Текст книги "От рассвета до заката (ЛП)"
Автор книги: Эндо Биндер
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
ГЛАВА IV
Пробуждение
Из непроглядной черноты небытия пробился слабый луч света – такой слабый, что порою казалось, будто его вовсе нет. Словно вечерние тени, к Босуэллу подкралось смутное воспоминание о чём-то неуловимом, не поддающемся определению, но терзавшем сердце, словно тоскливая мелодия. В хаосе пробуждающегося сознания он не знал, с чего начать, за какие нити реальности ухватиться, чтобы разорвать этот сон – сон, казалось, длившийся целую вечность. Словно бестелесный дух, блуждающий в поисках пристанища, его затуманенный разум метался из стороны в сторону, пытаясь нащупать смутные образы, которые, как он понимал, должны были быть, но ускользали от его мысленного взора. Он пытался найти конец этому сну, этому наваждению, от одной мысли о бесконечной продолжительности которого холодело сердце. Но мозг его по-прежнему кружился в густом тумане обрывков новых видений. Он напряг все силы своего разума и заставил веки дрогнуть. Перед его взором проплывали столетия – целые эпохи, в которых время словно забыло, как двигаться, замерев, точно колесо, увязшее в грязи.
Но это и было Пробуждение. Он широко распахнул глаза, и к зрению, почти утратившему свою функцию, постепенно вернулась способность воспринимать окружающий мир. Мягкий голубой свет омыл их и придал им сил. Поначалу Босуэлл различал лишь расплывчатые очертания – смешение светящихся красок, мягко ложившихся на глаза, словно пушинки чертополоха. В приятной истоме он снова закрыл веки, и в его сознании пришли в движение потоки, дремавшие целые эоны. Воспоминания нахлынули могучей волной. С каждой секундой они становились всё отчётливее, мысли одна за другой выстраивались в стройную последовательность, пока последний пробел не исчез из одурманенного сознания.
Когда он открыл глаза в следующий раз, то уже понимал, что происходит. В двадцатом веке его погрузили в состояние анабиоза. Теперь же он открыл глаза в какой-то далёкой эпохе будущего. Первое, что он увидел, было человеческое лицо. Но это лицо разительно отличалось от тех, которые он привык видеть в своей эпохе. Оно выражало доброту и вместе с тем какую-то печаль; его избороздили морщины – следы ли возраста или мудрости, Босуэлл определить не мог.
Этого Босуэллу было достаточно. В следующее мгновение он уже приподнялся на локтях; глаза его горели нетерпением. Теперь, когда рассеялся туман пробуждения, ему казалось, будто он прилёг всего несколько мгновений назад, – так крепко спавшему человеку поутру трудно поверить, что миновало много часов. Однако одного поспешного взгляда по сторонам оказалось достаточно, чтобы развеять последние сомнения в том, что вирус не сработал.
Прежде всего, Босуэлл увидел, что находится не в подземной пещере близ Бостона. Он лежал в огромном зале, декор которого был настолько чужд всему, что он знал, что с его губ сорвалось сдавленное восклицание. Затем он заметил троих людей, следивших за каждым его движением быстрыми, возбужденными взглядами. Их ни при каком усилии воображения нельзя было счесть принадлежащими двадцатому веку. На самом деле, в краткий миг охватившей его паники, Босуэлл даже усомнился, люди ли это перед ним, настолько разительно их облик был иным. Но почти сразу он понял, что перед ним действительно люди, пусть и изменившиеся самым поразительным образом.
По-прежнему опираясь на локти, Босуэлл оглядел ближайшего из троих. Тело его было маленьким, с широкими бёдрами и тонкими короткими ногами – не уродливым по привычным ему меркам, но более слабым и тщедушным на вид. Руки тоже были тонкими, однако необычайно длинными, а кисти поражали длиной пальцев. Но при взгляде на голову Босуэлл не удержался от сдавленного возгласа. Над лицом обычных размеров поднимался суживающийся кверху громадный череп, словно готовый лопнуть от внутреннего давления. Этот выпуклый безволосый череп сразу внушал мысль о колоссальном уме, осознание величины его интеллекта подействовало на Босуэлла, словно удар под дых. Он вдруг почувствовал собственную интеллектуальную ничтожность перед разумом, который, казалось, струился из глубоко посаженных глаз, устремленных на него. И вновь уловил неясное, неуловимое выражение глубокой печали – теперь уже на всех трёх лицах.
