Текст книги "Закон Моисея (ЛП)"

Автор книги: Эми Хармон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Джорджия 

Его имя не стояло в левом углу, но на конверте было указано «Монтлейк», и слова, написанные на обратной стороне, были выведены его рукой. Джорджии Шепард, почтовый ящик номер пять, Леван, Юта, 84639. У нас с Моисеем была дискуссия по поводу Левана и номеров почтовых ящиков, и, по-видимому, Моисей не забыл об этом. Единственное, для чего в домах Левана имели почтовые ящики, это газета «Дейли Геральд», на которую было подписано большинство жителей, воскресные комиксы и купоны. «Дейли Геральд» доставлялась разносчиками газет, ходившими по домам. Фактическая почта доставлялась в маленькое почтовое отделение из кирпича, расположенное на главной улице, и распределялась по витиевато украшенным, запирающимся на ключ ящикам. Моя семья имела один из первых номеров, потому что унаследовала свой почтовый ящик по линии Шепардов.

– Значит твоя семья типа леванской знати? – дразнил Моисей. 

– Да. Мы, Шепарды, правим этим городом, – ответила я. 

– Кто же владеет ящиком под номером один? – тут же поинтересовался он. 

– Бог, – произнесла я, нисколько не усомнившись в своих словах. 

– А ящиком под номером два? – он смеялся, задавая вопрос. 

– Пэм Джекмэн. 

– Которая живет ниже по улице? 

– Да. Водитель автобуса – профессия, которая высоко ценится в нашем городе. 

Я даже не улыбнулась. 

– А ящики три и четыре? 

– Сейчас они не заняты. Они ждут законных наследников, которые достигнут соответствующего возраста, чтобы унаследовать свои почтовые ящики. Однажды мой сын унаследует ящик под номером пять. Это будет радостный день для всех Шепардов. 

– Твой сын? Что если у тебя будет дочь? 

Его глаза обрели тот самый суровый взгляд, от которого я чувствовала холодок в животе. Разговоры о детях заставляли меня думать о том, чтобы делать детишек. С Моисеем. 

– Она будет первой женщиной-наездницей быков, которая получит национальный титул. Она не будет жить в Леване большую часть времени. Ее братьям придется позаботиться о семейном имени и линии Шепард… и нашем почтовом ящике, – произнесла я, стараясь не думать о том, как бы сильно я наслаждалась, делая маленьких наездниц с Моисеем.

Когда мама передала мне письмо, ее взгляд был напряженным, и я с уверенностью могла сказать, что она хотела бы просто выбросить его и держать Моисея как можно дальше. Но она этого не сделала. Она принесла его в мою комнату, тихо положила на туалетный столик и ушла, не проронив ни слова. Самая лучшая часть в открывании какого-либо долгожданного письма или посылки, это момент до того, как ты узнаешь, что там. Или то, о чем в них говорится. Я ждала месяцами от Моисея хоть чего-нибудь, молилась получить хоть самую малость. Я знала, как только я вскрою его, то либо наполнюсь надеждой, либо получу сокрушительный удар и никогда уже не оправлюсь. И я оттягивала этот момент.

В итоге все закончилось тем, что я отправилась в долгую поездку, взяв письмо с собой и спрятав его внутри пальто так, чтобы оно не помялось. Был февраль, и мы наконец-то дождались снежного циклона после пары очень холодных месяцев, наполненных сухим воздухом. Шел слух, что они нашли останки Молли Тэггард недалеко от тоннеля, где Моисей нарисовал ее. Люди снова начали шептаться и снова пялились на меня, все время стараясь сделать вид, что они не пялятся. Отсутствие снега дало возможность для работы поисковым собакам, чтобы обнаружить ее, но я была рада, что период засухи наконец-то закончился.

Пустынный белый мир с радостью мной приветствовался, и когда я и Сакетт были далеко от всего и всех, я вытащила письмо и очень аккуратно открыла его, будто могла ненароком разорвать что-то важное. Может быть, мой собственный период засухи был закончен раз и навсегда. Я вытянула свернутый кусок бумаги для рисования и бережно развернула, пряча конверт обратно в свое пальто. С трясущимися руками я рассмотрела рисунок. Я не знала, что мне с ним делать.

Он был красивым, но более абстрактным, чем я ожидала. Я хотела конкретики. Я хотела слов. Я хотела, чтобы он сказал мне, что возвращается ко мне. Что он не может находиться вдали от меня. Но я не получила ничего конкретного. Я получила рисунок. Как это похоже на Моисея.

На нем была изображена женщина, но это могла быть любая женщина. Был изображен ребенок, и это мог быть любой ребенок. Женщина была сотворена из витиеватых линий и намеков. Грудь, бедра, обнимающие руки и согнутые ноги окружали и ограждали дитя с проблеском темных волосков. Я смотрела на него долгое время, не зная, что и думать.

Было ли это символично? Преследовало ли какую-то цель? Было ли это его признание в утрате своей бабушки? Пытался ли он сказать мне, что понимает, через что я проходила? Я не знала, как бы он смог. И поэтому я пристально разглядывала прекрасное, немного сбивающее с толку послание от мальчишки, который с самого начала держал меня в недоумении. Через некоторое время мои руки замерзли, Сакетт стал беспокойным, и я направилась обратно домой.

Я поместила рисунок в рамку и повесила на стену, желая ощутить хотя бы капельку умиротворения от взгляда на него, от осознания того факта, что Моисей вообще подумал обо мне. Но, по большей части, я ощущала страх и неподготовленность к тому, что ждало меня впереди. Я по-прежнему была неспособна полностью отказаться от Моисея Райта. Мама взглянула на рисунок и отвернулась, а папа только покачал головой и вздохнул. А я приготовилась к долгому ожиданию.

Моисей 

В неглубокой могиле, засыпанной сверху камнями и мусором, в пятидесяти ярдах от того места, где я нарисовал ее улыбающееся лицо, были обнаружены останки Молли Тэггард. Тэг сказал, что стоянка грузовиков, находящаяся неподалеку, называлась «Круг А». Неоновый знак с названием заведения представлял собой красную «А» внутри круга – точно так, как на листке Молли по математике. Я никогда не обращал на нее внимания, проезжая туда и обратно через горный хребет между Леваном и Нефи. Я сотни раз проносился рядом с этой стоянкой и никогда не замечал связи. Был слишком погружен в то, что происходило в моей собственной голове, и явно не являлся Шерлоком Холмсом. Дальняя сторона стоянки упиралась в простирающееся поле, которое переходило в небольшие холмы, а они перерастали в горный хребет, который тянулся вдоль восточной части города и уходил дальше на юг на сотни миль вперед. Между тех холмов вклинилась учебная площадка для игры в гольф, и каждый год примерно четвертого июля возле первой метки для мяча запускали фейерверк. И красную «А», и фейерверк было легко заметить со стороны эстакады, где я нарисовал образ Молли, отмечая место ее упокоения и даже не подозревая об этом.

Тэг плакал, когда рассказывал мне об этом. Сильные, сокрушающие рыдания заставляли его плечи трястись, а мой желудок болезненно сжиматься так же, как это было в ту ночь, когда Джорджия призналась, что любит меня. «Я думаю, ты действительно любишь меня, Моисей», – произнесла она с подкатившими к горлу слезами. – «И я тоже тебя люблю». Я не очень хорошо воспринимал слезы. Я не плакал и не знал, почему другие люди это делали. И Тэг оплакивал свою сестру так, как в моем представлении мне бы следовало оплакивать Джи. Но я не ревел, поэтому просто ждал, когда буря утихнет, и Тэг утрет с лица слезы и закончит свой рассказ.

