444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Эндо Биндер » От рассвета до заката (ЛП) » Текст книги (страница 1)
От рассвета до заката (ЛП)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 18:30

Текст книги "От рассвета до заката (ЛП)"


Автор книги: Эндо Биндер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Эндо Биндер. От рассвета до заката

© Eando Binder. Dawn to Dusk, «Wonder Stories», Nov., Dec. 1934, Jan. 1935


ПРОЛОГ
(От автора)

Предлагаемая читателю история, столь необъятная по своему замыслу, вскоре заставила автора осознать, что ни слов, ни его собственного воображения не хватит для того, чтобы справиться с задачей, которую ставит перед ними попытка заглянуть в столь отдалённое будущее человеческой цивилизации. Быть может, предпринятая попытка и не оправдывает полученного результата, однако сам этот замысел оказался настолько увлекательным, а открывающиеся перед ним горизонты столь необозримыми и пугающими своим размахом, что автор просто не смог устоять перед соблазном облечь в слова картину событий, которые, возможно, когда-нибудь произойдут, – хотя куда вероятнее, что не произойдут вовсе.

Тем не менее попытка была предпринята, пусть она и не в полной мере раскрывает замысел, и автор просит читателей отнестись к ней со всей возможной снисходительностью и не скупиться на критику – как мысленную, так и словесную, – которая непременно последует за прочтением, так же неизбежно, как и то, что завтра над нашим миром взойдёт солнце, а потом скроется за горизонтом.

Автор всё же продолжил работу над историей, хотя уже после первых осторожных шагов стало ясно, что выразить задуманное практически невозможно. Он решил довести начатое до конца, прекрасно понимая, что ему никогда не удастся создать по-настоящему живую и убедительную картину будущего. И всё-таки его утешает мысль, что подобные попытки уже предпринимались прежде и встречали весьма восторженный приём у широкого круга непредубеждённых читателей научной фантастики, и он надеется, что хоть какая-то незримая доля одобрения достанется и его скромному опыту.

Разумеется, английский язык пришлось использовать вместо того языка, который был распространён в ту далёкую эпоху цивилизации. И если порой в повествовании встречается изобилие разговорных выражений, привычных оборотов речи и представлений, свойственных нашему времени, – хотя в подлинном рассказе о той эпохе им, конечно, совершенно не место, – автор уверен, что читатели не станут его за это осуждать, а скорее отнесутся к подобным анахронизмам с пониманием. Их пришлось сохранить ради ясности изложения, поскольку без них текст оказался бы совершенно нечитаемым, а его создание – попросту невозможным. Ведь кто из нас сегодня способен предугадать, как люди будут изъясняться в далёком будущем?

Итак, предварив своё повествование этим более или менее извиняющимся вступлением – извиняющимся не за саму историю, а за способ её изложения, – автор вручает вам своё представление об отдалённом будущем. Его заботит не столько возможность предложить читателю собственное видение той эпохи, сколько желание пробудить его воображение, оставив достаточно места для самостоятельных размышлений. Иными словами, автор намеренно избегает излишней определённости в деталях, чтобы каждый читатель мог сам дорисовать картину будущего в своём сознании. Многое здесь лишь намечено лёгкими штрихами, многое даётся осторожными намеками, а не проговаривается прямо, и автор надеется, что хоть в малой мере сумел привести читателя – своим бедным, тусклым светильником несовершенного языка – к видению, пусть и смутному, возможного будущего. Воображение – высшее достижение разума. Пусть это станет моралью нашей истории.


ГЛАВА I
Знаменитый биолог

Эндрю Босуэлл тихо присвистнул от изумления и уставился на письмо у себя в руке.