Но юношеская пылкость Босуэлла больше не позволяла ему терпеливо ждать. В радостном порыве он спрыгнул с металлического ложа на пол, а затем уселся на край саркофага, внезапно ощутив сильнейшее головокружение. Впрочем, оно прошло так же быстро, как появилось, и он крепко встал на ноги.
Глядя на три фигуры, чье выражение лица не изменилось ни на йоту, он внезапно обнаружил, что все они совершенно обнажены. Это напомнило ему о его собственном положении, и он вполне естественно покраснел, ибо одна из фигур, находившихся перед ним, была безошибочно женской. Но тут до него дошло, что они не могут испытывать подобного смущения или ложной стыдливости: если они находились обнаженными друг перед другом, это, несомненно, означало, что такова общепринятая практика их времени.
Успокоившись на этот счёт, он попробовал заговорить. Но прежде чем Босуэлл смог вымолвить хоть слово, ему пришлось справиться с приступом кашля.
– Здравствуйте, – произнёс он и тут же мысленно обругал себя за эту нелепую банальность.
– Приветствую вас, люди будущего! – продолжил он уже более уверенным тоном. Его переполняло волнение: ведь именно ему выпала честь первым обратиться к ним. – Мы прибыли из 1930 года нашей эры. Какой сейчас год?
Произнося эти слова, он гадал, сохранился ли английский язык за столь долгое время или много веков назад уступил место какому-нибудь более совершенному. Во втором случае оставалось надеяться, что английский всё же не забыт и известен хотя бы как мёртвый язык: тогда они сумеют объясниться.
Однако надеждам его не суждено было оправдаться. Тот, кто стоял впереди остальных, покачал своей куполообразной головой из стороны в сторону – этот жест, очевидно, не претерпел никаких изменений. Чуть заметная улыбка тронула его губы. Затем все трое заговорили между собой, и по самому звучанию их речи Босуэлл понял: её никак нельзя было принять за речь двадцатого века.
Молодой человек не упустил возможности осмотреть остальные саркофаги. Он увидел, что верхняя половина его саркофага лежит неподалёку на полу. Затем поднял взгляд на саркофаг над своим – тот, в котором должен был находиться Каллахан.
Из груди Босуэлла вырвался хриплый крик, заставивший троих собеседников обернуться. Но молодой химик уже не обращал на них внимания: его разум с трудом осознавал то, что видели глаза. У саркофага, находившегося на уровне его головы, в районе шва, соединявшего обе его половины, имелась широкая щель, в которую можно было свободно просунуть руку. Казалось, что-то обрушилось на саркофаг сверху и разорвало сварной шов. Кроме того, никелевое покрытие исчезло бесследно – и на верхнем саркофаге, и на его собственном, – а от защитного слоя бетона не осталось ничего. Рама, как заметил Босуэлл, лихорадочно оглядываясь вокруг, была погнута и перекручена, все её части стали гораздо тоньше, чем были раньше; некоторые поперечные балки и вовсе отсутствовали.
Постепенно до него дошла страшная истина: Джон Каллахан, бедняга, погиб – возможно, ещё многие сотни лет назад. Издав еще один дикий крик, Босуэлл обежал вокруг, едва смея поднять взгляд из страха обнаружить такие же повреждения у других. Первым ему попался саркофаг Гудвина. На первый взгляд, с ним всё было в порядке: помятый, лишившийся никелевого покрытия, деформированный, но, казалось, целый. Босуэлл закрыл глаза, сдерживая желание закричать. Он успел заметить на задней стенке небольшое отверстие с воронкообразно разъеденными краями – такое могла оставить едкая кислота. Гудвин тоже был мёртв!
И тут Босуэлл, с трудом выбираясь из пучины отчаяния, почувствовал легкое прикосновение к руке. Рядом стоял один из незнакомцев; в его глазах читалось сочувствие и понимание. Затем мужчина коснулся последнего саркофага – саркофага Рейнхардта – и энергично кивнул. Молодой человек из прошлого с огромным облегчением перевёл дух. Значит, в этом мире будущего он не остался один.
Он снова почувствовал прикосновение к обнажённой руке. Теперь это было уже не просто прикосновение: мужчина осторожно обхватил его запястье и потянул, приглашая следовать за собой. Босуэлл послушно пошёл за ним. Тот подвёл его к противоположной стене и указал на несколько металлических колец. Заметив недоумение на лице молодого человека, незнакомец плотно прижался к стене и крепко ухватился за два кольца. Босуэлл, совершенно сбитый с толку, повторил его движения.