Тэг рассказал своему отцу обо мне. И по какой-то причине – отчаяние, уныние или, может быть, желание успокоить своего непреклонного сына – Давид Тэггард-старший нанял человека с собакой-ищейкой, чтобы исследовать зону, которую описал Тэг. Она быстро уловила ее запах, и они нашли ее останки. Вот так просто. Была вызвана полиция, и не прошло много времени, как они заявилась в психушку, разыскивая меня. Прежде мне уже задавали вопросы по поводу Молли Тэггард, но теперь у них было тело. Тело, которое было найдено подозрительно близко к месту эффектной демонстрации моего творчества.

Шериф Доусон приехал с еще одним мужчиной. Его помощник был полным, с бледным, одутловатым лицом и рыжими волосами, и по возрасту не намного старше меня. Он ехидно улыбался мне, очевидно, играя роль мерзкого напарника в своем излюбленном полицейском представлении. Своей рыхлой комплекцией и огненными волосами он напоминал мне хмурого пончика.

Шериф Доусон задал мне все те же самые вопросы и еще несколько новых. Он знал, что Давид Тэггард был пациентом учреждения, в котором меня разместили. Он также знал, что именно Тэг рассказал своему отцу, и что затем его отец передал эти слова поисковой команде. И он знал, что вся эта информация поступила от меня. Но в конечном итоге выяснилось следующее. Молли Тэггард была объявлена пропавшей в июле 2005-го года. В июле 2005-го я жил в Калифорнии со своим дядей, его несчастной женой и их избалованными детьми. В июле 2005-го я целый месяц отбывал срок в учреждении для несовершеннолетних преступников по делу, связанному с бандитской группировкой. И это было неоспоримое доказательство. Как только речь зашла об алиби, мое было неопровержимым. Шериф уже это знал из нашего предыдущего разговора в октябре, когда я нарисовал лицо Молли рядом с эстакадой и был задержан для дачи показаний. Но я предполагал, что он или кто-то еще в правоохранительных органах не перестанут верить в то, что в чем-то я все-таки был замешан. То же самое я сказал Тэгу.

– У тебя были какие-либо дальнейшие контакты с Джорджией Шепард? – спросил шериф Доусон уже после того, как закрыл свою папку с файлами и приготовился уходить. Немного странный вопрос после всех остальных, касающихся Молли Тэггард.

– Нет, – сказал я.

Шериф не смотрел мне в глаза, продолжая копаться в толстой пачке бумаг перед собой. Из-за того, что он склонил голову вниз и был без шляпы, я мог разглядеть, как сквозь тусклые волосы просвечивала розовая кожа.

– Вы были друзьями, если я правильно помню, – он продолжал держать голову опущенной, переворачивая следующую страницу.

– Не совсем.

Он вскинул глаза.

– Нет?

– Нет.

Шериф Доусон метнул взгляд в сторону низкого пухлого помощника. Тот ухмыльнулся. Жар возрос в моей груди, и я захотел заглянуть в это жирное лицо. Я не понимал, что означал этот взгляд, но явно что-то скверное скрывалось за ним.

– Хм-м. Но ты был там в ту ночь, когда на нее напали на фестивале, верно? Ты отвез ее домой, убедившись, что с ней все в порядке.

Я ждал. Жар в моей груди распространился до самых ушей. Все это он и так уже знал.

– Мы так достоверно и не выяснили, что произошло в ту ночь.

Он снова сделал паузу и неожиданно захлопнул файл.

– В связи с этим, не было ли у тебя каких-либо видений о том, что могло там случиться? Может быть, фотопортрет или отпечаток пальца на каком-нибудь ангаре? Ну ты понимаешь, что-нибудь, что мы могли бы использовать, чтобы прижать этого мерзавца? Нам не особенно нравятся люди, обижающие наших девушек. Было бы очень здорово привлечь к ответственности того, кто причинил Джорджии вред.

