444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Эндо Биндер » От рассвета до заката (ЛП) » Текст книги (страница 2)
От рассвета до заката (ЛП)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 18:30

Текст книги "От рассвета до заката (ЛП)"


Автор книги: Эндо Биндер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА II
Тайна

За обедом, которому оба отдали должное, произошло лишь одно примечательное событие: Босуэлл поинтересовался у профессора, насколько близко тот подошел к получению практических доказательств своей теории спор.

– Что ж, Эндрю, – начал профессор Рейнхардт, слегка отодвигаясь от стола, – я решил, что лучший способ подступиться к этой проблеме – попытаться воспроизвести споры, способные выдержать любые условия космического пространства. В течение пяти лет я работал именно в этом направлении, используя женские половые клетки морских свинок, продолжавшие развитие после оплодотворения. Возможно, вам покажется нелепым, что я взял за основу половые клетки существа, лишённого разума. Однако, как вы сами понимаете, получение человеческих клеток было бы сопряжено с непреодолимыми трудностями. К тому же опыты с животными половыми клетками должны были дать результаты, сопоставимые с опытами на человеческом материале, – разумеется, при условии, что сама методика окажется работоспособной.

– И каковы результаты? – нетерпеливо спросил Босуэлл.

– Результаты, Эндрю, и есть причина, по которой вы оказались здесь, – и по которой прибудут ещё пятеро. Чтобы не повторяться и не отступать от первоначального замысла, я, прошу меня простить, предпочёл бы отложить объяснения до их появления.

После этого разговор перешёл на более общие темы, хотя внутри Босуэлла всё сильнее разгоралось лихорадочное, почти невыносимое предвкушение. Казалось, и сам профессор начинал нервничать: он то и дело вынимал часы, поглядывал на циферблат и покусывал губы в ожидании остальных гостей.

Наконец, незадолго до двух часов в гостиную вошёл дворецкий и доложил хозяину, что прибыли два джентльмена. Профессор вскочил с места и поспешил им навстречу. Обменявшись приветствиями, все трое крепко пожали руки. Босуэллу они были совершенно незнакомы, и, когда он поднялся, профессор представил их как доктора Хьюго Фестуса и Джеймса Гудвина, доктора права.

Новые гости почти сразу поинтересовались причиной столь неожиданного приглашения, однако биолог ответил уклончиво, точно так же, как и в разговоре с Босуэллом.

Вскоре прибыл четвёртый участник собрания – Мелвин Грегори, доктор философии.

Он тоже, так и не добившись никаких объяснений относительно цели встречи, уселся в кресло с видом человека, смирившегося с неизбежным. Затем наконец появились двое последних, немного задержавшихся гостей. К приятному удивлению Босуэлла, в одном из них он узнал своего бывшего товарища по учёбе в Гарварде, хотя тот был значительно старше его.

– Томас Тейлор, магистр наук… А, вижу, вы знакомы, – заметил биолог.

Последним был Джон Каллахан, доктор философии.

Когда с приветствиями и представлениями было покончено, все расселись по креслам и шесть пар глаз одновременно обратились к профессору Рейнхардту. Все чувствовали, что в воздухе витает какая-то тайна. Ведь биолог вовсе не принадлежал к числу тех любителей светских сборищ, что приглашают людей к себе домой без всякой цели, просто ради приятного времяпрепровождения. Напротив, он имел славу одарённого, хотя и несколько эксцентричного учёного, целиком поглощённого своими исследованиями. Профессор Рейнхардт, в свою очередь, окинул каждого из присутствующих оценивающим взглядом, словно прикидывая, насколько они способны выдержать потрясение – потрясение не физическое, а умственное. Оставшись, по-видимому, удовлетворённым своими выводами, он наконец заговорил

