Текст книги "От рассвета до заката (ЛП)"
Автор книги: Эндо Биндер
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
ГЛАВА V
Монитуперал объясняет
Когда юный Босуэлл в следующий раз открыл глаза, ему понадобилось некоторое время, чтобы собраться с мыслями. Он довольно ясно понимал, что находится уже не там, где вскрывали саркофаги. Неподалёку он различил фигуру своего спутника: тот лежал на мягкой, волнистой, ослепительно белой поверхности, укрытый тонким одеялом. Босуэлл хорошо помнил всё, что произошло после вскрытия саркофагов, вплоть до приступа странной болезни, свалившей их с ног. Но то, что было потом, в памяти почти не сохранилось. Он чувствовал, что между приступом и нынешним пробуждением прошло какое-то время, однако воспоминания об этом промежутке были крайне смутными и состояли главным образом из снов – снов, то леденивших его душу ужасом, то успокаивавших сладкой печалью. Иногда ему мерещились фигуры в белых одеждах, склонявшиеся над ним со странными предметами в руках; вокруг мерцал мягкий свет, раздавались негромкие гудящие звуки. Затем он словно издали видел четыре саркофага, закреплённые на раме: под ударами землетрясений и вулканических извержений они отрывались друг от друга, их швыряло из стороны в сторону. Чудовищные существа со злобными лицами срывали крышки и вытаскивали спящих наружу, словно устриц из раковин. На смену этим ужасным картинами приходили ослепительная белизна, мягкий свет и тихое гудение. Реальное и нереальное настолько переплелись в его сознании, что Босуэлл уже не мог сказать, где кончалось одно и начиналось другое.
Он снова посмотрел на биолога. Глаза профессора были закрыты; он глубоко и ровно дышал, погружённый в спокойный сон. Босуэлл недоумевал. Он знал, что они тяжело заболели и что люди этой эпохи оказали им помощь, но чувствовал: дело не только в этом. Казалось, произошло ещё многое, о чём он совершенно ничего не помнил, – лишь смутный след мимолётных впечатлений сохранился где-то на задворках сознания. Он ощущал необычайный прилив сил, какого никогда прежде не испытывал, словно человек, избавившийся от давнего физического недуга. Внезапно он заметил одну особенность: его грудь поднималась и опускалась гораздо чаще, чем прежде. И всё же это было не прерывистое дыхание при хронической астме и не тяжёлое дыхание человека, умирающего от воспаления лёгких, а дыхание ровное и свободное. Если только его ощущение времени не было искажено, он понимал, что дышит – как, судя по всему, и профессор, – примерно вдвое чаще обычного. Внезапно его осенила мысль проверить пульс. Сердце билось с непривычной быстротой, и он чувствовал, что такой ритм не может быть нормальным. Тогда он решил разбудить профессора Рейнхардта и рассказать ему об этих поразительных открытиях. Но биолог продолжал спать, хотя Босуэлл окликал его снова и снова, с каждым разом всё громче.
Босуэлл уже приподнялся и собирался протянуть руку, чтобы потрясти профессора за плечо, когда краем глаза заметил, как часть стены начала краснеть. В следующее мгновение перед ним предстал человек, которого он уже видел при первом пробуждении. Незнакомец выглядел серьёзным и держался с достоинством. Какое-то время он молча смотрел на Босуэлла глазами, в которых читался безграничный разум. Наконец он заговорил мягким, словно шёлк, голосом:
– Вы пробудились несколько раньше, чем мы ожидали. У вас очень крепкий организм. Вы чувствуете слабость?
На мгновение молодому Босуэллу показалось, что он видит реалистичный сон: говоривший не произнёс ни слова по-английски, однако Босуэлл понял всё, что он сказал.
Придя в себя, он ответил:
– Нет, я чувствую себя вполне хорошо. Но скажите, пожалуйста, как получается, что я понимаю ваш язык и могу говорить на нём?
На губах человека с огромным черепом появилась лёгкая улыбка.
– Я объясню вам и это, и кое-что ещё. Прилягте, пока я буду говорить. Несмотря на то, что вы чувствуете себя сильным, на самом деле вы очень слабы.
Босуэлл охотно подчинился: даже несколько минут в сидячем положении отняли у него столько сил, что он и без того вот-вот снова откинулся бы на постель. Он устремил на незнакомца нетерпеливый взгляд, ожидая услышать объяснения, которые должны были стать для него настоящим откровением.
– Вы и ваш спутник, – продолжал человек из будущего приятным голосом, – долгое время находились в состоянии анабиоза. Насколько долго, я пока сказать не могу: сначала мне нужно сопоставить нашу систему летоисчисления с вашей. Когда вы проснулись и выбрались из саркофага, вы ещё могли думать, говорить и двигаться лишь благодаря душевному подъёму, вызванному волнением. Когда пробудился ваш спутник, мы оставили вас одних, чтобы вы могли спокойно поприветствовать друг друга. Однако мы не спускали с вас глаз и видели, как вы оба потеряли сознание. Должен сказать, нам пришлось приложить все силы, чтобы спасти вас от смерти. К тому времени, после столь короткого периода возобновившейся жизнедеятельности, искра жизни в вас и впрямь почти угасла. Вы долго болели – гораздо дольше, чем можете себе представить, – постоянно балансируя на грани жизни и смерти. Не стану рассказывать, сколько раз мы уже считали, что теряем вас, а потом обнаруживали, что в вас вновь пробуждаются силы, источник которых нам неизвестен. Достаточно сказать, что в конце концов мы одержали победу. Пока вы медленно шли на поправку – по определённым медицинским причинам вас всё это время поддерживали в состоянии медикаментозного сна, – мы позволили себе предпринять в отношении вас некоторые действия.
– Мы увеличили частоту вашего дыхания, чтобы компенсировать более низкое содержание кислорода в нашей атмосфере. Мы также ускорили работу сердца и обменные процессы в организме, чтобы повысить температуру вашего тела: воздух здесь холоднее того, к которому вы привыкли. Кроме того, мы сделали вам операцию, удалив все отходы из пищеварительного тракта. Отныне ваш организм больше не будет их вырабатывать. Наша пища приготовляется так, что усваивается целиком. Добавлю, что ни одно из этих изменений нисколько вам не повредит, а поскольку вы, вероятно, проведёте здесь остаток жизни, они были необходимы для вашего же удобства. Вы согласны со мной?
Босуэлл энергично кивнул; от поразительных вещей, о которых рассказывал посетитель, у него уже голова шла кругом.
– Кроме того, с помощью методов, которые пока ещё недоступны вашему пониманию, мы заложили в ваше сознание знания основ нашего языка – ровно столько, чтобы вы могли меня понимать. Свободно владеть нашим языком вы сможете позднее, когда получите необходимые наставления и освоите все его тонкости.
– Сейчас любые единицы измерения для вас бессмысленны, хотя сами названия некоторых из них могут быть вам знакомы: у нас пока нет общей системы отсчёта. Однако по ряду веских причин мне необходимо задать вам несколько вопросов. Прежде всего, сколько раз Земля совершала оборот вокруг своей оси за один оборот вокруг Солнца в ту эпоху, когда вас захоронили?
– На один оборот вокруг Солнца приходилось триста шестьдесят пять с четвертью оборотов вокруг оси, – ответил Босуэлл.
Впервые на своей памяти юный Босуэлл увидел на лице собеседника выражение, похожее на изумление. До сих пор эти люди казались невозмутимыми – ничто не могло вывести их из равновесия. Даже когда вскрыли саркофаг Босуэлла, он заметил, что при первом взгляде на него на их лицах не было ни малейшего удивления.
– Триста шестьдесят пять с четвертью оборотов, – повторил незнакомец. – Поразительно. А теперь скажите, как в вашем языке назывался этот период вращения и обращения, а также все остальные единицы времени.
Босуэлл перечислил единицы времени: век, год, месяц, неделя, день, час, минута, секунда. Большеголовый человек повторял каждое название по-английски и называл соответствующую единицу своей системы, кивая по мере того, как Босуэлл давал пояснения.
– С этим разобрались, – сказал незнакомец. – Эти сведения нужны мне, чтобы установить основу для сопоставления нашей нынешней системы с вашей. Теперь перейдём к линейным измерениям. Каков был диаметр Земли в вашей системе?
– Приблизительно восемь тысяч так называемых миль, – ответил Босуэлл.
– Пока этого достаточно. Позднее мы установим более точное соотношение. А теперь расскажите мне о долях этой единицы измерения.
Босуэлл перечислил единицы длины по убыванию: миля, род[2]2
Мерв длины равна 5,029 м.
[Закрыть], ярд, фут, дюйм; упомянул также метрическую систему и её связь с английской.
– Достаточно, – сказал собеседник. – Пока нам хватит сведений о времени и расстоянии. Площадь и объём мы сможем сопоставить когда-нибудь в будущем. Теперь поговорим о ваших физиологических привычках. В эпоху, из которой вы прибыли, вы принимали твёрдую пищу через определённые промежутки времени, а также впадали в состояние сна, тоже через равные промежутки времени?
– Да, – ответил Босуэлл. – Мы ели три раза в «день» и спали примерно по восемь «часов» в «сутки».
– Понятно, – кивнул собеседник. – Однако отныне вам больше не придётся принимать пищу. То есть твёрдую пищу, – поправился он, заметив удивление Босуэлла, – через определённые промежутки времени. Воздух, которым вы дышите, содержит газ, представляющий собой идеальную смесь веществ, необходимых клеткам организма для нормальной жизнедеятельности. С каждым вдохом эта питательная смесь поступает в лёгкие и легко растворяется в крови. Что касается сна, боюсь, пока мы не можем вас от него избавить. Это станет возможным лишь в будущем, когда мы более тщательно изучим вашу нервную систему. А до тех пор мы позволим вам спать через определённые промежутки времени.
Как бы ни был восприимчив ум Босуэлла ко всему, о чём он прежде и не подозревал, он всё же не удержался от вопроса:
– То есть вы вообще не спите?
– Никогда, – ответил собеседник. – Эта дурная привычка исчезла давным-давно. Слово «сон» в нашем языке является устаревшим. Это было всего лишь противоестественное состояние человеческой нервной системы. Вы привыкли пить воду?
Босуэлл кивнул, и он продолжил:
– Но теперь и в этом нет необходимости. Вода требуется в больших количествах лишь тогда, когда пища несовершенна и нуждается в дополнительной помощи при пищеварении. Небольшое количество воды, которое вы теряете при дыхании, полностью восполняется за счёт влаги, поступающей из воздуха. В нашей атмосфере содержится ровно столько влаги, сколько для этого необходимо. Ваши физиологические процессы в будущем будут настолько строго регулироваться, что такой ненужный процесс, как потоотделение, больше никогда не возникнет. А теперь, мой друг из прошлого, я вас оставлю. Вы всё ещё не вполне оправились, и до тех пор, пока мы не убедимся, что вам можно вставать, вы и ваш спутник будете оставаться в лежачем положении.
– Постойте! – окликнул его Босуэлл. – Вам не кажется, что нам было бы удобнее знать имена друг друга?
– Разумеется, – ответил собеседник. – Но сначала позвольте объяснить, что означает имя в нашем понимании. Оно указывает на время рождения, пол, профессию и увлечения. О профессии и увлечениях я расскажу вам как-нибудь в другой раз. Моё имя – Монитуперал. Окончание «ал» указывает на мужской пол. Женское окончание – «ин». Остальная часть имени пока ничего бы вам не сказала: для её понимания вам нужно узнать больше о нашей жизни. А как зовут вас?
– Моего спутника зовут профессор Рейнхардт, а я – Эндрю Босуэлл.
– Очень непривычные для моего слуха имена, – сказал собеседник, и на губах его вновь появилась слабая улыбка, словно бессильная растопить лёд печали, лежавшей на лицах этих людей. – Когда-нибудь вы расскажете мне о них подробнее. А теперь я вас оставлю.
Босуэлл долго смотрел на участок стены, сквозь который прошёл посетитель. В его мыслях смешались самые разные чувства, вызванные изумлением. И всё же он понимал: всё, что ему удалось узнать до сих пор, – лишь десятая доля тех чудес, которые ещё ожидали его впереди.
Во время разговора профессор Рейнхардт мирно спал, но теперь начал шевелиться и ворочаться на мягкой постели. Услышав оклик Босуэлла, он открыл глаза и повернул в его сторону голову.
– Профессор, – взволнованно произнёс Босуэлл, опираясь на локоть, – пока вы спали, ко мне приходил один человек. И я уже начинаю сомневаться, не снится ли мне всё это. Он, как обычно, прошёл прямо сквозь стену… Ах да, как вы себя чувствуете?
– Чувствую небольшую слабость, Эндрю, но вы продолжайте свой рассказ.
– Так вот, он вошёл, как я уже сказал, и заговорил со мной…
– Заговорил с вами? – изумлённо переспросил биолог. – Как… когда он успел выучить английский?
– Он говорил со мной на своём языке, – ответил Босуэлл, заговорив на незнакомом им обоим языке и с любопытством наблюдая за своим собеседником.
Профессор Рейнхардт вздрогнул, осознав, что понимает сказанное.
– Значит, мы знаем их язык, – сказал он на том же языке. – Что ж, продолжайте, Эндрю, – закончил он уже по-английски.
– Вот что он мне сказал, – продолжил рассказ Босуэлл. – Мы долго болели, временами находясь на грани смерти. Пока мы выздоравливали, они ускорили наше дыхание, работу сердца и обменные процессы, а также обучили нас своему языку. Представьте, даже сейчас, когда я говорю по-английски, он кажется мне каким-то неуклюжим и косноязычным по сравнению с их языком. А ещё отныне мы будем получать пищу и питьё с каждым вдохом…
– Постойте, Эндрю! – воскликнул профессор. – Не так быстро. У меня от ваших рассказов голова идёт кругом.
– Хорошо, – усмехнулся Босуэлл. – Но я перейду на их язык: он гораздо выразительнее.
После этого он подробно пересказал всё, о чём говорил с Монитупералом, – всё то, что ознаменовало их первое приобщение к этому миру будущего.
– Физиологи они выдающиеся, – заметил профессор, когда его спутник закончил. – Эндрю, у меня предчувствие, что вскоре нам предстоит столкнуться со многим таким, чего наш разум окажется не в силах постичь. Не знаю, насколько далеко в будущее мы перенеслись относительно нашей эпохи, но оно настолько отдалённое, что, боюсь, мы никогда не сможем до конца понять всё то, что откроется нашим изумлённым взорам. Видите ли, интеллект – результат развития. Не обладая тем багажом знаний – унаследованных, но при этом неосознанных, – которым располагают эти люди, мы не можем надеяться сравняться с ними в способности понимать окружающий мир. Вы ведь и сами чувствовали, Эндрю, что в их присутствии ваши умственные способности словно меркнут?
– Совершенно верно, профессор, – согласился Босуэлл. – Такое чувство, будто они стоят на вершине горы, а я нахожусь у её подножия, если говорить об уровне интеллекта. Но вы заметили, профессор, какое выражение безмерной печали застыло на их лицах? Будто они несут в сердце непомерную тяжесть скорби. Возможно, вы этого не замечали…
– Напротив, – ответил биолог, – вы напомнили мне, что я и сам хотел спросить вас именно об этом. За последние несколько дней – а может быть, и недель, пока мы болели, – мне снилось множество снов, являлись видения, случались краткие пробуждения. Хотя я и сам не знаю, что из этого было сном, а что явью. Но лица людей, появлявшихся во всех этих сценах, всегда выражали такую печаль, что это не могло не вызвать у меня любопытства. Вот я и думаю: не постигло ли их какое-нибудь бедствие? Или, быть может, оно ещё грядёт? А может, дело в чём-то другом?
– Я и сам об этом задумывался, – заметил Босуэлл. – Мне кажется, что при том уровне развития, которого они, вероятно, достигли, они должны быть самыми счастливыми и довольными жизнью существами во Вселенной.
– Это было бы вполне логично. Но пока мы не располагаем достаточными сведениями, строить догадки бесполезно, – рассудительно ответил биолог. – Сейчас нам остаётся лишь надеяться на скорое выздоровление. А поправиться мы должны быстро: я уже чувствую, как этот удивительный воздух наполняет нас силами и помогает организму восстановиться. Возможно, он содержит не только пищу, но и лекарства, так что каждый вдох ещё немного приближает нас к полному выздоровлению. Что за удивительная идея, мой юный друг, – совместить дыхание с питанием! Теперь мы, подобно растениям, извлекаем пищу прямо из воздуха. Кстати, о растениях. Мне интересно, как выглядит внешний мир. Он наверняка совершенно изменился. Солнечный свет, вероятно, стал слабее, дни – длиннее, рельеф местности, скорее всего, совсем иной. Возможно, лесов больше не существует, а животный мир и вовсе остался в прошлом. И, кроме того, быть может, мы сможем побывать на других планетах, увидеть иные формы жизни в нашей Солнечной системе, разгадать тайну марсианских каналов, вращения Венеры, колец Сатурна и возможного существования других планет помимо тех девяти, которые были известны нам…
Профессор Рейнхардт умолк и улыбнулся.
– Юный мой друг и соратник, проклятое воображение опять развязало мне язык. То самое воображение, из-за которого мы и оказались здесь… здесь, где, пожалуй, нам совсем не место.
– Вздор! – воскликнул Босуэлл, чьи глаза сияли, пока биолог перечислял всё, что им, возможно, вскоре предстояло увидеть. – Мы имеем полное право быть здесь. Мы даже можем представлять для этих людей некоторую историческую ценность: вполне возможно, что они утратили все свидетельства о нашей эпохе и наши сведения окажутся для них бесценными. Лично я сейчас ни с кем не поменялся бы местами. Вот уж поистине Приключение с большой буквы!
– Браво! – улыбнулся биолог. – Судьба жестоко обошлась с нами, отняв двух наших товарищей, но вас она, к счастью, сохранила. И за это я ей благодарен. Признаться, мой юный друг, мне было бы по-настоящему страшно оказаться здесь одному, в этой эпохе. Боюсь, все эти вещи, которые постепенно утрачивают свою таинственность, стоит нам только начать их обсуждать, вскоре свели бы меня с ума, окажись я здесь в полном одиночестве.
– Я и сам испытывал то же самое, профессор. Вы, наверное, можете представить, что я почувствовал, когда увидел два повреждённых саркофага. Я даже боялся взглянуть на ваш – вдруг с ним случилось то же самое, – заметил Босуэлл.
Биолог тяжело вздохнул, вспомнив о двух разрушенных саркофагах.
– Каллахан и Гудвин… Должно быть, они погибли много веков назад. От них уже ничего не осталось. Даже вата, на которой они лежали, постепенно разложилась бы и рассеялась в виде отдельных атомов и молекул. Если бы мы когда-нибудь решили вскрыть их саркофаги, ставшие теперь гробами, то обнаружили бы там лишь две алюминиевые пластины с выгравированными надписями…
Затем надолго воцарилось молчание. Босуэлл задумался о своей жизни в далёком прошлом: о работе, развлечениях, привычном круге общения. Теперь всё это казалось ему таким ничтожным и бессмысленным, таким невообразимо тесным. Всё это было клеткой – клеткой, созданной руками человека. А здесь… здесь перед ним простирался целый новый мир.
Когда он в следующий раз взглянул на своего спутника, тот уже крепко спал. Молодой Босуэлл почувствовал, что его собственные веки тяжелеют, и погрузился в спокойный сон.
ГЛАВА VI
Жизнь в будущем
Когда Босуэлл вновь открыл глаза, перед ним было печальное лицо Монитуперала. Ему показалось, что он пробудился словно по сигналу: профессор Рейнхардт, как он заметил, сел на постели одновременно с ним. Монитуперал, по-видимому, никуда не спешил и, не двигаясь, ждал, пока они протрут заспанные глаза. Затем он заговорил.
– Эндрю Босуэлл и профессор Рейнхардт, теперь вы совершенно здоровы. Ранее я уже сообщал вам об изменениях, внесенных в функции ваших организмов, пока вы находились в состоянии глубокого медикаментозного сна. Кроме того, мы очистили ваши тела от всех патогенных микроорганизмов, способных вызывать заболевания. Некоторые из них представляют для нас большой интерес: прежде мы никогда с такими не сталкивались. Есть ещё одна процедура, которую мы намерены провести, но только с вашего полного согласия. Мы хотели бы удалить с разных участков вашего тела такую неприглядную вещь, как волосы. С нашей точки зрения, они не несут функциональной нагрузки и не соответствуют современным гигиеническим нормам. Однако пока мы оставим всё как есть. А сейчас я прошу вас последовать за мной в другое помещение, где мы обсудим некоторые вопросы. Встаньте рядом со мной, и возьмите меня за руки.
Они послушно вскочили со своих постелей и встали по обе стороны от Монитуперала, взяв его за руки. Стена засветилась красным, и в следующее мгновение они почувствовали, как их стремительно перенесло куда-то. Не успев разобраться в нахлынувших впечатлениях, они оказались в помещении, которое можно было назвать комнатой отдыха. Их проводник указал на изящные, художественно оформленные кресла чашеобразной формы и плавно опустился в одно из них, расположившись напротив гостей из прошлого.
Босуэллу очень хотелось спросить, каким чудесным образом их перенесли в эту комнату, но он испытывал такое благоговение перед большеголовым человеком, что так на это и не решился. Над собой он заметил сферический объект, на поверхности которого были закреплены несколько матовых шаров и трубок. Он с трудом подавил возглас изумления, заметив, что этот объект парит в воздухе, явно ни к чему не прикрепленный. Тот оставался неподвижным и безмолвным, но стоило Монитупералу поднять на него взгляд, как шар медленно переместился в горизонтальном направлении и остановился между тремя мужчинами. Затем он вновь замер.
– Мои друзья из прошлого, – начал Монитуперал, – до сих пор вы знали лишь моё имя. Позвольте рассказать немного больше. Моё увлечение – или, как сказали бы вы, хобби – древняя история. Некоторое время назад ваши саркофаги нашли и передали мне, поскольку для моих исследований они представляли наибольшую ценность.
– Прежде всего, вы знаете, что находитесь на ближайшей к Солнцу планете. Как вы её называете?
– Меркурий, – выдохнул профессор Рейнхардт. – Но позвольте спросить: зачем вы перевезли нас на Меркурий? Почему увезли с Земли?
Лишь слегка распахнувшиеся глаза выдали то удивление, что испытал Монитуперал.
– Неужели, – начал он, – вы не знаете, что Земля…
Он осёкся и тут же задал другой вопрос:
– Как вы думаете, сколько ваших «лет» вы пробыли в состоянии анабиоза?
– Когда мы покидали свою эпоху, – ответил биолог, – мы рассчитывали, что нас извлекут из саркофагов и вернут к жизни не позднее чем через двадцать тысяч «лет». Разумеется, исходя из некоторых собственных умозаключений, я допускаю, что могло пройти и целых полмиллиона «лет».
На некоторое время воцарилась полная тишина. Монитуперал переводил взгляд с одного собеседника на другого. Босуэлл, терзаемый нетерпением, ёрзал в кресле.
– Мои друзья из прошлого, – наконец медленно произнёс Монитуперал, – приготовьтесь услышать нечто потрясающее.
Он сделал паузу, а затем продолжил ещё медленнее:
– Вас погребли приблизительно два миллиарда ваших «лет» назад.
Босуэлл почувствовал, как цепенеет его мозг. Эти слова хлестнули по сознанию, словно бич, оставив жгучую боль, которая становилась всё острее, пока он повторял вслух:
– Два миллиарда лет! Два миллиарда лет! Так, посмотрим… Это же две тысячи миллионов лет! Две тысячи миллионов лет!
До его помрачённого сознания донёсся невнятный голос спутника. Тот ошеломлённо бормотал:
– Двадцать миллионов столетий! Двадцать миллионов столетий!
Затем Босуэлл услышал, как профессор Рейнхардт тихо спросил:
– Вы уверены, что здесь нет ошибки, Монитуперал?
– Полностью уверен, – без колебаний ответил тот. – Мы произвели расчёт, исходя из того, что в вашу эпоху Земля совершала триста шестьдесят пять с четвертью оборотов вокруг своей оси за один оборот вокруг Солнца. Теперь ваша Земля уже не вращается так быстро. Она всё время обращена к Солнцу одной стороной, то есть за один оборот вокруг него совершает один оборот вокруг своей оси. Кроме того, она гораздо ближе к Солнцу и обходит его за меньшее время, чем прежде. Кстати, и Солнце уже не то, каким вы его знали: за минувшие эпохи его жар угас. Это Солнце…
В комнате внезапно воцарилась кромешная тьма. Казалось, они оказались в открытом космосе, окружённые множеством звёзд. Затем, словно развернувшись в пустоте, они увидели Солнце. Сперва возникла слабая желтоватая дымка – всё, что осталось от великолепной короны былых времён, – затем показался тускло-красный диск. Исчез знакомый им огненный блеск прежнего Солнца, длинные розовые и жёлтые протуберанцы, неистовая яркость. Теперь на него можно было спокойно смотреть, не опасаясь повредить глаза: тусклый, покрытый чёрными пятнами, едва светящийся уголёк испускал слабые лучи, которые словно бессильно гасли где-то посреди космической пустоты.
Затем в комнате снова стало светло. Босуэлл зажмурился от внезапно вспыхнувшего яркого света и заметил на лице Монитуперала лёгкую улыбку. Затем оно вновь стало бесстрастным, и он заговорил:
– Так выглядит нынешнее Солнце с расстояния, на котором находится Земля. Теперь вам, вероятно, легче поверить, что в последний раз вы видели его два миллиарда ваших «лет» назад.
– Мы вам верим, Монитуперал, – сказал биолог, уже немного оправившийся от потрясения. – Но мне хотелось бы спросить: как могло Солнце так быстро выгореть? В наше время была широко распространена теория, согласно которой Солнце просуществует ещё, возможно, тысячу миллиардов «лет», прежде чем угаснет до такой степени.
– Я не могу ответить на ваш вопрос, пока не узнаю подробнее об этой теории. Очевидно, она была весьма далека от истины. Но сейчас мы не станем в это углубляться. Ограничимся общей картиной, – сказал Монитуперал.
– А на Земле ещё есть жизнь? – спросил профессор.
Монитуперал медленно покачал головой.
– Теперь во всей Солнечной системе нет жизни нигде, кроме Меркурия. Все планеты остыли, почти лишились воздуха и стали совершенно безжизненными. Даже эта планета, единственная, где ещё теплится жизнь, находится в таком же состоянии. Человечество укрылось под землёй, решив дать последний бой забвению…
Внезапно печаль, затаившаяся в чертах лица Монитуперала, стала ещё глубже. Она проступила так явственно, что меланхолия, всегда таившаяся в его глазах, словно обрела собственную силу и обрушилась на двух собеседников сокрушительной волной. Босуэлл почувствовал, как сердце сдавила мучительная боль, ибо, в сущности, его интересы были неразрывно связаны с интересами Монитуперала. Все они принадлежали к одному роду, были братьями по цели и стремлениям. Их разделяло лишь время – они стояли на разных ступенях развития.
Но вскоре Монитуперал немного оживился и заговорил бодрее:
– Однако, друзья мои из Эпохи Рассвета, не будем об этом. Я расскажу вам, как вас нашли. Совсем недавно я отправился на Землю – колыбель человечества, о чём я расскажу вам как-нибудь в другой раз, – чтобы отыскать новые сведения о прошлом человечества. И подумать только: я обнаружил такие бесценные находки, как ваши саркофаги, в которых сохранились люди, жившие в эпоху, от которой до наших дней не дошло ни единого достоверного свидетельства. Есть лишь смутные, почти мифические упоминания в гораздо более поздних источниках. Верно ли я предполагаю, что в те времена, когда вы жили, до вашего погребения, вокруг вас обитали дикие животные и растения?
– И очень много, – подтвердил биолог. – Мы употребляли их в пищу.
– Так я и думал, – продолжал Монитуперал. – У вас были день и ночь, болезни, океаны и реки, преступность, правительства и войны. Нам всё это совершенно незнакомо. Но об этом мы поговорим позже.
– Мы, обнаружившие саркофаги, сразу поняли, что перед нами нечто более древнее, чем всё, что нам доводилось находить прежде. Мы доставили находки на Меркурий и исследовали их содержимое. К нашему величайшему изумлению, мы увидели там вас двоих, целых и невредимых. Позвольте пояснить: практика погружения в анабиоз с целью путешествия в будущее была довольно распространена, однако, согласно нашим записям, самый ранний успешный экспериментатор жил как минимум через сто тысяч ваших «лет» после вас. А не так давно была обнаружена герметичная гробница с двенадцатью людьми, которые значительно расширили наши знания об их эпохе, но они жили уже через миллион «лет» после вас.
– Но, очевидно, они заранее позаботились о том, чтобы выдержать натиск природных сил на протяжении невероятно долгих эпох: поместили себя в несокрушимые металлические оболочки, которым не была страшна коррозия. Мои друзья, вы остались живы лишь благодаря чистейшей случайности. Ваши саркофаги были совершенно непригодны для того, чтобы простоять два миллиарда «лет» в обычных условиях. Разумеется, никто никогда не узнает, как вам удалось уцелеть, избежав множества разрушительных воздействий. Нам известно лишь то, что саркофаги вместе с каркасом лежали на дне гигантского разлома, над которым мы пролетали на нашем корабле.
– Мы вскрыли ваш саркофаг первым, Эндрю Босуэлл, чтобы попытаться вернуть вас к жизни, если вы не пробудитесь самостоятельно. Тогда я сказал своим товарищам, что, по-моему, вы жили даже раньше, чем человек, известный в нашей истории как «Человек Зари Жизни». Мои соратники усомнились в этом: внешне вы были так похожи на его изображения, что казалось маловероятным, будто вы жили раньше него. Но теперь выясняется, что вы жили на сто тысяч ваших «лет» раньше него. С исторической точки зрения вы – поистине бесценная находка для нас, ведь вы жили на сто тысяч «лет» ближе к тому времени, когда на Земле зародилась жизнь, а об этой эпохе мы не знаем ровным счётом ничего. Верно ли я понимаю, что в вашему поколению уже было многое известно о появлении жизни на Земле?
– Да, – ответил биолог, – но, к сожалению, лишь в самых общих чертах. В те времена изучение возникновения разума только начиналось. Проживи мы ещё тысячу «лет», а затем погрузись в анабиоз, мы располагали бы куда бо́льшим количеством фактов и меньшим количеством теорий. Ведь я уверен, что наши ближайшие потомки сумели добыть немало ценных сведений.
– И все же, каждая крупица имеющейся у вас информации будет для нас чем-то совершенно новым. Мы давно надеялись, что однажды найдётся человек из вашей эпохи. Судя по всему, «Человек Зари Жизни» жил после разрушительного Ледникового периода, отделявшего, как я полагаю, его эпоху от вашей. Из его рассказа мы узнали, что почти все следы прежней цивилизации были уничтожены и что после того Ледникового периода человечеству пришлось заново подняться из того, что он называл «варварством». С той эпохи и вплоть до миллиона «лет» после вашего времени не сохранилось ни единого свидетельства. Так что вы можете представить, как мало нам известно о зарождении человечества. Мы знаем лишь, что разум приходит из космоса в виде спор и…
– Что вы сказали? – едва не закричал профессор. – Значит, это установленный факт, что разум не возникает спонтанно, сам по себе?




