Я ничего не сказал. Я навредил Джорджии. И был уверен, что именно на это он и намекал. После всего случившегося, она была той, кто вызвал полицию в то утро, когда Джи умерла. Она была той, кто стоял снаружи в ожидании приезда скорой помощи. Она была той, кто выяснил, куда меня направили, и приняла тщетные усилия, чтобы увидеться со мной. Но я не считал, что шериф подразумевал именно это. Очевидно, что он считал, что это я связал ее, псих, каким я и был.

Но я ее не связывал. И у меня не было никаких «видений» о том, кто это сделал. Поэтому я сохранял молчание и продолжал сидеть на месте, в то время как он поднялся вместе со своим помощником-пончиком и направился к двери.

– Моисей? – более молодой мужчина вышел, а шериф Доусон приостановился, положив руку на дверную ручку и поместив свою ковбойскую шляпу обратно на свои редкие волосы. – Я слышал, тебя выпускают через несколько дней.

Я слабо кивнул, подтверждая его слова. Он кивнул в ответ и поджал губы, рассматривая меня.

– Что ж, хорошо. Каждый заслуживает право начать все с чистого листа. Но я не думаю, что тебе следует возвращаться в Леван, Моисей, – произнес он, делая шаг в сторону коридора. – Все мы можем получить второй шанс и начать все с чистого листа.

Он вышел, позволяя двери между нами захлопнуться.

14 глава
Моисей

Они освободили нас обоих от изоляции, и, к большому моему удивлению, между мной и Тэгом зародилось что-то похожее на дружбу. Может быть, сказалась наша молодость. Может быть, это из-за Молли. Может быть, из-за того, что мы оба находились в психиатрической больнице, и ни один из нас не особо-то хотел покидать ее. Или, как заметил Тэг, потому что мы «опустились так низко, и нет желания карабкаться вверх». Или, может быть, потому, что Тэг своим говором, юмором и образом ковбоя немного напоминал мне Джорджию. Он был моей абсолютной противоположностью. Они бы нашли общий язык, я был уверен в этом. Эта мысль странным образом вызывала во мне ревность, и я еще раз поражался тому, что Джорджия вообще когда-либо хотела меня.

Обычно Тэг мог резко развеселиться и тут же быстро впасть в ярость, он быстро прощал и отпускал обиды. Он ничего не делал наполовину, и иногда я задумывался, а не была ли психушка лучшим местом для него, просто чтобы сдерживать. Но у него также была и плаксивая сторона. Однажды ночью, когда погасили свет, как и всегда незаметно прокравшись по коридору, он пришел ко мне в поисках ответов, которые никто из персонала не смог бы дать ему, ответов, которые, как он думал, есть у меня.

Тэг сказал, что у меня подходящее имя.

– Моисей был пророком или что-то в этом роде?

Я лишь закатил глаза. По крайней мере, мы не обсуждали тот факт, что меня нашли в корзине для белья.

– Мо-и-сей! – Тэг произнес мое имя глубоким голосом, подражающим голосу Бога, напомнив мне старый фильм Чарлтона Хестона «Десять заповедей»⁸. Джиджи любила Чарлтона Хестона. Я провел Пасху вместе в тот год, когда мне исполнилось двенадцать, и у нас был марафон фильмов с Чарлтоном Хестоном, который вынудил меня возжелать измазать красной краской каждую дверь и сжечь каждый куст в Леване. А ведь я и так размазывал краску по всему Левану. Это все вина Чарлтона Хестона.

Тэг рассмеялся, когда я рассказал ему это. Но смех постепенно стих, когда он резко упал на мою кровать, уставившись в потолок. Затем он обратил внимание на меня, смерив взглядом.

– Если я умру, что случится со мной?

– Почему ты думаешь, что умрешь? – спросил я, говоря, как доктор Анделин.

– Я здесь, потому что пытался покончить с собой несколько раз, Моисей.

– Да. Я знаю, – я указал на длинный шрам на его руке. – А я здесь, потому что рисую умерших людей и выбиваю все дерьмо из каждого, с кем контактирую.

Он ухмыльнулся.

– Да. Я знаю, – но его улыбка тут же померкла. – Когда я не напиваюсь, жизнь просто размалывает меня, пока я не перестаю здраво рассуждать. Так было не всегда. Но сейчас происходит именно так. Жизнь просто отстой, Моисей.

Я кивнул, осознав, что слегка улыбаюсь, вспоминая, как Джорджия читала мне лекции каждый раз, когда я говорил что-то похожее.

– Смех Джорджии, волосы Джорджии, поцелуи Джорджии, остроумие Джорджии, длинные-длинные ноги Джорджии, – пробормотал я.

Я чувствовал себя комфортно рядом с Тэгом и, к своему большому смущению, перечислил список вслух.

– Что?

Я чувствовал себя глупо, но все же ответил честно:

– Пять значимых вещей. Я перечислял пять значимых вещей. Кое-кто обычно делал это всякий раз, когда я жаловался на то, как плоха жизнь.

– Джорджия?

– Ага.

– Она твоя девушка? – спросил он.

– Она хотела бы ею быть, – признался я, но никогда не признался бы, как же я сам ее хотел.

– А ты этого не хочешь? Даже несмотря на ее волосы, ее поцелуи, и ее длинные-предлинные ноги? – он улыбнулся, и это понравилось мне вопреки самому себе. Но я больше ничего не сказал по поводу Джорджии.

– Ты все еще хочешь умереть? – спросил я, меняя тему разговора.

– Поживем-увидим. Что будет потом?

– Большее. Что-то большее. Это все, что я могу тебе сказать. Это не конец.

– И ты можешь видеть, что произойдет дальше?

– Что ты имеешь в виду? Я не могу видеть будущее, если ты об этом.

– Ты можешь видеть другую сторону?

– Нет. Я вижу только то, что они хотят, чтобы я увидел, – произнес я.

– Они? Кто они?

– Любой, кто проходит, – отмахнулся я.

– Они шепчут тебе? Разговаривают? – Тэг тоже говорил шепотом, будто мы говорили о чем-то сакральном.

– Нет. Они никогда ничего не говорят. Они только показывают мне разные вещи.

Тэг содрогнулся и потер заднюю часть шеи, будто пытаясь стереть мурашки, которые подползали вверх по его спине.

– И как же ты понимаешь, что они хотят? – спросил он.

– Все они хотят одно и то же.

И, как ни странно, они своего добивались.

– Что? Что они хотят?

– Они хотят говорить. Они хотят быть услышанными.

Я никогда не выражал это словами, но ответ казался правильным.

– Значит, они не разговаривают, но хотят говорить?

Я кивнул один раз, подтверждая, что Тэг был прав.

– Почему они хотят говорить?

– Потому что к этому они привыкли…? – колебался я.

– Это то, к чему они привыкли, когда были живы? – Тэг закончил за меня.

– Да.

– И как же они общаются?

– Мыслям не требуется плоть и кости.

– Ты слышишь их мысли? – недоверчиво спросил он.

– Нет. Я вижу их воспоминания в своих мыслях.

Я предположил, что это звучало даже более странно, но это было правдой.

– Ты видишь их воспоминания? Всех их? Ты видишь всё? Все их жизни?

– Иногда кажется, что так и есть. Это может быть поток цвета и мысли, и я могу только выхватить случайные вещи, потому что все обрушивается на меня слишком быстро. И фактически я могу видеть только то, что понимаю. Я уверен, им не понравилось, если бы я мог видеть большее. Но не все так просто. Это субъективно. Обычно я вижу отдельные фрагменты и отрывки. И никогда всей картины. Но я неплохо справился с фильтрованием, и когда добился успехов, то это стало больше походить на воспоминания и меньше на одержимость.

Я улыбнулся против своей воли, а Тэг в изумлении покачал головой.

– А есть ли здесь мертвые прямо сейчас? – Тэг начал вращать головой, глядя то направо, то налево, словно, если бы он повернулся слишком быстро, то нечаянно спугнул бы призрака.

– Определенно, – солгал я.

Поблизости никого не было, ничего, что бы могло нарушить тишину, кроме кустарника за моим окном, ветки которого стучали и царапали стекло, и скрипа обуви на каучуковой подошве по линолеуму, когда кто-то торопливо проходил мимо моей двери.

Брови Тэга взметнулись вверх, и он ждал, когда я скажу ему больше.

– Мерлин Монро считает, что ты горяч. Прямо сейчас она дует тебе в ухо.

Тэг тут же начал прочищать ухо, словно в его ушной канал залетел жук и копошился там, пытаясь выбраться наружу.

Я засмеялся, удивляя сам себя, и удивляя Тэга. Обычно он был тем, кто дразнился, а не я.

– Ты прикалываешься надо мной? – засмеялся Тэг. – Так и есть! Проклятье. Я бы не стал возражать, если бы Мерлин действительно захотела ошиваться здесь.

– Да. На самом деле это не работает в подобном ключе. Я вижу только тех людей, кто связан с кем-то, с кем я контактирую или имел контакт. Я не вижу случайных мертвых.

– То есть, когда ты сказал Чезу, что его дедушка оставил кое-что для него, его дедушка показал тебе завещание?

– Он показал мне часть своего воспоминания, как он зашел в банк, как он увидел его, когда приблизился. Затем он показал мне депозитную ячейку.

Мне нравился Чез. Он был сильным, но при этом неизменно жизнерадостным, всегда что-то напевающим и заслуживающим доверия при любых обстоятельствах. Изо дня в день он работал с очень буйными людьми и никогда не терял своей доброжелательности и самообладания.

Когда его дедушка продолжал пытаться проникнуть, я сопротивлялся. Мне нравился Чез, и мне не нужно было оружие против него. У меня не было ни малейшего желания обидеть его. С тех пор как меня приняли, у меня все лучше получалось сдерживать стены воды вокруг себя. Мне нечем было заняться, кроме практики и посещения бесконечных сеансов психотерапии, которые не имели особого воздействия, хотя, что удивительно, и не причиняли вреда. Но постоянный контакт с Чезом, казалось, усиливал связь его дедушки со мной, и я мог ощущать его присутствие на другой стороне, и то, как он ждал возможности пробраться. Поэтому я позволил ему пройти, но только ему одному, подняв стены совсем немного, но как раз достаточно для него.

Дедушка Чеза любил его. Поэтому я рассказал Чезу то, что видел, то, что его дедушка продолжал показывать мне. И Чез слушал, а его глаза становились огромными на его черном лице. На следующий день он не вышел на работу. Но еще днем позже он пришел и поблагодарил меня. И после этого он заплакал. Он был большим, словно гора, черным парнем. Гораздо больше меня. Гораздо сильней меня. Но он рыдал как ребенок и обнимал меня так крепко, что я не мог дышать. И я понял, что это не всегда должно быть оружием. То, что я могу делать, не обязательно должно причинять людям боль.

– Моисей? – Тэг вытянул меня из размышлений.

– Да?

– Не пойми меня неправильно… но, если ты знаешь, что есть что-то большее, и это не что-то плохое, не пугающее, что это не зомби-апокалипсис, и там нет огня и серы… по крайней мере, если судить по твоим словам, тогда почему ты здесь?

Его голос был таким тихим и пронизанным эмоциями, я был убежден, что бы я ни сказал, ему ничего не поможет. Пророк или нет, я не был уверен, знал ли я ответ. Я задумался на минуту, и, наконец, у меня появился ответ, который казался правильным.