Затем его юный лоб прорезала озадаченная морщинка. Он снова взглянул на подпись в конце послания – мелкие печатные буквы складывались в имя: «Антон Рейнхардт». Оно вызывало в памяти лишь смутные воспоминания о давнем знакомстве. В последний раз он видел этого человека более пяти лет назад, когда они обсуждали ключевые моменты лекции Рейнхардта, называвшейся «Новая теория биологии». Каким образом он вообще заговорил с лектором после окончания выступления, Босуэлл так до конца и не понял. Все, что отложилось в его памяти, – это как он стоял в задних рядах зала, задумчиво переваривая те или иные загадочные положения, прозвучавшие в лекции, а фигура Рейнхардта словно материализовалась из воздуха, мягко и доброжелательно осведомившись: «Ну что ж, мистер Босуэлл, что вы об этом думаете?» Разумеется, в том, что Рейнхардт остановился побеседовать с ним, не было ничего сверхъестественного: у именитого биолога была удивительная способность помнить каждого своего студента до единого, а Босуэлл посещал многие его занятия. Но это письмо… отозвалось в его восприимчивой душе нотами такого смятения, какого он ещё не знал. Его восприимчивый ум ещё не успел закрыться от тайн бытия, по-прежнему окутанных для него розовым романтическим флёром.

Во-первых, Антон Рейнхардт был весьма заметной фигурой в мире науки; пять ученых степеней лишь безупречно дополняли его репутацию уважаемого и прославленного биолога. Лишь ряд радикальных и открыто провозглашаемых им гипотез мешал авторитетным консерваторам от науки признать его САМЫМ выдающимся биологом эпохи. Казалось, в нем уживались две личности. На страницах строгих научных журналов он представал методичным и убежденным материалистом, автором точных исследований, побуждавших современников искренне повторять: «Гений первой величины!» Но стоило ему выступить в менее строгих изданиях, как он принимался с поразительной бесшабашностью излагать идеи, граничившие с безумием. И те самые люди, которые ещё недавно восхищались его научными достижениями, лишь печально качали головами.

Во-вторых, сам Эндрю Босуэлл, имевший в ту пору степень бакалавра наук, не имел никакого отношения к этому самому «гению». Он даже не избрал своей специализацией ту научную дисциплину, которой знаменитый биолог уделял наибольшее внимание. Вместо неё Эндрю предпочёл органическую химию – науку, необычайно увлекавшую и занимавшую его пытливый ум. Надо признать, он действительно записался на лекции красноречивого профессора Рейнхардта, надеясь почерпнуть у него драгоценные крупицы мудрости в области биологии, которые могли бы дополнить его знания по физиологической химии. Однако за все долгие месяцы обучения он так и не сумел ничем себя проявить. Эндрю по-детски довольствовался тем, что витал в облаках собственных фантазий, прислушиваясь к словам профессора словно к шуму далёкого водопада. До его сознания доходили лишь смысл сказанного и скрытые намёки, таившиеся за словами, – сами же произносимые фразы будто проходили мимо. Босуэлл до сих пор помнил, каким завораживающим занятием было неотрывно следить за лицом знаменитого биолога, когда тот излагал основные положения науки, которой посвятил всю свою жизнь. В чертах его лица словно отражались тонкие, сокровенные парадоксы, способные потрясти человеческое сознание, – стоило лишь суметь их понять.

Вне традиционных отношений «учитель – ученик», Босуэлл встречался с профессором лишь дважды. Один раз – случайно, в коридорах, когда набрался достаточно смелости, чтобы попросить разъяснить один небольшой вопрос, возникший после последней лекции. Другой раз – после занятий, по приглашению самого профессора. В опустевшей лаборатории, куда сквозь окна проникали длинные вечерние тени, окутывая покровом таинственности самые обыкновенные стулья и скамьи, микроскопы и колбы, молодой химик обнаружил, что за научной репутацией профессора скрывается добрая, по-настоящему человечная натура. Однако это близкое знакомство так и не переросло в тёплую дружбу – главным образом потому, что Босуэлл вскоре окончил курс и покинул Гарвард, движимый вполне определённым стремлением расширить своё образование и получить степень магистра в Массачусетском технологическом институте. После этого они встретились лишь однажды – именно тогда, когда биолог спросил его мнение о своей лекции, о чём уже говорилось выше.