– Джентльмены, я собрал вас здесь не просто для того, чтобы обменяться обычными приветствиями вроде: «Здравствуйте, как поживаете?» – как вы, вероятно, уже догадались, у этой встречи есть совершенно определённая цель. Прежде всего должен сказать, что мне пришлось немало поразмышлять, прежде чем выбрать именно вас шестерых из множества моих друзей и знакомых. Причины такого выбора станут понятны позднее. Прежде чем продолжить, я хочу особо подчеркнуть: прошу вас выслушать меня до конца, проявив терпение и уважение к моей репутации учёного. Если по ходу моего рассказа у вас возникнут сомнения или вы сочтёте мои слова неправдоподобными, будьте так добры, воздержитесь от поспешных суждений хотя бы до тех пор, пока я не закончу. Итак…

Он выпрямился в кресле и обвёл взглядом собравшихся, словно не зная, с чего лучше начать. Это лишь усилило то необычайное предвкушение, уже охватившее Босуэлла.

– Пять лет назад, джентльмены, я представил в Институте свою теорию «Спор разумной жизни». В ответ меня открыто осмеяли. С тех пор я посвятил себя поиску неопровержимых доказательств, способных подтвердить мою теорию. Я брал оплодотворённые яйцеклетки морских свинок на самой ранней стадии развития, и пытался сохранить их таким образом, чтобы они не погибали и не разрушались со временем. Иными словами, я старался воспроизвести на примере живых клеток морской свинки то, что, согласно моей теории, происходит со спорами разума.

Профессор умолк. Шестеро слушателей принялись украдкой переглядываться. В их взглядах читались удивление, интерес, лёгкое презрение и скептицизм. Босуэлл с внезапно захлестнувшим его возмущением заметил, что доктор Фестус принял откровенно высокомерно-скучающий вид, а его губы искривились в надменной усмешке.

Профессор Рейнхардт продолжил:

– В ходе экспериментов мне, разумеется, пришлось использовать сотни таких живых клеток. Постепенно я добился того, что присущая им способность к развитию и старению была остановлена – словно приостановлена сама жизнь. Но тогда клетки погибали. Я не стану подробно описывать бесчисленные попытки преодолеть это препятствие. Достаточно сказать, что в конце концов я добился желаемого: мне удалось получить жизнеспособную клетку, погружённую в жидкий парафин, не содержащий питательных веществ. В таком состоянии она могла оставаться неизменной сколь угодно долго. Затем наступил черёд испытаний, входе которых нужно было выяснить, способны ли эти клетки вновь откликнуться на условия, необходимые для жизни. Я обнаружил, что стоило перенести их в питательную среду и насытить кислородом, как они немедленно возобновляли свою жизнедеятельность., все до единой.

Он сделал паузу. В комнате царила напряжённая тишина. Затем профессор продолжил:

– Однако последняя и самая важная часть эксперимента закончилась полным провалом. Что бы я ни предпринимал, обработанные таким образом живые клетки неизменно погибали, стоило понизить температуру ниже определённого предела. И это происходило задолго до того, как температура достигала значений, характерных для космического пространства.

– Чего и следовало ожидать, – решительно заявил доктор Фестус. – Это знаменует полный крах вашей теории спор.

– Позвольте с вами не согласиться! – быстро возразил профессор Рейнхардт. – Это лишь свидетельствует о том, что современная наука ещё не достигла того уровня развития, который позволил бы осуществить столь поразительный, поистине чудесный шаг.

– Вы говорите так, словно считаете, что ваши гипотетические споры созданы не самой природой, а неким разумом, – презрительно хмыкнул доктор Фестус.

– Именно так, – спокойно, но твёрдо ответил биолог. – Когда несколько лет назад я впервые представил свою теорию, я ничего подобного не говорил. Главным образом потому, доктор Фестус, что опасался: некоторые умы не выдержат такого потрясения. Но теперь скажу прямо: я искренне убеждён, что Споры Разума порождаются – нет, буду точнее, создаются – самим Разумом, а затем рассеиваются по всей Вселенной, чтобы божественная искра разума никогда не угасла.