– Потому что я по-прежнему буду собой, – отозвался я. – И ты по-прежнему будешь собой.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы не можем сбежать от самих себя, Тэг. Здесь, там, на другом конце света или в психиатрической лечебнице в Солт-Лейк-Сити. Я – Моисей, а ты – Тэг. И это никогда не изменится. Поэтому выясним ли мы это здесь или там, но нам все равно придется с этим справляться. И смерть ничего не изменит.

*** 

Останки Молли Тэггард были доставлены в Даллас для погребения, Давид Тэггард решил выставить ранчо на продажу, и нам с Тэгом обоим была назначена выписка из «Психиатрической больницы «Монтлейк». У меня было немного денег и одежда, хотя я и не нуждался в ней в течение своего пребывания там. Моя одежда была упакована в коробки и отправлена в «Монтлейк», когда собственность моей бабушки была разделена между ее детьми, по крайней мере, та ее часть, которую она не оставила мне.

Спустя примерно две недели, как я поступил в больницу, адвокату позволили увидеться со мной. Он рассказал мне о бабушке. Рассказал, что она умерла от естественных причин, это был инсульт. А затем он поведал, что она оставила мне десять акров земли в северной части города, свой дом, машину и все сбережения на ее счете, которых было не так много. Мне не нужен был дом Джиджи, когда ее не было в нем. Джиджи не ждала моего возвращения. Шериф дал ясно понять, что никто не хотел, чтобы я возвращался. Я спросил адвоката, могу ли продать дом.

Адвокат считал, что никто не купит его. Земля бы продалась – он уже нашел покупателя – но никому не был нужен дом. Маленький город и трагедия вроде этой всему причина. Я попросил его заколотить дом ради меня, что он и сделал. Когда со всеми делами было покончено, двери и окна дома заколочены, похороны Джи оплачены, мои медицинские счета – та часть, которую не покрывал штат – приведены в порядок, земля, мой «джип» и старая машина Джиджи проданы, адвокат принес мне ключи от ее дома и чек на пять тысяч долларов. Это было больше, чем я ожидал, больше, чем у меня когда-либо было и недостаточно, чтобы убраться как можно дальше.

Я предполагал, что моя многочисленная семья теперь любила меня еще меньше, чем раньше, и я знал, что мне были не рады в любом из их домов, что было хорошо. Я не хотел находиться здесь, и это правда. Но я не знал, куда мне податься. Так что, когда Тэг поднял эту тему в ночь перед нашей выпиской, у меня было не так много причин, чтобы остаться.

– Когда выберешься отсюда, куда пойдешь?

Тэг задал мне вопрос за обедом, уткнувшись глазами в свою еду и положив руки на стол. Он мог съесть почти наравне со мной, и я был уверен, что персонал кухни «Монтлейка» насладится маленькой передышкой после нашего отъезда.

Я не хотел обсуждать это с Тэгом. На самом деле я вообще ни с кем не хотел обсуждать это. Поэтому я сосредоточил взгляд на окне левее головы Тэга, давая понять, что разговор закончен. Но Тэг был настойчив.

– Тебе уже восемнадцать. Официально ты не находишься больше в лапах системы. Поэтому куда ты собираешься отправиться, Мо?

Я не знаю, почему он считал, что мог так называть меня. Я не давал на это своего разрешения. Но это было в его стиле. Влезать в мои дела. Подобно тому, как Джорджия обычно делала. Я мельком взглянул на Тэга, а затем пожал плечами, словно это было не так важно.

Я находился здесь несколько месяцев. В Рождество, в Новый год и на протяжении всего февраля. Три месяца в психиатрическом заведении. И я желал того, чтобы остаться.

– Поехали со мной, – сказал Тэг, бросив салфетку и оттолкнув поднос.