Но в следующее мгновение он все понял. Вдруг он почувствовал необычайную лёгкость, и, сделав одно неловкое движение ногой, резко оттолкнулся от пола. Только инстинктивно вцепившись в кольца, он удержался на месте и не улетел прочь, словно пуля. Его быстрый ум мгновенно разгадал происходящее. Каким-то образом они устранили в комнате силу тяжести. Теперь любое, даже самое лёгкое движение могло отбросить его в сторону, словно пушинку. Без колец было не обойтись.
Босуэлл заворожённо наблюдал, как вскрывают саркофаг Рейнхардта. Сначала с другого конца странной комнаты подплыл ещё один большеголовый человек, держа за маленькое колечко объёмистый ящик. Ухватившись за перекладины рамы, он подтянулся к саркофагу. Из отверстия в ящике он извлёк тонкую иглу с металлической рукояткой. Затем, начав с одной точки, провёл иглой по всему сварному шву, свободной рукой перемещая своё тело вдоль саркофага.
На первый взгляд ничего не произошло, но Босуэлл разглядел тонкую щель там, где прежде был шов. Лёгким нажатием иглы на верхнюю половину мужчина проделал крошечное отверстие, ведущее внутрь саркофага. Затем изящным взмахом руки он приподнял крышку, отделив её от нижней части, составлявшей единое целое с рамой. Лёгкая, как перо, крышка, ещё мгновение назад весившая две тонны – или около того, – отошла в сторону и, осторожно направляемая рукой, опустилась на пол. Человек с ящиком и иглой тем временем переместился к противоположной стороне комнаты, и мгновение спустя сила тяжести внезапно вернулась.
С радостным возгласом Босуэлл подбежал к саркофагу и заглянул внутрь. На странно сморщившейся вате лежала фигура, похожая на мертвеца. При виде белой кожи и полного отсутствия признаков жизни холодная рука страха стиснула ему сердце. Неужели профессор Рейнхардт мёртв?
Но тут на неподвижном лице проступил слабый румянец, быстро сменившийся здоровой розовой окраской. Затаив дыхание, молодой человек ждал окончательного пробуждения и вдруг понял: сейчас больше всего на свете ему хочется, чтобы его друг ожил. Ему был отчаянно нужен кто-то, с кем можно поговорить, кого он мог бы понять, кто разделял бы его мысли и стремления. Ему нужен был товарищ, рядом с которым, плечом к плечу, он мог бы с робостью и изумлением исследовать чудеса чуждой ему эпохи, первые впечатления от которой уже кружили ему голову. Не то чтобы он боялся своих спасителей: они явно были настроены дружелюбно и желали ему добра. Но ему нужен был кто-то свой. Он жаждал общества человека, близкого ему по духу.
Несколько минут грудь профессора судорожно вздымалась, но глаза оставались закрытыми. Босуэлл терпеливо ждал: он понимал, что его спутник проходит через тот же процесс пробуждения, который совсем недавно пережил он сам. Мозг пытался заполнить огромные провалы, образовавшиеся за время остановившегося существования, восстановить связи между разрозненными воспоминаниями, преодолеть пропасть, отделявшую его от всего забытого за долгие века. Наконец веки дрогнули: профессор просыпался. Несколько раз глаза закрывались и вновь открывались, но с каждым разом в них становилось меньше растерянности и больше понимания. Наконец профессор Рейнхардт пошевелился и медленно поднял руку.
– Профессор! – воскликнул Босуэлл. – Профессор Рейнхардт! Это я, Эндрю Босуэлл. С вами всё в порядке?
– Всё в порядке, – слабым голосом заверил его биолог. – Помогите мне подняться, Эндрю.
С помощью молодого человека профессор поднялся с ложа, на котором пролежал целую вечность, и сел на его край, опустив ноги на пол. Он огляделся с таким же жадным любопытством и изумлением, какие совсем недавно испытывал сам Босуэлл. Затем он обратил взгляд сияющих карих глаз на своего молодого товарища.
– Эндрю, мальчик мой! – воскликнул он с нескрываемым восторгом. – Нам удалось! Мы преодолели время! Ах, мой юный друг…
Он замолчал от избытка чувств. Они лишь молча пожали друг другу руки.
– А где Каллахан и Гудвин? Разве их ещё не открыли… Эндрю, что с вами? Вы бледны… вы…
Профессор Рейнхардт проследил за жестом Босуэлла и увидел отверстие, из-за которого в саркофаге Гудвина был нарушен вакуум.
– Каллахан тоже? – тихо спросил биолог.
Босуэлл печально кивнул.
Профессор Рейнхардт склонил голову.
– Выходит, за переход через мост времени нам пришлось заплатить двумя человеческими жизнями. Да обретут они заслуженную награду в неведомом мире за порогом смерти.
Несколько мгновений они молчали, отдавая дань памяти погибшим. Затем биолог нарушил тишину:
– Мы здесь одни, Эндрю?
Оглядевшись по сторонам, Босуэлл озадаченно произнёс:
– Да, но это странно. Всего несколько минут назад здесь были трое – двое мужчин и женщина.
– Как они выглядели? – с живым интересом спросил биолог.
Босуэлл как мог описал их, а также рассказал обо всём, что произошло после его собственного пробуждения.
– Интересно, находимся ли мы всё ещё в Бостоне или в том месте, которое теперь соответствует Бостону? – задумчиво произнёс профессор. – Впрочем, сейчас гадать об этом бессмысленно.
Впервые внимательно оглядев саркофаги и раму, к которой они прежде были прикреплены, он невольно вскрикнул от изумления.
– Боже правый, Эндрю! Посмотрите на наши саркофаги – до чего они изъедены коррозией! Никелевое покрытие… Да от него ничего не осталось! А взгляните на эти вмятины спереди – словно по ним прошёл град камней весом в несколько тонн каждый. И рама… Невероятно! Некоторые распорки теперь не толще черенков от метлы.
– И это ещё не всё, профессор, – добавил Босуэлл. – Если посмотреть с того торца, где были наши ноги, вы увидите, что вся рама целиком накренилась в ту сторону, где лежал я. Кажется, на неё с этой стороны обрушилась какая-то чудовищная тяжесть или воздействовала некая сила и перекосила всю конструкцию. Должно быть, только исключительная прочность не дала ей разломиться пополам. Я бы сказал, что удар пришёлся прямо на… на саркофаг Каллахана: ведь именно у него разошёлся шов.
Вместе они обошли раму кругом и, сопровождая осмотр многочисленными замечаниями, изучили следы страшных повреждений, которым, судя по всему, подверглась вся конструкция.
Профессор Рейнхардт недоумённо нахмурился.
– Обычные тектонические сдвиги или смятия земной коры не могли натворить подобного, Эндрю. По какому-то роковому стечению обстоятельств нас похоронили в месте, которое внезапно оказалось в эпицентре грандиозного природного катаклизма. Боюсь, – он печально покачал головой, – что знакомый нам Бостон стёрт с лица земли. Если на его месте теперь и стоит какой-нибудь город, то это совершенно новый город – вроде Чикаго, отстроенного заново после пожара 1871 года.
Оба вдруг, одинаково изумлённые, переглянулись. Когда профессор произнёс «1871», им одновременно пришла в голову одна и та же мысль.
– Интересно, – произнес биолог, озвучивая их общие мысли, – какой сейчас год, сколько нам лет, где мы находимся, что увидим снаружи, что это за здание и… Да тут миллион вопросов! Знаете, Эндрю, это величайшее приключение в истории человечества – во всяком случае, в нашей истории. Мы оказались на тысячи лет в будущем и можем собственными глазами увидеть, как развивалось человечество. А я назвал бы это развитием, – он обвёл рукой комнату, наполненную предметами, назначения которых они не знали, – прогрессом человеческой расы.
Лицо биолога сияло гордостью и воодушевлением, свойственными людям с натурой первооткрывателя. Переполняемый чувствами, он выпрямился во весь рост и забарабанил себя кулаком по груди – атавистический жест, доставшийся роду Homo от его далёких обезьяноподобных предков. Но затем он медленно опустил руки, и на лице его проступило удивление.
– Вы заметили, Эндрю, – спросил профессор, – или мне только кажется, что наши тела стали легче? Будто сила тяжести здесь слабее, чем та, к которой мы привыкли?
– Да, – с готовностью подтвердил Босуэлл. – И не только это. По-моему, воздух здесь более разреженный или ещё чем-то отличается от того, которым мы дышали в двадцатом веке. Вы тоже это замечаете?
– Да, Эндрю, – ответил профессор. – Он не только разреженнее, но и холоднее. В комнате определённо холодно. Наверное, мы сильнее ощущаем его потому, что обнажены; в одежде было бы не так зябко. Интересно, что же…
Он осекся, так как участок стены напротив них внезапно засветился мягким красным светом. В следующее мгновение в этом пятне материализовалась фигура, и стена вновь стала гладкой и однородной.
– Это один из тех самых людей, что были здесь раньше! – взволнованно воскликнул Босуэлл, когда существо с куполообразной головой, не обращая на них внимания, огляделось по сторонам.
Стена снова засветилась, и, после беглого осмотра саркофагов и рамы, существо исчезло.
Двое людей из прошлого недоумённо переглянулись.
– Боже правый, этого не может быть! – выдохнул профессор.
Босуэлл удивлённо посмотрел на своего спутника.
– Вы о том, как он проходил сквозь стену?
– Нет, не об этом, – ответил профессор, покачав головой. – В конце концов, мы в будущем и не должны удивляться ничему, что здесь происходит. Но, Эндрю… – Биолог посмотрел на него со странной тревогой в глазах. – Сам этот человек… это существо…
– Что вы хотите сказать? – недоумённо воскликнул Босуэлл. – Неужели вас удивляет, что люди этой эпохи отличаются от нас? По-моему, это неизбежно.
– Вполне, – согласился биолог. – Но из вашего описания я не понял…
Он замолчал и продолжил уже спокойнее.
– Вам, как химику, Босуэлл, конечно, непонятно, что подействовало на меня, как удар под дых, когда я увидел этого… этого человека. Эндрю, если вы читали о древнейшей истории человечества на Земле, о временах до возникновения цивилизации, то наверняка помните упоминания о так называемых неандертальцах. Они принадлежали к роду Homo, но были представителем другого вида, не Homo sapiens. И вот что я хочу сказать: хотя этот вид рода Homo существовал и процветал по меньшей мере двести тысяч лет, за это время он почти не изменился. Самые древние его представители мало чем отличались по своему телосложению от самых поздних, несмотря на то что за эти тысячелетия пережили самые разнообразные перемены условий существования. Иными словами, Природа крайне медлительна в своих изменениях.
Босуэлл начал догадываться, к чему клонит его собеседник.
– Продолжайте, профессор, – прошептал он с бешено колотящимся сердцем.
– Так вот, человек, которого мы только что видели, если он типичный представитель нынешнего человечества, никак не мог произойти от нас путём эволюции за такой короткий срок, как десять тысяч лет или даже двадцать тысяч… Да, сомневаюсь, чтобы на это хватило и ста тысяч лет!
– То есть, профессор… вы хотите сказать, что…
– Только одно, Эндрю, – ответил профессор тихим, напряженным голосом. – Если только эти люди не прибыли с другой планеты, выходит, мы каким-то образом пробудились не через двадцать тысяч лет, как я предполагал, а, вероятно, через триста или четыреста тысяч! Ведь очевидно, что они уже не принадлежат к виду sapiens, хотя, возможно, всё ещё относятся к роду Homo!
Босуэлл на мгновение застыл, потрясённый услышанным. Триста или четыреста тысяч лет! Неужели это возможно? Даже его молодое и богатое воображение пасовало перед этой ошеломляющей перспективой. Наконец он нервно усмехнулся.
– Вы ведь сами говорили, профессор, что нам не следует ничему удивляться. Ещё в двадцатом веке говорили мне это. Раз уж мы здесь, живы и невредимы, не всё ли равно, десять лет прошло или миллион?
– Вы правы, мой юный друг, – сказал биолог, вытирая выступившую на лбу испарину. – Что ж, раз мы здесь, то стоит воспользоваться выпавшей нам возможностью.
Некоторое время они сидели на краю одного из саркофагов, погружённые в раздумья. Им нужно было привыкнуть к новой мысли, освоиться с новым миром, который вскоре должен был открыться их пытливому и не знающему страха уму.
Когда спустя некоторое время Босуэлл повернулся, чтобы заговорить со своим спутником, он заметил, что профессор бледен. Прямо у него на глазах бледность сменилась зеленоватым оттенком, а кожа приобрела какой-то стеклянный блеск.
– Профессор! – закричал молодой человек, хватая его за плечи. – Что с вами?
– Не знаю, – с трудом выговорил биолог. – Меня ужасно мутит… должно быть, здешний воздух… или последствия действия вируса.
Внезапно его охватила сильная дрожь: всё тело затряслось от пробравшего его озноба. Но молодой Босуэлл не мог ничем ему помочь, потому что и сам вдруг почувствовал сильнейшую тошноту. Затуманившимся взглядом он увидел, как биолог, потеряв сознание, осел на пол. Босуэлл попытался удержаться на ногах, но его самого охватила такая сильная дрожь, что он рухнул рядом с профессором.
Перед тем как всё погрузилось во тьму, он успел слабо вскрикнуть. Краем глаза ему, кажется, удалось заметить, как часть стены снова окрасилась в красный цвет – знак того, что их спасители возвращаются. Затем он провалился в глубокое беспамятство.





























