую часть своего состояния я распределяю между Гарвардским колледжем, тремя моими слугами и своим научным помощником, участвовавшим в разработке вируса. Кстати, вы с ним ещё не знакомы. Дворецкий должен будет рассчитаться с рабочими, которым предстоит запечатать наши саркофаги и предать нас земле. Причём деньги, которые им заплатят, станут не только вознаграждением за труд, но и платой за молчание – чтобы никто из них не проговорился о месте нашего захоронения. А теперь давайте пройдем в лабораторию, я хочу вам кое-что показать.
– Есть ещё одна мысль, профессор, – сказал Босуэлл, когда они пересекали лужайку. – Думаю, в качестве дополнительной меры предосторожности стоило бы покрыть наружную поверхность саркофагов каким-нибудь металлом, устойчивым к коррозии. Например, никелем. Понимаете, марганцовистая сталь, при всей своей механической прочности, довольно активна с химической точки зрения. Даже небольшие количества кислот, воздействуя на неё в течение столетий, могут опасно истончить стенки, а то и вовсе проесть их насквозь. Можно было бы использовать золото или платину, но это обойдётся слишком дорого. Никель же, если нанести его слоем толщиной примерно в четверть дюйма, обеспечит хорошую защиту и при этом выйдет значительно дешевле.
– Я придумал кое-что получше, Эндрю, – улыбнулся биолог. – Я собираюсь заключить все четыре саркофага в бетонные оболочки. Впрочем, ваша идея тоже заслуживает внимания. Со временем бетон может растрескаться и обнажить поверхность металла. Да, Эндрю, покроем саркофаги никелем.
Во вторник заглянул Джеймс Гудвин. Он принёс несколько документов, которые должны были подписать и профессор, и Босуэлл. Гудвин заверил профессора Рейнхардта, что все юридические дела ведутся в строжайшей тайне. Нужно было избежать любых неприятностей: волны возмущения со стороны чрезмерно любопытных людей, визитов газетных репортёров, нравоучений от «здравомыслящих» граждан – которых профессор Рейнхардт прозвал «маньяками здравомыслия», – и прочих подобных проявлений назойливого внимания. Каждому, кто будет присутствовать при заключительном этапе – когда саркофаги запечатают и захоронят, – предстояло вручить подписанный и нотариально заверенный документ, освобождающий его от любой возможной юридической ответственности. Речь шла о троих сварщиках, доверенном дворецком, лабораторном помощнике и друге профессора, которому предназначалось наследство. Эти документы должны были защитить их на случай, если всепроникающее любопытство окружающих всё-таки прорвёт завесу тайны.
Гудвин снова ушёл. Несколько дней спустя пришло письмо от Каллахана. Он сообщал, что доктор Фестус, с которым тот был хорошо знаком, узнав о его согласии участвовать в эксперименте, попытался отговорить его от этого решения. По словам Каллахана, Фестус недвусмысленно давал понять, что считает весь замысел верхом безумия и даже, возможно, намерен помешать осуществлению планов профессора. Рейнхардт встревожился – быть может, даже сильнее, чем следовало бы, – и поспешил в Нью-Йорк. Вернувшись на следующий день, он рассказал Босуэллу, что после нескольких часов споров ему наконец удалось добиться от несносного доктора Фестуса обещания умерить свой пыл и не препятствовать другим поступать по собственному усмотрению. Биолог навестил и Каллахана. Оказалось, что его решимость сильно поколеблена мрачными предостережениями Фестуса, пытавшегося спасти приятеля от того, что он открыто называл сознательным самоубийством. Тем не менее Каллахан крепко пожал Рейнхардту руку и заверил, что пойдёт до конца.
Босуэлл не разделял этих опасений. Он смотрел на предстоящее событие как на захватывающее приключение; ни тени сомнения или страха не омрачало его уверенности и решимости. Несомненно, последний месяц перед предстоящим событием он пережил гораздо спокойнее, чем Гудвин и Каллахан, а возможно, даже спокойнее самого профессора-биолога. Годы, прожитые Рейнхардтом, оставили в нём меньше беззаботного оптимизма, чем было в молодом, энергичном и жизнерадостном Босуэлле.
* * *
Четверо смельчаков молча расселись в автомобиле. На часах было около полуночи, воскресенье – ровно месяц спустя после той самой встречи, где этим четверым и еще троим впервые был представлен этот дерзкий план. На этот раз обязанности шофёра исполнял дворецкий. Он плавно вёл большой автомобиль, оставляя позади городские окраины и направляясь по тихим просёлочным дорогам в глубь сельской местности. За полтора часа пути до места захоронения никто не проронил ни слова. Слова казались ненужными и бессильными передать то, что чувствовал каждый из них. Все четверо молча и задумчиво смотрели на яркие звёзды – возможно, в последний раз в своей жизни. Во всяком случае, в последний раз перед тем, как их тела будут помещены в саркофаги и погружены в анабиоз. Когда автомобиль проезжал мимо очередного сарая, до них донеслось мычание коров. Все невольно вздрогнули. Этот привычный звук словно напомнил им обо всём знакомом и понятном, что они оставляли позади. Особенно тяжело переживал происходящее Каллахан. С бледным лицом и плотно сжатыми губами он не отрываясь смотрел на фары встречных автомобилей, провожая взглядом каждую приближавшуюся и исчезавшую пару огней, словно пытаясь наполнить эти последние минуты впечатлениями от мира, который скоро перестанет для него существовать. Гудвин попытался сказать, что луна сегодня необыкновенно красива – золотым серпом висит у горизонта, – но слова прозвучали хрипло и отрывисто, выдав его истинное состояние. Не красоту видел он перед собой, а призрак необратимых перемен, перехода в иное бытие, которому предстояло поглотить их всех. Возможно, только гордость удерживала его, как и Каллахана, от истерических просьб освободить его от данного слова и позволить вернуться к той жизни, что теперь, в своей недостижимой отдаленности, казалась такой дорогой и прекрасной. Даже нетерпеливый Босуэлл чувствовал, как охвативший всех настрой давит на него, словно сжимая сердце неосязаемой рукой.
Автомобиль остановился возле естественного грота, в глубине которого чернел вход в пещеру. Один за другим они вошли внутрь, следуя за биологом и пригибаясь, чтобы не удариться головой о низкий свод. Короткий проход привел их в довольно большую пещеру, освещенную несколькими мерцающими свечами. В центре пола зияла прямоугольная яма. Прибывшие негромко поздоровались с двумя мужчинами, уже находившимися внутри. Это были лабораторный помощник, у ног которого стоял какой-то ящик, и близкий друг профессора, которому тот завещал своё личное имущество. Охваченные невольным, почти болезненным любопытством, четверо тех, кому предстояло покинуть привычный им мир, подошли к краю ямы и взглянули вниз – на саркофаги.
Профессор Рейнхардт водил лучом фонарика по сторонам, поясняя:
– Обратите внимание на металлическую раму, в которой закреплены все четыре саркофага: два сверху и два снизу. Каждый из них приварен к раме, так что мы можем быть уверены: на протяжении всех столетий, что нам предстоит здесь пролежать, мы останемся вместе. Лишь грандиозное смещение земных пластов, вероятность которого крайне мала, способно разрушить раму и разъединить нас. На поверхности каждого из четырёх саркофагов методом кислотного травления нанесена дата захоронения и небольшое послание на английском языке. Благодаря этому те люди, что обнаружат и откопают нас, сразу поймут, кто мы такие и из какой эпохи. Кроме того, как вы знаете, внутрь каждого саркофага, рядом с нашим телом, будут помещены тонкие алюминиевые пластинки с выгравированной на них полной историей всего этого предприятия. Так что даже если… э-э… нам не суждено будет дожить до встречи с людьми будущего и рассказать им всё самим, они всё равно узнают о нас и нашем замысле.
Некоторое время четверо мужчин молча рассматривали блестящие никелированные саркофаги, по которым скользил луч фонаря. Верхние половины были откинуты назад и удерживались на раме при помощи прочных цепей и блоков. Нижние половины каждого саркофага выстлали хлопковой ватой, а сверху накрыли тканью, чтобы предохранить ту от пыли и грязи.
В одном углу он заметил бетономешалку, а рядом – целые штабеля мешков с цементом и груды песка. В другом стояли газовые баллоны для сварки и банки с термитной смесью. Для надлежащей герметизации саркофаги собирались запечатывать обоими способами – и газовой, и термитной сваркой. У одной из стен стоял большой вакуумный насос со всеми необходимыми приспособлениями.
Профессор Рейнхардт негромко переговорил с помощником, а затем снова обратился к троим своим спутникам.
– Ну что ж, мои сотоварищи по путешествию во времени – ведь, в некотором роде, именно ими мы и станем, – нам осталось лишь подготовиться к заключительному этапу. Мы снимем с себя всю одежду и спустимся каждый в свой саркофаг. Мой саркофаг и саркофаг Босуэлла – два нижних. Когда мы удобно устроимся на ватной подкладке, мой бывший помощник введёт каждому из нас вирус в руку. Примерно через три минуты он подействует, и мы просто уснём. Никаких особых неприятных ощущений это не вызовет. Затем эти двое заполнят ватой всё пространство вокруг наших тел. К слову, вата прошла специальную обработку, уничтожившую все бактерии, способные вызвать разложение. Не могу сказать наверняка, но полагаю, что она сохранится в таком состоянии без существенных изменений. Трое сварщиков, которым предстоит опустить крышки, прибудут через час. Я счёл разумным не допускать их сюда во время введения препарата. Они прочно соединят половины саркофагов сваркой, а затем зальют яму бетоном до уровня пола. На поверхности ещё не застывшего раствора мой друг оставит послание для тех, кто обнаружит наши саркофаги, – на случай, если к тому времени английский язык всё ещё будет в ходу. Когда всё оборудование и прочие принадлежности отсюда уберут, вход в пещеру подорвут, чтобы полностью отгородить нас от внешнего мира.
– Друзья мои, – торжественно закончил профессор Рейнхардт, – когда мы откроем глаза в следующий раз, на дворе будет 12 000 год нашей эры или ещё более позднее время. Дай Бог, чтобы мы действительно смогли снова открыть глаза.
Каллахан невольно громко ахнул, а затем смущённо покраснел. Однако румянец почти мгновенно сменился мертвенной бледностью, а глаза широко раскрылись от волнения. Гудвин внешне сохранял спокойствие, но и его лицо побелело, словно у покойника. Пожалуй, только теперь они в полной мере осознали, на какой шаг решились и какому риску подвергают собственные жизни. Босуэлл, хотя мрачная, словно похоронная, обстановка и на него производила тяжёлое впечатление, был единственным из четверых, чьё лицо сохраняло обычный цвет. В свете свечей его глаза сверкали, словно бриллианты. Лицо профессора Рейнхардта тоже было бледным, однако в его горящих глазах пылали надежда и решимость. Он думал не о смерти, а о новой жизни. Их взгляды встретились. Казалось, между двумя мужчинами словно пробежала живая энергия ликования и неистребимого духа авантюризма. Те двое, кому предстояло проводить их в иной мир, выглядели ужасно подавленными, словно чувствовали себя участниками какого-то дьявольского обряда, являющегося кощунством в глазах Небес.
Гудвин искоса взглянул на Босуэлла. К его лицу постепенно возвращался обычный цвет. Словно очнувшись от оцепенения, владевшего всеми присутствующими уже несколько долгих минут, он расправил плечи.
– Что ж, профессор, – твердо произнес он, – я готов.
Каллахан вздрогнул, словно пробуждаясь от глубокого сна, и с трудом выговорил:
– Я тоже.
Босуэлл выразил свою готовность тем, что начал раздеваться. Через несколько минут все четверо стояли обнажёнными возле ямы. Двое остававшихся мужчин подошли к ним и обменялись со всеми рукопожатиями, бормоча какие-то странные, обрывочные фразы, которые никто не слышал и на которые никто не обращал внимания. Затем четверо мужчин повернулись друг к другу и принялись пожимать руки друг другу. Их рукопожатия были нервными, неуверенными. У Каллахана слегка дрожали губы. Но, взглянув в одухотворённое лицо молодого Босуэлла, он резко втянул воздух и крепко сжал их.
– Au revoir, мои друзья и соратники, – тихо произнес биолог с восхитительным для данных обстоятельств самообладанием. – Мы вверяем себя заботам Матери-Земли – нам нечего бояться.
Профессор повернулся и спрыгнул на плоскую верхнюю перекладину металлической рамы, находившуюся на пять футов ниже уровня пола. Двое одетых мужчин остановились у края ямы и направили вниз лучи фонарей. Слегка запыхавшись, биолог спустился по металлическим перекладинам к влажному, но чистому цементному основанию, на котором покоилась вся конструкция. Осторожно отодвинув ткань, защищавшую ватную подстилку, он улёгся на неё и вытянулся во весь рост. Профессор махнул рукой, и лучи фонарей переместились на другую сторону рамы. Теперь спустился Босуэлл и устроился на мягкой ватной подстилке в своём саркофаге.
Он внимательно следил за каждым движением двух оставшихся участников эксперимента, когда те забирались в свои саркофаги. Правда, металлические элементы рамы позволяли видеть далеко не всё. Затем лабораторный помощник спустился вниз и быстро сделал каждому из них инъекцию вируса. Наверху послышалось шарканье ног, несколько невнятных шепотков, а затем воцарилась абсолютная тишина.
Когда вирус начал действовать, Босуэлла охватила приятная истома. Казалось, время внезапно перестало существовать, а очертания предметов над ним и вокруг него постепенно расплылись, превращаясь в бесформенные пятна. Ему казалось, что его тело плывёт по бесконечному морю облаков, а небеса над ним превратились в сферу сверкающих красок. Странная боль – печальная и сладостная – пронизывала каждую клеточку его юного тела. Краски перед глазами пришли в величавое движение; в их волнах и завихрениях каким-то непостижимым образом ощущалась могучая тяжесть бесчисленных веков. Казалось, перед ним раскрывалась некая космическая книга, и невидимый читатель листал её страницу за страницей. Она была написана языком красок, ключа к которому не было ни у кого. Боль усиливалась, но не вызывала желания вскрикнуть; в ней была сладость и словно таилось некое обещание награды в том будущем, куда он направлялся. На миг к нему вернулась способность связно мыслить. Он попытался вспомнить, что было прежде, и обнаружил, что прошлое совершенно стёрлось из памяти. Не мог он понять и того, где находится и что делает; всё его восприятие свелось к пульсирующей во всём теле боли и величественному буйству красок перед глазами. Он был подобен человеку, плывущему в лодке по быстрой – сверхъестественно быстрой – реке: пристань уже скрылась вдали, а различить то, что вокруг, не позволяло стремительное течение.
Затем на краски опустилось покрывало непроглядной тьмы, и боль сменилась пустотой, в которой уже не было никаких ощущений.




