Я вскинул на него изумленный взгляд. Я помнил звуки рыданий Тэга, вопли, эхом отражавшиеся от стен коридора, в тот день, когда его привезли и поместили в психиатрическую лечебницу. Он поступил почти на месяц позже меня. Я лежал в своей кровати и слышал, как персонал пытался справиться с ним. На тот момент, я еще не знал, что это был именно он. Только позже я сложил два и два, когда он рассказал мне, что его привело в «Монтлейк». Я размышлял о том, как он напал на меня, размахивая кулаками, о его яростном взгляде в тот момент, о том, как он почти слетел с катушек от боли и душевных переживаний на сеансе с доктором Анделин. Тэг прервал поток моих мыслей, продолжая разговор:

– У моей семьи есть деньги. Мы больше ничего не имеем, зато у нас есть куча денег. А у тебя ни хрена нет.

Я сохранял равнодушие, ожидая продолжения. Это было правдой – у меня ни хрена не было. Тэг был моим другом, первым настоящим другом, помимо Джорджии. Но я не хотел связываться с заморочками Тэга, хорошие они или плохие, а у Тэга было полно и того, и другого.

– Мне нужен кто-то, чтобы быть уверенным, что я не покончу с собой. Мне нужен кто-то достаточно крупный, чтобы удержать меня, если я решу напиться. Я найму тебя, чтобы проводить со мной каждую минуту бодрствования, пока я не пойму, как оставаться трезвым и не иметь желания перерезать себе вены.

Я наклонил голову набок, приведенный в замешательство.

– Ты хочешь, чтобы я сдерживал тебя?

Тэг засмеялся.

– Да. Бей меня по лицу, кидай на землю. Выбивай из меня все дерьмо. Просто убедись, что я трезв и жив.

На мгновение я задумался, смог бы я сделать это ради Тэга. Я был крупным и сильным, но и Тэг не был таким уж щуплым. Бить его, кидать на землю. Удерживать, пока желания напиться или умереть не пройдут. Удивительно, но больше эта идея не казалась столь привлекательной. Должно быть, нерешительность отразилась на моем лице, потому что Тэг продолжил.

– Тебе нужен кто-то, кто верит тебе. Я верю. Должно быть, надоедает быть всегда окруженным людьми, которые считают тебя психически больным. Но я знаю, что это не так. Тебе нужно куда-то пойти, а мне нужен кто-нибудь, кто бы пошел со мной. Это хорошая сделка. Ты хочешь путешествовать, а мне все равно больше нечем заняться. Единственное, в чем я хорош, это драки, а драться я могу где угодно, – он улыбнулся и пожал плечом. – Честно говоря, прямо сейчас я не доверяю себе и не знаю, что могу натворить, если останусь один. И если я вернусь домой в Даллас, то напьюсь. Или умру. Поэтому я нуждаюсь в тебе.

Он сказал это с такой легкостью. «Я нуждаюсь в тебе». Я удивлялся, как такое возможно, что парень вроде Тэга, который дрался шутки ради, мог кому-либо признаться в таком. «Я нуждаюсь в тебе» звучало как «я люблю тебя», и это пугало меня. И это нарушало один из моих законов. Но в тот момент, в то важное утро, когда свобода была у меня в кармане, я должен был признать, что, вероятно, тоже нуждался в Тэге.

Мы были бы странной парочкой. Темнокожий художник и белый ковбой. Это было похоже на начало одной из тех шуток, когда трое мужчин заходят в бар. Но нас было только двое. И Тэг был прав. Мы оба находились в тупике, оба – потерянные. У нас не было ничего, что бы удерживало нас, и не было цели. Я хотел лишь свободы, а Тэг не хотел оставаться в одиночестве. Мне нужны были его деньги, а ему – моя компания. Печально, как и обычно это бывало.

– Мы просто будем двигаться вперед, Моисей. Как ты тогда сказал? Здесь, там, на другом краю света… мы не можем убежать от самих себя. Поэтому мы будем держаться вместе, пока не найдем себя, хорошо? Пока не поймем, как разобраться в себе.