Именно поэтому, когда все эти воспоминания о прошлом одно за другим промелькнули в сознании молодого химика, Босуэллу было трудно поверить, что письмо, которое он держал в руке, действительно подписано этим интригующим именем: «Антон Рейнхардт». Он вертел листок в руках, глядя на него невидящим взором, и пытался найти хоть какое-нибудь правдоподобное объяснение его появлению. Не придумав ничего рационального, он испытал упоительный трепет, ощущая, как в нем пробуждается та самая искра той неутолимой, неосязаемой тяги к запретной мистике, что таится даже в лучших из нас. Вот оно! – беззвучно ликовал он про себя. Перед ним открывалась возможность стать свидетелем чего-то изысканно утончённого – возможно, даже странно причудливого. Чего-то такого, чему холодная, бесстрастная наука отказывала в праве на существование, неуклонно продвигаясь вперёд по пути материализма. На самом же деле письмо, с его обыденными словами и заурядными фразами, не давало ни малейших оснований для подобных фантазий. Но романтической молодости достаточно малейшего повода, чтобы с головой погрузиться в призрачный мир грёз, рождающихся в восприимчивом сознании. А Эндрю Босуэлла никак нельзя было назвать ни молчуном, ни человеком, скованным предрассудками сухого, бескомпромиссного рационализма.

Он перечитал письмо, надеясь обнаружить в нём новые сочетания слов, которые вдохновили бы его на ещё более восхитительные мечтания.

«Дорогой мистер Босуэлл, – говорилось в письме, – письмо это можно назвать письмом лишь потому, что оно вложено в конверт и доставлено почтой. Во всём остальном оно представляет собой настоящий призыв к действию. Не станем тратить время на такие пустяки, как рассказ о погоде здесь, в Бостоне, или сообщение о том, что моя голова теперь совершенно облысела, и прочие бесчисленные мелочи. Давайте сразу перейдём к сути моего послания – причём с разбега, очертя голову!

Несмотря на то, что в прошлом нас связывали лишь весьма непродолжительные отношения, носившие исключительно академический характер, я прошу вас навестить меня здесь, в моём доме и частной лаборатории. Как вы, возможно, помните, более четырёх лет назад я перебрался сюда из своих прежних апартаментов в Нью-Хейвене. Адрес прилагаю отдельно.

Все причины, побудительные мотивы и личные обстоятельства я объясню вам при личной встрече, ибо, вне всякого сомнения, моё письмо стало для вас неожиданностью.

Полагаю, в ближайшее воскресенье вы сможете ненадолго оторваться от своих дел. Если выедете достаточно рано, то успеете приехать ко мне к обеду. Обещаю отпустить вас вовремя, чтобы вы смогли вернуться в Провиденс и в понедельник приступить к работе.

Прошу телеграфировать мне, сможете ли вы приехать в воскресенье к полудню. И, должен добавить, ваше присутствие для меня чрезвычайно важно – гораздо важнее, чем можно заключить из этих немногих слов. Позвольте настоятельно попросить вас непременно исполнить мою просьбу, даже если ради этого придётся отложить какие-нибудь из ваших не слишком важных планов на этот день. Разумеется, понимаю, что я предупредил вас слишком поздно и вам может быть затруднительно так скоро собраться и приехать сюда. Если же это совершенно невозможно, я договорюсь о другой встрече в ближайшем будущем».

Так заканчивалось это поразительное послание, всколыхнувшее в восприимчивом сознании Босуэлла целый водоворот самых невероятных предположений. Последняя фраза письма ясно давала понять: профессору Рейнхардту зачем-то непременно требовалось видеть его у себя – если не в это воскресенье, то при следующем удобном случае. Почти бесцеремонная настойчивость, с которой профессор добивался его присутствия в своём доме, казалась Босуэллу восхитительно загадочной. Его краткость и явное пренебрежение общепринятыми условностями словно предвещали нечто такое, что далеко выходило за пределы обыденности.

Удивление и мимолётное изумление постепенно сменились в душе молодого химика каким-то беспричинным ликованием. Два года работы ради хлеба насущного в должности аналитика на хлопчатобумажной фабрике постепенно притупили его живой интерес к жизни и приглушили яркий блеск воображения, прежде ничем не стеснённого. И теперь этого письма оказалось вполне достаточно, чтобы его душа встрепенулась в предчувствии приключения, о котором прямо не говорилось, но намёк на которое настойчиво угадывался между строк. Приключения в самом широком смысле слова, как выхода за пределы привычного и обыденного. Теперь, благодаря той особой магии, которой годы разлуки наделили имя в конце письма, Эндрю Босуэллу представлялось, что его отправитель – настоящий чародей, скрывающийся под чужим обличьем, некромант, замаскированный под самого заурядного человека. Антон Рейнхардт всегда был «радикалом» в науке, приверженцем девиза всех свободомыслящих людей: «Есть многое на свете, друг Горацио…» – и всё в том же духе. Неужели он мог измениться? – подумал молодой химик. Босуэлл был убеждён, что даже один-единственный послеобеденный разговор о сокровенных тайнах мироздания с человеком, родственным ему по духу, вполне оправдал бы все хлопоты, связанные с поездкой, и даже потерю нескольких часов сна. Ведь профессор уже успел показать себя именно такой родственной душой во время той единственной задушевной беседы с глазу на глаз, которая когда-то состоялась между ними в Гарварде.

Не раздумывая больше ни минуты, Босуэлл поспешно надел шляпу и пальто, словно время вдруг приобрело для него решающее значение. Впрочем, на самом деле его просто подгонял радостный порыв юношеского энтузиазма. Он стремительно выскочил из дома, где снимал две комнаты. Долгая прогулка по тихим улочкам, чей окутывающий полумрак всегда навевал мысли о чём-то причудливом и потустороннем, привела его к телеграфной станции. Там он набросал несколько слов, обещая быть в назначенный час и в назначенном месте, и отправился обратно к себе. На этот раз он шёл куда медленнее и степеннее, чем по дороге туда.

Эндрю Босуэлл был сиротой. Его мать умерла, когда он был ещё младенцем, а отец ушёл из жизни всего несколько лет спустя, оставив единственного сына на попечение своего брата – единственного близкого родственника мальчика. На небольшую сумму, оставленную отцом, юный Эндрю смог окончить колледж, исполнив тем самым предсмертную волю родителя. Не испытывая ни малейшего желания возвращаться в Олбани и жить у дяди, молодой магистр наук, устроившись в одну из хлопковых компаний Провиденса, обосновался там. Он жил один, в известном уединении, довольствуясь тем, что заполнял часы досуга чтением – как лёгким, так и серьёзным, – и изредка короткими поездками в любимые места для отдыха. И всё же жизнь никогда не казалась ему скучной. Неиссякаемое, живое воображение сохраняло его молодым не только душой, но и телом.

Был пятничный вечер, и Босуэлл, возвращаясь с телеграфа, жадно вдыхал полной грудью свежий весенний воздух. Всякий раз, когда он гулял по улицам, встречные прохожие представали его взору лишь смутными силуэтами, словно призрачными фигурами из какого-то мира теней. Сегодня это ощущалось особенно остро. Мысли его, одна за другой, устремлялись в прошлое, поднимаясь из самых глубин сознания, – их пробудило волшебное имя, стоявшее под странным письмом, которое обрушилось подобно разорвавшейся бомбе на тихие, безмятежные просторы его бесстрастного существования.

Молодому химику хлопковой компании долго не удавалось заснуть, хотя он и лёг довольно поздно. В голове его царил настоящий вихрь красочных предположений о том, к чему может привести приглашение в дом биолога. Диапазон этих предположений простирался от новой теории жизни до революционного открытия, сделанного в лаборатории профессора. Однако Босуэлл и представить себе не мог, насколько его самые смелые фантазии были далеки от истины.


* * *

В одиннадцать часов воскресного утра Эндрю Босуэлл стоял перед домом, к которому его привезли на такси. Приглушённый рокот автомобильного мотора постепенно затихал, растворяясь в безмятежной тишине воскресного Бостона. Он был несколько ошеломлен вычурной роскошью этого оштукатуренного особняка, едва ли ожидая увидеть нечто столь грандиозное, хотя всегда знал, что профессор Рейнхардт – человек весьма состоятельный. В конце частной подъездной аллеи, рядом с гаражом, он разглядел два каменных строения, которые, по всей видимости, и составляли лабораторию; они густо затенялись высокими, покрытыми листвой деревьями. Босуэлл на мгновение задержался, оглядывая этот район, где богатство откровенно выставлялось напоказ, а затем нажал кнопку звонка у двери парадной.

На пороге появился безупречно одетый дворецкий с абсолютно бесстрастным, непроницаемым лицом.