– И ради этого вы собрали нас здесь, профессор? – вспылил доктор Фестус. – Просто чтобы изложить свои фантастические – позвольте уж сказать, идиотские и совершенно бессмысленные, сэр, – идеи о каких-то «Спорах Разума» группе людей, от которых вы рассчитывали получить лишь одобрительное поддакивание, тешащее ваше самолюбие? Что ж, лично я не собираюсь…

Профессор Рейнхардт всего лишь поднял руку, но сделал это так, что вспыльчивый и скептически настроенный доктор Фестус мгновенно умолк, словно ему ладонью прикрыли рот.

– Вы несправедливы ко мне, доктор Фестус, – произнёс биолог. – Цель, ради которой я собрал вас здесь, совершенно не связана ни с моей теорией, ни с исследованиями спор. Просто между этими явлениями существует определённая взаимосвязь, как вы скоро поймёте. Помните, я говорил, что мне всё-таки удалось приостановить жизненные процессы в этих клетках и одновременно предотвратить их гибель и разрушение? Быть может, кто-нибудь из вас, джентльмены, сумеет сформулировать это короче…

Ответ дал молодой Босуэлл, который все это время сидел неподвижно, словно загипнотизированный ходом беседы:

– Анабиоз!

– Очень хорошо, Эндрю, – кивнул в его сторону биолог.

Затем он повысил голос.

– Вы слышали, джентльмены? Анабиоз!

– Ну и что с того, даже если вам действительно удалось этого добиться? – отозвался доктор Фестус.

– А вот что, – начал биолог. – Опыт, приобретённый мной при сохранении клеток и предотвращении их гибели, позволил мне создать вирус, который, будучи введён в кровоток живой морской свинки или белой мыши, вызывал у всего организма то же состояние, в которое я прежде сумел привести отдельные клетки. Иными словами, анабиоз. Чтобы не затягивать, поскольку я вижу, что вы, джентльмены, начинаете терять терпение, скажу, что мне пришло в голову: то, что работает на морской свинке, наверняка должно работать и на человеке, и…

Он властным жестом пресёк поток удивлённых возгласов своих слушателей.

– Причина, по которой я всё это вам рассказываю, джентльмены, заключается в следующем: я хочу предложить вам, если вы сами того пожелаете, вместе со мной погрузиться в состояние анабиоза…

Но дальше профессор Рейнхардт продолжить не смог. Его голос потонул в настоящей лавине вопросов, возмущённых возгласов, замечаний и восклицаний. Шум продолжался до тех пор, пока биолог не вскочил на ноги. Глаза его сверкнули гневом, и он громко потребовал, чтобы все замолчали. Шум резко стих. И тогда доктор Фестус разразился горьким, полным презрения и насмешки хохотом.

– В чём именно заключается ваше предложение, профессор Рейнхардт? – спросил Каллахан, когда хохот наконец стих. Биолог всё ещё стоял посреди комнаты, пытаясь совладать с гневом, вызванным бесцеремонной выходкой доктора Фестуса.

– Друзья мои, – произнёс профессор несколько резким тоном, словно ожидая очередной демонстрации дурных манер, – я предлагаю нам погрузиться в состояние анабиоза на срок от десяти до двадцати тысяч лет. Вас же, джентльмены, я прошу присоединиться ко мне исключительно добровольно. Выбирая вас из числа моих многочисленных друзей, я обратил особое внимание на то, что каждый из вас, несмотря на свое видное положение в нынешнюю эпоху, практически лишен близких родственников. Примете вы моё предложение или нет – для меня не столь существенно. И всё же ваше общество было бы весьма желательно в ту далёкую эпоху, когда я проснусь.

– А какова цель всего этого предприятия? – спросил Тейлор.

– Исключительно эгоистичная, – признал биолог. – Своим поступком мы никоим образом не поможем современной науке и, надо полагать, не сможем принести никакой пользы и тому миру будущего, в котором окажемся. И всё же сам этот поступок, при всей его эгоистичности, будет нести в себе нечто от подвижничества, от добровольного самопожертвования.

– А какие у вас гарантии, что мы проснёмся в нужное время? – вмешался Каллахан. – Ведь мы можем так и остаться в этом состоянии навсегда, пока это здание не обрушится прямо на нас!

– И как вы собираетесь защитить наши тела от механических повреждений на протяжении всего этого времени? – подхватил Грегори. – За десять тысяч лет может произойти что угодно!

– Откуда вам знать, что ваш вирус сохранит свои защитные свойства на протяжении столь огромного срока? Ведь проверить это экспериментально совершенно невозможно! – спросил Гудвин.

Профессор Рейнхардт поднял руку.

– Прошу вас, джентльмены, позвольте мне всё объяснить.

Доктор Фестус вскочил на ноги. Его взгляд был полон негодования.

– Неужели вы хотите сказать, что мы должны рисковать собственными жизнями ради участия в эксперименте с непроверенным вирусом, который создал… создал… какой-то сумасшедший?! Что ж, профессор, желаю вам доброго дня. И вам, джентльмены.

Не проронив больше ни слова, доктор Фестус стремительно вышел из комнаты. Несколько мгновений спустя хлопнула входная дверь, Перед этим до Босуэлла донеслись несколько слов, произнесённых мягким голосом дворецкого и резким голосом уходившего доктора.

– Пожалуй, мне следовало догадаться… – тихо произнёс профессор, словно обращаясь к самому себе.

Затем он слегка встряхнулся, отгоняя невесёлые мысли, и оглядел собравшихся. Его взгляд встретился со взглядом Босуэлла. Между ними словно пробежал электрический разряд. И профессор заговорил вновь – теперь с неожиданной твёрдостью и уверенностью:

– Я подробнее расскажу вам о своих планах, джентльмены, а затем предоставлю каждому возможность спокойно, без какого-либо влияния с моей стороны, принять собственное решение.

– Итак, я заказал в одной из солидных специализированных фирм металлический саркофаг, изготовленный из одного из самых прочных металлов, известных нам сегодня, – марганцовистой стали. После инъекции моё тело поместят внутрь, а две одинаковые половины саркофага соединят между собой термитной сваркой. Из находящегося внутри воздуха удалят кислород, заменив его инертным газом – неоном. Помните, я говорил, что использованные в моих опытах клетки вновь возобновляли свою деятельность, стоило насытить их кислородом и обеспечить питательными веществами? Именно так я и рассчитываю пробудиться в далёком будущем – для этого достаточно будет впустить внутрь обычный воздух, содержащий кислород. Вы, вероятно, спросите, откуда я знаю, что пробуждение произойдёт именно тогда, когда мне нужно. Всё очень просто. Герметично запечатанный саркофаг с моим телом, погружённым в состояние анабиоза, я собираюсь похоронить в заранее выбранном месте, примерно в пятидесяти милях от Бостона. Один мой друг рассчитал, что через десять-двадцать тысяч лет город Бостон расширится именно до таких границ. Соответственно, люди той эпохи, проводя земляные работы на таком расстоянии от города для строительства нового здания, метро или другого сооружения, наткнутся на металлический саркофаг. И несомненно, обладая знаниями, накопленными человечеством за эти долгие века, они поймут, что это такое, и вскроют его. Глоток свежего воздуха вернет меня к жизни, и моя мечта сбудется: я увижу мир будущего.

– Вы, вероятно, спросите, откуда мне знать, что мой вирус сохранит свои защитные свойства на протяжении столь долгого времени? Отвечу откровенно, джентльмены: я этого не знаю. Это один из тех рисков, на которые придётся пойти мне самому и каждому, кто решит присоединиться ко мне. Однако я могу сообщить вам следующее: больше года назад я ввел вирус морской свинке и поместил ее в похожий, но меньший по размеру контейнер. Я вскрою его в вашем присутствии, джентльмены, и вы сами убедитесь, что животное пробудится и уже через несколько минут вернётся к нормальной жизнедеятельности. Чтобы окончательно убедиться в надёжности метода, я неоднократно повторял этот эксперимент, правда, на протяжении более коротких промежутков времени. Разумеется, один год – далеко не десять тысяч лет. Но, как я уже сказал, это один из тех рисков, на которые я готов пойти.

– Кроме того, существует вероятность того, что в результате какого-нибудь катаклизма гроб может быть раздавлен, превращен в пыль где-то глубоко под землей. Предугадать подобное я не могу, да и это меня не тревожит. Если я погибну, это будет милосердная смерть, а от смерти всё равно никому не уйти. Впрочем, саркофаг сконструирован так, чтобы выдерживать колоссальные нагрузки. Толщина его стенок составляет четыре дюйма. Внутри он укреплён распорками из самой прочной стали, благодаря чему способен противостоять чудовищному давлению. Лишь крупная геологическая катастрофа, при которой на него обрушатся несметные тонны горных пород и земли, сможет сколько-нибудь существенно нарушить его целостность.

– В целом, джентльмены, я бы сказал, что шансы осуществить мой замысел значительно превышают пятьдесят процентов. А теперь давайте спустимся в подвал, где я покажу вам саркофаг, готовый принять мое тело, и морскую свинку, которая пробыла в состоянии анабиоза уже больше года.

Пять оставшихся мужчин молча поднялись со своих мест и последовали за грузной фигурой знаменитого биолога в подвал. Казалось, каждый из них глубоко задумался. Масштаб замысла профессора отражался на их лицах неподдельным изумлением, в котором, однако, преобладало недоумение. Лишь лицо Босуэлла светилось скорее восторгом, нежели сомнением.

– Вот он, джентльмены, – указал профессор на саркофаг. – Каждая его половина весит по две тонны.

Все зачарованно уставились на саркофаг. Он был похож на продолговатую половинку яйца: одна часть лежала на бетонном полу, а другая, тускло-серая, лишённая всякого блеска, была подвешена на цепях к системе блоков. От неё словно исходило ощущение несокрушимой прочности. Пять пар изумленных глаз, впервые видели подобную конструкцию.

– Значит, если мы решим… решим… принять ваше предложение, вы закажете для каждого из нас отдельный саркофаг? – спросил Грегори.

– Да, каждый саркофаг будет изготовлен индивидуально, чтобы он как можно точнее повторял контуры тела, которое в него поместят. Зазор между саркофагом и телом не должен быть ни слишком большим, ни слишком маленьким, иначе даже незначительные движения саркофага за десять тысяч лет или более превратят тело в кашу, и после пробуждения такой человек умрет от физических причин.

Стоявший чуть позади Грегори Босуэлл заметил, как того пробрала дрожь. Молодой химик задумался, почему профессор выбрал столь резкие выражения. Ему пришло в голову, что после неожиданного ухода доктора Фестуса Рейнхардт, вероятно, уже не особенно заботился о том, согласятся ли остальные приглашённые участвовать в эксперименте. Казалось, его до глубины души возмутило то, насколько трусливыми и недоверчивыми могут быть люди.

– А здесь, джентльмены, – нарушил молчание биолог, – находится животное, пребывающее в состоянии анабиоза уже четырнадцать месяцев. Обратите внимание: на единственное имеющееся отверстие для доступа воздуха я поставил свинцовую пломбу. Мистер Грегори, не будете ли вы любезны прочесть дату, выбитую на свинце?

Грегори взял у профессора металлический шар – по сути, состоявший из двух магдебургских полушарий[1]1
  Магдебургские полушария – эксперимент немецкого физика Отто фон Герике для демонстрации силы давления воздуха и изобретённого им воздушного насоса. В эксперименте использовались «два медных полушария около 14 дюймов (35,56 см) в диаметре, полые внутри и прижатые друг к другу», с уплотнением из специально сшитого и пропитанного смесью воска и скипидара кожаного кольца. Из собранной сферы выкачивался воздух, и полушария удерживались давлением внешней атмосферы.


[Закрыть]
, – и поднёс его к свету, чтобы прочесть дату на пломбе, закрывавшей воздушное отверстие. Судя по ней, шар был запечатан четырнадцать месяцев и несколько дней назад.

– А теперь я впущу внутрь чистый воздух, – сказал профессор.

Пятеро мужчин с нетерпением обступили лабораторный стол, на котором лежала неподвижная морская свинка, на вид совершенно не имевшая никаких признаков жизни. Внезапно лапка зверька дёрнулась, и Грегори судорожно втянул в себя воздух от неожиданности. С этого момента восстановление пошло стремительно: маленькое животное перевернулось, встало на лапы и, принюхиваясь, направилось к моркови, подвешенной профессором неподалеку. С совершенно безмятежным видом морская свинка принялась грызть овощ, вероятно, даже не подозревая, что в последний раз ела более года назад.

Профессор Рейнхардт выражением тихого торжества на лице снова стоял посреди гостиной перед пятерыми приглашёнными.

– Я сообщил вам всё, что необходимо знать, джентльмены. Решение каждый из вас должен принять самостоятельно. Что ж, джентльмены, теперь предлагаю немного подкрепиться. Нас ждёт горячая еда.

Трапеза началась в зловещей тишине, как будто собравшиеся боялись выдать свои потаенные мысли, страхи и сомнения, однако горячая еда постепенно сделала своё дело, и настроение у всех улучшилось. В конце они уже шутили, смеялись и непринуждённо беседовали, словно ничего необычного не произошло. Однако по общему молчаливому согласию никто не упоминал о предложении биолога.

Когда все вновь расположились в креслах и закурили, разговор перешёл к вопросу о том, как юридически оформить свой уход из жизни, не вызвав скандала, расследований и бесчисленных неприятностей для друзей тех, кто решит покинуть свою эпоху. Гудвин, лучше других разбиравшийся в подобных вопросах, объяснил, что с юридической точки зрения это вполне осуществимо. Достаточно составить завещания – если в них возникнет необходимость, – а также подписать документы, в которых прямо оговаривалось бы, что в связи с их исчезновением никого не следует подвергать допросам, поскольку ни о каком преступлении речи не идёт. Также было высказано предположение, что само захоронение должно быть проведено в строжайшей тайне: дабы фанатики, которые выступили бы против подобного намеренного «самоубийства», не смогли найти саркофаги, выкопать их и тем самым сорвать их планы.

Наконец, в девять часов профессор Рейнхардт поднялся.

– На сегодня это все, джентльмены. Вы должны сообщить мне о своём решении телеграммой в течение трёх дней, то есть не позднее полуночи среды. Получив согласие от кого-либо из вас, я немедленно размещу заказ на изготовление саркофага для этого человека. Пожалуйста, оставьте мне сегодня вечером письменные данные о вашем точном росте и других параметрах тела. Все дальнейшие приготовления я поручил своему дворецкому. Я наметил наше расставание с нынешней эпохой приблизительно через месяц. Точную дату назначу, когда станет известно, кто именно пожелает отправиться со мной.

На снятие мерок ушло около получаса, и все, кроме Босуэлла, немедленно разошлись. Когда дверь за последним из них закрылась, он повернулся к биологу.

– Не ждите от меня телеграммы, профессор, потому что я прямо здесь и сейчас даю слово отправиться с вами, – просто сказал молодой химик, и в его глазах вспыхнул огонь юношеской отваги.

Биолог ничего не ответив, лишь крепко пожал руку молодому человеку. Этим рукопожатием было сказано больше, чем могли выразить слова. В добрых глазах профессора на мгновение блеснули слёзы – не печали, а безмолвной радости и гордости. Гордости тем, что хотя бы один человек оказался достаточно смелым и наделённым достаточно богатым воображением, чтобы решиться вступить на опасный путь, лежавший перед ними.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю