Текст книги "Закон Моисея (ЛП)"

Автор книги: Эми Хармон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

8 глава
Моисей 

Полиция допросила меня. Это был уже не первый раз, когда полиция допрашивала меня по поводу одного из моих рисунков. Я не дал никаких подтверждений. Почти ничего не сказал. Мне нечего было им сказать, а у них ничего на меня не было. Правда в том, что я ничего не знал. Я знал лишь, что она не была живой. Живые люди не приходят в любое время навестить меня и не вторгаются в мои мысли. Я просто сказал им, что услышал о пропаже Молли и захотел нарисовать что-нибудь для нее. Это было правдой. Своего рода. Правда не была тем, что большинство людей хотели бы услышать. Людям нравилась религия, но они не хотели проявлять веру. Религия была утешающей со всей своей структурой и правилами. Это вызывало у людей чувство безопасности. Но вера не была безопасной. Вера была тяжелой и вызывала неудобство, заставляла людей проходить через трудности. По крайне мере, так говорила Джиджи. А я верил Джи.

Моя бабушка стремительно ворвалась в полицейский участок. Ее седые вьющиеся локоны развевались, а выражение лица предвещало неприятности. Не мне, к счастью, а офицеру полиции, который не позвонил ей, пока меня допрашивали. Мне было восемнадцать. Они не обязаны были звонить, но очень быстро отступили под ее гневом, и в течение часа меня выпустили с условием, что я закрашу свой рисунок. Я надеялся, что Молли не вернется, когда я сделаю это.

Как только мы зашли в дом, Джиджи сорвалась на меня.

– Почему ты продолжаешь делать это? Раскрашивать стены и конюшни и разрисовывать школьные доски? Ты заставил мисс Мюррей плакать, добился того, что тебя арестовали, а теперь это? Прекрати все это! Или, черт тебя дери, сначала спроси разрешение!

– Ты знаешь почему, Джиджи.

И она действительно знала. Это был маленький грязный секрет моей семьи. Мои галлюцинации. Мои видения. Таблетки, на которых я сидел большую часть своей жизни, сделали это в сто раз хуже. Это были лекарства, предназначенные для людей с абсолютно другими проблемами, и когда одно средство не работало, они пробовали что-то новое. Я провел всю свою жизнь, переходя из одного кабинета врача в другой – под опекой государства, враг государства. Ничего не помогало, и только когда я стал жить у Джиджи, я, наконец-то, освободился от медикаментов. Никто даже не задумывался, что, может быть, это не были галлюцинации. Они не думали о том факте, что, может, это было именно тем, о чем я говорил.

– Я не могу спрашивать разрешения, Джиджи. Потому что тогда мне придется давать объяснения. И люди могут сказать мне «нет». И где бы я тогда оказался? – По моему мнению, это был обоснованный аргумент. – Простить обычно легче, чем дать разрешение.

– Только если тебе пять! Не когда тебе восемнадцать и у тебя судимость. Ты закончишь свою жизнь в тюрьме, Моисей.

Бабушка была расстроена, и это заставляло меня чувствовать себя куском дерьма.

Я беспомощно пожал плечами. Эта угроза не была для меня чем-то новым и особо не пугала меня. Я не считал, что это было бы хуже чем то, как я живу сейчас. В тюрьме множество бетонных стен, по крайней мере, я так слышал. Но Джиджи там бы не было. И Джорджии. У меня не было бы возможности увидеть ее снова. Однако она считала меня сумасшедшим, поэтому я не знал, почему меня это волновало.

И все же волновало.

– Это было бы пустой тратой времени, Моисей. Такой огромной потерей времени! Твое мастерство впечатляющее. Оно удивительное. Ты мог бы устроить свою жизнь благодаря своему дару. Хорошую жизнь. Просто рисуй картины, ради всего святого! Тихо рисуй, сидя в углу! Это было бы потрясающе! Почему ты должен разрисовывать конюшни и мосты, стены и двери?

Джи всплеснула руками, и мне было жаль, что я не мог все ей объяснить.

– Я не могу. Я не могу остановиться. Рисование – единственная вещь, которая делает это сносным.

– Что именно делает сносным?

– Безумие. Безумие в моей голове.

– Моисей был пророком, – начала она.

– Я не пророк! И ты уже рассказывала прежде эту историю, Джи, – перебил я.

– Но я не думаю, что ты ее понял, Моисей, – настаивала она.

Я смотрел на свою бабушку, на ее круглое лицо, на любящую улыбку, в ее бесхитростные глаза. Она была единственным человеком, рядом с которым я никогда не чувствовал себя бременем. Или психом. Если она хотела снова рассказать мне о младенце Моисее, то я ее выслушаю.

– Моисей был пророком. Но так было не всегда. Сначала он был ребенком, младенцем, брошенным в корзине, – снова начала Джиджи.

Я вздохнул. Я действительно ненавидел историю о том, как получил свое имя. Она было полной лажей. Ничего милого и романтичного. И это не было библейской историей. И даже не голливудской. Это была история Джиджи. Поэтому я молчал и позволял ей рассказывать.

– Они убивали всех еврейских новорожденных мальчиков. Они были рабами, и фараон беспокоился, что если еврейская нация слишком разрастется, то они восстанут против него. Но мать Моисея не могла позволить ему быть убитым. Поэтому, чтобы спасти его, она должна была отпустить его. Она положила его в корзину и отпустила его, – повторила Джи с особой выразительностью.

Я ждал. Это не то место, где она обычно заканчивала.

– Так же, как тебя, дорогой.

– Что? Ты говоришь о том, что я недоразумение из корзины, полный неудачник? Ага, Джиджи. Я это знаю.

– Нет. Это не то, что я имела в виду. Хотя твоя мать была неудачницей. Она испортила свою жизнь. Она погрязла так глубоко и стала настолько подавленной, не было никакого шанса, что она смогла бы заботиться о тебе. Поэтому она отпустила тебя.

– Она оставила меня в прачечной.

– Она спасла тебя от самой себя.

Я снова вздохнул. Джиджи любила мою мать, что говорило о ней, как о снисходительном и сочувствующем человеке. Я же не любил свою мать, и я не был ни снисходительным, ни сочувствующим.

– Не ломай свою жизнь, Моисей. Теперь ты должен найти способ спасти себя. Никто не сможет сделать этого за тебя.

– Я не могу контролировать это, Джиджи. А ты ведешь себя так, будто могу.

В тот самый момент, когда я говорил, тепло начало подниматься вверх по моей шее, а кончики пальцев ощущались так, словно были прижаты к стакану со льдом. Это ощущение я знал слишком хорошо, и то, что в любом случае последует за ним, хочу я того или нет.

– Они не оставят меня в покое, Джи. И это сведет меня с ума. Это сводит меня с ума. Я не знаю, как так жить.

Джиджи стояла, обернув руками мою голову, и притягивая к своей груди, словно могла стать преградой между мной и всем, что уже есть внутри меня. Я продолжал прижиматься к ней лицом, крепко закрыв глаза, и старался думать о Джорджии, о прошлой ночи, о том, как Джорджия отказывалась отводить взгляд, о том, как мое сердце чуть не взорвалось, когда я почувствовал ее освобождение. Но даже Джорджии было не достаточно. Молли вернулась. Она хотела показать мне мысленные образы.

– Моисей разделил воды Красного моря. Эту историю ты ведь тоже знаешь? – настойчиво говорила бабушка, каким-то образом понимая, что я боролся с чем-то, что она не могла видеть. – Ты знаешь, как он разделил море, чтобы люди могли перейти через него?

В ответ я лишь захрипел, когда, мелькающие образы проносились в моей голове один за другим, будто девушка, которая держалась поблизости, открыла в моей голове книгу в тысячу страниц и заставила их переворачиваться с головокружительной скоростью. Я застонал, и Джиджи сжала меня крепче.

– Моисей! Ты должен сомкнуть море так же, как это сделал Моисей в Библии. Моисей разделил воды так же, как и ты можешь это сделать. Ты разделяешь воды, и люди переходят. Но ты не можешь позволить любому пройти, когда ему заблагорассудится. Ты должен сомкнуть море. Ты должен сомкнуть море и смыть все картинки волной!

– Как? – застонал я, перестав бороться.

– Какого цвета вода? – настаивает она.

И я постарался представить, как бы выглядела эта вода, поднимающаяся громадной стеной и удерживаемая невидимой рукой. Тотчас череда картинок, которые Молли пихала в мой череп, замедлилась.

– Вода белая, – выдавил я из себя. – Вода белая, когда в ярости.

Неожиданно я разозлился от того, что в моих висках пульсировало, а руки тряслись. Я так устал, не иметь ни минуты покоя.

– Что еще? Вода не всегда в ярости, – настаивала Джиджи. – Какие еще цвета?

– Вода белая, когда она в ярости. Красная, когда садится солнце. Голубая, когда она спокойна. Черная, когда наступает ночь. Она прозрачна, когда падает вниз, – я лепетал, но мне было хорошо.

Я сопротивлялся в ответ, и в моей голове прояснилось. Разум стал чистым, точно как эта вода.

– Поэтому позволь воде падать. Позволь ей обрушиться. Позволь ей струиться через твою голову и сквозь твои глаза. Вода чиста, когда смывает боль, прозрачна, когда очищает. Вода не имеет цвета. Позволь ей унести прочь все цвета.

Я почти мог почувствовать это – как рушатся стены, внутри которых я крутился так же, как в водах прибоя, когда мне было двенадцать, и я пошел к океану. Волны хлестали меня. Но находясь среди них, я не видел никаких картинок. Никаких людей. Не было ничего, кроме воды, отсутствия кислорода, сырости и силы природы. И мне это нравилось.

– На что похож ее звук, Моисей? На что похож звук воды?

Ниагара. Она звучит, как водопад. Я слышал звук водопада на Гавайях, обрушивающийся вокруг мисс Мюррей и мужчины, которого она любила. Рэй. Рэй показал мне сквозь падающую воду. Она была такой громкой, что было не слышно ни одного звука, кроме воды. Тогда она ревела в моей голове. И теперь снова ревела.

– Она звучит, как лев. Она звучит, как буря.

– Итак, позволь стене звука упасть вокруг тебя.

Джиджи говорила мне прямо на ухо, и все равно я едва мог слышать ее, словно мы тоже стояли внутри водопада, который был настолько громким, что заглушал все остальные звуки.

Я позволил себе потеряться в этом звуке. Потеряться самым лучшим способом.

Освободиться от самого себя, от своей головы. От мысленных образов.

Я видел, как те самые огромные стены воды удерживались рукой Бога, который мог решить все проблемы, который уже сделал это однажды, когда просил один Моисей, задолго до моего рождения. И я попросил его сделать это снова. Я попросил Бога освободить воду. И Молли полностью исчезла.

Джорджия 

Моисей окончательно перестал ходить в школу после того, как копы вывели его из класса из-за рисунка, украшавшего туннель под автострадой. Я держалась подальше от него на протяжении четырех недель. Почти целый месяц я держала дистанцию. И он ни разу даже не заговорил со мной. Я не знала, почему он вообще должен был это делать. Есть ведь правила, касающиеся такого рода вещей? Если вы занимались сексом, то потом хотя бы звоните или заходите. А если забираете чью-то девственность самым изумительным способом, то не идете просто заниматься своими делами. Или может он так и решил сделать.

Но я знала, что он чувствовал в ту ночь тоже, что и я. Я точно это знала. Я не могла быть единственной. И те чувства сломили меня. Вожделение, непреодолимое желание пройти это до конца, позволить ему накрывать меня собой и заставлять делать все те вещи, которые я поклялась больше не делать, все это возобладало надо мной. Я была совершенно жалкой, и в среду перед Днем благодарения я не могла больше выносить этого. Я поехала к старой мельнице и нашла там его джип, припаркованный возле старой задней двери. Он, должно быть, уже закончил с уборкой, на выполнение которой его наняли. Но сейчас он все равно был здесь, и я нацарапала записку на обороте талона из сервиса, который нашла в бардачке Мёртл, и в ней говорилось:

«Моисей, 

Встретимся в конюшне, когда закончишь. 

Джорджия». 

Я не хотела писать свое имя, но я была не настолько самонадеянной, чтобы допустить, что без подписи он поймет, что это я. Затем я положила записку под дворники текстом вниз. Если он не заметил бы ее, когда выйдет, то смог бы практически прочитать через стекло, садясь на водительское сиденье.

Затем я поспешила обратно домой, чтобы проследить за тем, что я благоухаю, как роза, у меня свежее дыхание и чистое белье. И я старалась не думать о том, насколько была безнадежной и жалкой, насколько разочарованной в себе, что наложила немного туши на ресницы, уставившись в собственные глаза и нарочно не глядя на себя.

Я прождала в конюшне целый час. Мой отец заходил один раз, и я почти выдала себя, оборачиваясь с огромной улыбкой только для того, чтобы увидеть его вместо Моисея. Меня тут же наполнил страх, что отец узнает о том, что произошло, и разочарование, что Моисей все еще не пришел. Надвигалась буря, и когда становилось холоднее, на ночь мы заводили лошадей внутрь. Лаки и Сакетт вместе с Долли, Ребой и Мерл – лошади, которых мои родители используют исключительно для конной терапии – уютно устроились в индивидуальных стойлах, и все они были вычищены лучше, чем когда-либо. Они были моим прикрытием, и папа купился на это. И я чувствовала себя шлюхой, когда он направился обратно в дом, не имея ни одной беспокойной мысли в своей седеющей голове, думая, что его дочка-сорванец была в безопасности от соседского мальчишки. Как ни прискорбно, но, похоже, так и было. Но он не был в безопасности от меня. К тому же, я испытала недостаточно стыда, чтобы заставить меня покинуть конюшню.

Он не пришел. Я прождала до полуночи и, в конце концов, укуталась в одно из одеял, которые расстелила на соломе и, как я себя убеждала, на которые мы могли бы присесть, пока разговаривали, и в одиночестве уснула в конюшне.

Я проснулась в тепле и комфорте под скомканным одеялом, на котором я спала, от звука дождя по жестяной крыше и шевеления лошадей, окруженная запахом чистой соломы. Было не очень холодно. Конюшня была уютной и прочно сколоченной, и я включила обогреватель, прежде чем провалиться в сон. Единственный свет исходил от голой, без абажура, лампочки, и она мягко освещала пол, когда я открыла отяжелевшие веки и обдумывала, пойти ли в дом и заползти в кровать или просто остаться на месте. Я спала в конюшне и прежде, много раз. Но в те разы я приносила с собой подушку, и на мне не был надет впивающийся в кожу кружевной бюстгальтер, и джинсы, которые были слишком узкими, чтобы заменить пижамные штаны.

Это произошло, когда я приподнялась, вытряхивая солому из волос, и увидела Моисея, просто сидящего в самом дальнем углу на низкой скамейке, которую мой отец использует для подковки лошадей. Он был настолько далеко от лошадей, насколько мог, и, к счастью, ни одна из них не казалась особенно встревоженной его присутствием. Но я была, всего на мгновение, и у меня вырвался испуганный крик.

Он не извинился, и не засмеялся, и даже не завел разговор о пустяках. Он просто с осторожностью смотрел на меня, как будто я пригласила его понаблюдать за тем, как сплю.

– Который час? – прошептала я скрипучим голосом, с ощущением тяжести на сердце.

Он просто заставлял меня чувствовать эту тяжесть.

– Два.

– Ты только что вернулся?

– Нет. Я пошел домой. Принял душ. Отправился в кровать.

– Значит, ты ходишь во сне? – произнесла я легким беззаботным тоном.

– Чего ты хочешь, Джорджия? Я подумал, что ты закончила со мной.

Ах. Вот оно. Вспышка гнева. Сдержанная, мимолетная. И я упивалась этим. Моя мама всегда говорила, что негативные эмоции лучше, чем отсутствие каких-либо эмоций вообще. Обычно она говорила это о взятых на воспитание детях, которые вели себя импульсивно. Но, по-видимому, это применимо и к семнадцатилетним девушкам, которые влюблены в парней, не отвечающих взаимностью. Эта мысль привела меня в ярость.

– Ты любишь меня, Моисей?

– Нет.

Его ответ прозвучал незамедлительно. Демонстративно. Но в любом случае он встал и направился ко мне. И я наблюдала за тем, как он подошел, скользя по нему голодным взглядом, мое сердце превратилось в огромный, испытывающий нужду узел в груди.

Моисей присел на корточках рядом с квадратными тюками, которые я превратила в любовное гнездышко. Но он сказал, что не любит меня, поэтому моя постель нуждается в ком-то с другим именем. Я снова легла и обернула одеяло вокруг плеч, неожиданно почувствовав холод и невероятную усталость. Но он последовал за мной, нависнув надо мной, его руки опирались по обе стороны от моей головы, когда он смотрел, как я наблюдаю за ним. А затем он сократил расстояние и целомудренно поцеловал меня. Один раз, второй.

А потом снова, уже не так сдержанно, с большим давлением и интенсивностью.

Я сделала глубокий вдох и обернула руки вокруг его шеи, позволяя ему проникнуть в меня. Я впитывала его аромат – сильный резкий запах краски смешанный с запахом мыла и мятных леденцов с красными полосками, которые его бабушка держала в чаше на кухонном столе. И чего-то еще. Что-то, чему я не могла дать название, и это была та его неизведанная часть, которую я хотела больше всего. Я целовала его, пока не смогла почувствовать ее вкус в своем рту, и когда этого стало недостаточно, я выжимала ее ладонями рук и терлась своей кожей о его, и тогда он опустился губами к моей шее и прошептал мне в ухо:

– Я не уверен, что ты хочешь от меня, Джорджия. Но если это именно то, тогда я согласен.

 ***

Когда солнце начало проталкивать розовые лучи сквозь маленькое окно конюшни, выходящее на восток, Моисей откатился от меня и стал натягивать одежду, устремив взгляд на окно и рассвет. Был ноябрь, и солнце поднималось медленно. Должно быть, уже больше шести. Пора собираться. Мои родители скоро должны быть на ногах, вероятно мама уже была. Ужин в честь Дня благодарения – важное событие. Моисей и я почти не разговаривали в те часы, что он оставался со мной. Я была удивлена, что он вообще остался, и даже поспал несколько часов, прежде чем разбудить меня поцелуями и прикосновениями теплых рук, заставляя осознать, что ни при каких условиях я бы не смогла прожить без него.

Он оставался совершенно безмолвным, и теперь его молчание было больше, чем я могла вынести. Я задавалась вопросом, как он научился отталкивать слова, подавлять их, не чувствовать того, как они роятся в голове и умоляют быть произнесенными. Я сказала себе, что теперь могу это сделать. Я могла бы быть такой же тихой, как он. По крайней мере, пока он не уйдет из конюшни. Но когда он направился к двери, слова вырвались сами по себе.

– Я думаю, ты действительно любишь меня, Моисей. И я люблю тебя в ответ, хотя было бы проще не делать этого, – поспешно произнесла я.

– Почему было бы проще этого не делать? – тихо бросил он в ответ, как будто до этого без колебаний не сказал, что не любит меня.

Он мог бы сказать, что не любит меня, но ему не особенно нравилось, когда ему говорили, что он не достоин любви.

– Потому что ты думаешь, что не любишь меня. Вот почему.

– Это один из моих законов, Джорджия. Не любить.

– Но в Джорджии нет такого закона.

– Только не начинай, – вздохнул он.

– Что заставило бы тебя полюбить меня, Моисей? Что заставило бы тебя направиться в Джорджию? – я выгнула брови, будто все это было просто одной забавной шуткой. – Я говорила тебе, что перекрашусь в красный. Я говорила, что позволю тебе проникнуть в мою голову. И я отдала тебе все, что у меня есть.

Я почувствовала, как внезапно мой голос надломился, и на глазах навернулись слезы, словно от этих слов прорвало дамбу. Я тут же отвернулась и заняла себя, сворачивая одеяло, которое теперь пахло, как он. Я сворачивала и разглаживала, и затем поднялась на ноги, в то время как Моисей неподвижно стоял буквально в шести футах от меня. По крайней мере, он не ушел, хотя какая-то часть меня этого бы хотела.

– Ты расстроена.

– Да. Думаю, так и есть.

– Вот почему у меня есть этот закон, – прошептал он почти что нежно. – Если ты не любишь, тогда никому не станет больно. Так легче уйти. Легче терять. Легче отпускать.

– Тогда, может, тебе следует обзавестись еще несколькими законами, Моисей.

Я повернула голову и лучезарно улыбнулась ему, неуверенная, насколько хорошо у меня это получилось. Мое лицо горело, и я догадывалась, что глаза тоже. Но я тараторила с напускным весельем:

– Не целовать. Не прикасаться. Не трахать.

Но я не считала, что мы трахались. Я назвала происходящее между нами так, как оно выглядело, и это слово ощущалось, словно кислота на моем языке. Для меня это не было чем-то таким. Это была любовь, не секс. Или, может быть, и то, и другое. Но, по меньшей мере, оба.

– Ты нашла меня, Джорджия. Ты преследовала меня. Ты хотела меня. А не наоборот, – произнес Моисей.

Он не повышал голос. Он даже не звучал расстроенно.

– Я не нарушил ни один из своих законов. Ты нарушила свои. И из-за этого ты злишься на меня.

Он был прав. Он был абсолютно прав. А я так сильно ошибалась.

– Увидимся позже, хорошо? – тихо сказала я, не осмеливаясь взглянуть на него. – Вы с Кейтлин придете на празднование Дня благодарения, так ведь? Мы начинаем есть рано, поэтому можем есть весь день.

Я гордилась тем, что сохраняла самообладание. Я презирала себя, что не надрала его задницу.

– Да. В одиннадцать, верно?

Пустяковый разговор никогда еще не казался таким притворным. Я кивнула, а он ждал, наблюдая за мной. Он начал произносить мое имя, но затем вздохнул и развернулся. И, не сказав ни слова, покинул конюшню.

– Рассвет, запах соломы, обед в честь Дня благодарения, горячий душ, новый день.

Я шепотом произнесла свой список значимых вещей, стараясь не позволить слезам пролиться, стараясь не думать о том, что будет дальше, и как я переживу следующие несколько часов.