– Мистер Эндрю Босуэлл? – произнес он с безукоризненной вежливостью. – Прошу вас, проходите. Хозяин ожидает вас.

Оставив верхнюю одежду дворецкому, Босуэлл прошел в гостиную, на которую тот указал. Закурив сигарету, он с любопытством огляделся, разглядывая сдержанное великолепие комнаты. Устраиваться в одном из уютных на вид кресел он не стал, а принялся расхаживать по гостиной, рассматривая картины на стенах. Его задумчивое созерцание прервал звук открывшейся двери.

Босуэлл обернулся к хозяину дома, чье выразительное лицо озарила лучезарная приветственная улыбка.

– О, Эндрю, здравствуйте! – наполнил комнату его густой бас. – Как поживаете, мальчик мой?

Эндрю с готовностью пожал протянутую руку. На его лице проступил лёгкий румянец юношеского смущения.

– Прекрасно, благодарю вас, профессор. А вы?

– Не могу пожаловаться, разве что старость неумолимо подкрадывается. Вот, полюбуйтесь на её приметы!

Он сперва коснулся блестящей лысины, а затем похлопал себя по животу, заметно округлившемуся с момента их последней встречи.

– Но негоже встречать молодых разговорами о старости! Ну-ка, садитесь и рассказывайте, как вы живёте.

Они уселись друг напротив друга, и между ними завязалась непринуждённая беседа – такая, какая бывает особенно приятна двум близким по духу людям, разделяющим общие взгляды и убеждения. Босуэлл обнаружил, что за прошедшие годы профессор почти не изменился. В его добрых карих глазах по-прежнему горел огонь, в нём чувствовался все тот же пылкий темперамент, что некогда снискал ему множество друзей. Глубокие морщины, свидетельствующие о напряжённой работе мысли, возможно, теперь стали чуть глубже. И всё той же оставалась спокойная невозмутимость человека, которого не способны вывести из равновесия житейские мелочи. Голос профессора – низкий, уверенный, ни разу не дрогнувший – всё так же сохранял ту неуловимую ноту таинственности и скрытого смысла, что так волновала Босуэлла в его бытность студентом. Это был голос человека, чей разум вмещал необъятные познания, а мудрость, казалось, не знала границ.

– Да, понимаю, вы, должно быть, удивились, получив от меня приглашение в последний момент, – пояснил профессор Рейнхардт, когда они обменялись основными сведениями о том, чем занимались за пять лет разлуки. – Но дело вот в чём. Я уже договорился с остальными гостями – их пятеро, и пригласил я их сюда по той же причине, по которой пригласил вас. Мне пришлось потрудиться, чтобы выяснить, где вы теперь живёте, но в конце концов я получил ответ из Института, сотрудники которого обещали мне помочь. После этого я и отправил вам то письмо – или, во всяком случае, то, что можно назвать письмом.

Босуэлл удивился, что были приглашены ещё пятеро, и поинтересовался:

– Признаюсь, всё это кажется мне несколько загадочным. Я ведь…

– Полно, полно! – перебил его профессор с лёгкой улыбкой. – Надеюсь, мой юный друг, вы простите меня, если я пока не стану раскрывать вам причину этого собрания. Расскажу обо всём после обеда, когда прибудут остальные гости. А пока позвольте показать вам мою лабораторию.

Открытое признание профессора в том, что за приглашением шестерых гостей кроется нечто весьма значительное, полностью подтвердило туманные предчувствия молодого химика о том, что в воздухе витает нечто захватывающее или, как минимум, из ряда вон выходящее. С ликующим сердцем Босуэлл последовал за биологом к задней двери.

– Это одновременно и кладовая, и виварий, – пояснил профессор, распахивая дверь меньшего из двух каменных зданий. – Вообще, Эндрю, с тех пор как я покинул Гарвард, в своих частных исследованиях я занимался преимущественно вопросами физиологии. Вы ведь помните мою теорию «Спор разумной жизни»? Согласно ей, разум не возникает в процессе эволюции, как утверждают эволюционисты. Он приходит из космоса в виде неуничтожимых спор, которые, попав в подходящие условия, развиваются в разумную жизнь. Например в тех случаях, когда такие споры достигают молодой планеты, согретой солнечным светом.

– Да, конечно, я помню вашу лекцию. И, кажется, припоминаю, что она была встречена… ну, в общем, недоброжелательно, – ответил Босуэлл.

– Ещё бы, – согласился Рейнхардт, усмехнувшись. В его смешке, однако, слышалась лёгкая горечь. – Моя теория отскочила от неприступных бастионов консерватизма – которые, Босуэлл, являются всего лишь другим названием ограниченности мышления, – того самого консерватизма, что душит современную науку во всех её разновидностях, во всех этих «измах» и «ологиях». «Какая фантастическая мысль!» – вежливо посмеивались они надо мной. Мол, как же это микробы или споры могут веками существовать в ледяной пустоте космоса, дожидаясь встречи с теми условиями, что позволят им пробудиться к жизни и обрести разум? Но фантастична эта идея или нет, мне она кажется куда более правдоподобной, чем предположение, будто разум – некое полубожественное свойство материи, которое почему-то не может возникнуть ни на одной из бесчисленных планет, непрерывно формирующихся в необъятных просторах Вселенной и постепенно становящихся пригодными для жизни. Моя теория представляется мне куда более возвышенной и менее необъяснимой, чем эта нелепая теория случайной эволюции. Как вы считаете, Эндрю?

– Признаться, профессор, моё мнение мало что значит: я слишком мало знаю о биологии. Но в одном я с вами согласен: я тоже убеждён, что разум в том виде, в каком он существует у человека, невозможно воссоздать механическим путём, одним лишь сочетанием тех условий, что эволюционисты считают идеальными. Уже поэтому я склонен разделять ваши взгляды на эту теорию, профессор, – так же, как разделял их с самого первого раза, когда услышал о ней.

Молодой химик говорил искренне, без попыток польстить профессору. Он всегда считал, что правда – это добродетель, которой слишком редко пользуются.

– Рад это слышать, Эндрю. И не просто потому, что вы со мной согласны, а потому, что это свидетельствует: вы по-прежнему придерживаетесь столь же широких взглядов, как прежде, и, надеюсь, таким и останетесь всегда. Мой мальчик, воображение – иными словами высшее проявление интеллекта – является тем качеством, которое следует ценить превыше всего остального, материального или духовного. Именно воображение стало ключом к золотым сокровищам материального мира, то есть науки, и духовного мира, то есть жизни в высшем смысле этого слова. Никогда, мой юный друг, не позволяйте ничему подавлять или сковывать это качество. Оно присуще каждому из нас, хотя и в разной степени, но, к сожалению, его чаще считают пороком, нежели добродетелью.

Профессор Рейнхардт тяжело вздохнул – так вздыхает человек, который видит перед собой чудовищную ошибку, но бессилен её исправить. Босуэлл вдруг почувствовал, что его взгляды на жизнь неуловимо меняются. Ценность образования словно сама собой отступила на второй план. Всё осязаемое, материальное утратило в его глазах прежнее значение. Человеческая природа предстала в более мрачном свете. Зато его собственное свободное, ничем не стеснённое воображение, которого он порой даже стыдился, наконец вырвалось на простор и взмыло навстречу солнечному свету. Молодой химик несколько раз судорожно втянул воздух, пока профессор, наклонившись над клеткой, дразняще шевелил пальцем перед белыми мышами, сидевшими внутри. Рейнхардт и вся окружавшая его атмосфера бунтарского вольнодумства оказывали на Босуэлла огромное влияние, помогая ему открыть в себе прежде неведомую свободу мысли.

Затем он тоже склонился над клеткой рядом с профессором, решив воспользоваться каждой минутой этого визита, который, как он уже понимал, окажется слишком коротким, чтобы удовлетворить его любопытство. Несколько минут они посвятили осмотру животных в отдельных клетках; профессор время от времени сопровождал осмотр своими замечаниями. После этого они перешли в прекрасно оборудованную лабораторию. Подобная обстановка была Босуэллу хорошо знакома, поэтому задержались они там лишь ненадолго – ровно настолько, чтобы профессор успел показать ему несколько вещей, над которыми в то время работал. Затем они отправились обедать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю