Текст книги "По холодным следам (ЛП)"

Автор книги: Эми Джентри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

На следующий день Карен вернулась на ранчо, и на следующий тоже, и так на протяжении восьми недель. Она довольно хорошо научилась обращаться с лошадьми – ездить на них верхом, ухаживать за ними, убирать стойла. В конце лета Мелинда стала уходить из библиотеки пораньше, чтобы посмотреть на успехи своей воспитанницы. И если Карен очень нравилось восседать на спине сильного, быстрого животного, Мелинде, казалось, еще больше нравилось наблюдать за ней.

Однако именно подвеска в виде лошадки заставила Карен понять, как много она значит для этой женщины. Глядя на хрупкое украшение, она подумала, что самой Мелинде наверняка никто не дарил ничего подобного, а она, возможно, мечтала именно о таком подарке и, возможно, даже от какого-то конкретного человека. Вручая ей подвеску, приемная мать сказала:

– В этом году финансы нам не позволяют, но однажды мы купим тебе настоящую лошадь. Обязательно купим. – Макгинти иногда упоминали о далеком, более благополучном прошлом, когда имели своих лошадей, но именно в тот момент они впервые заговорили о покупке.

– Ого, спасибо! – воскликнула Карен.

– В этом году у тебя хорошие оценки, – продолжала Мелинда. – Мы гордимся тобой. – Боб согласно кивнул. – Так или иначе, мы хотим обсудить следующий этап. Мы намерены удочерить тебя, Карен.

«Меня зовут не Карен», – такой была первая мысль, промелькнувшая у нее в голове.

– Мне очень нравится украшение, – произнесла она вслух. – Огромное вам спасибо!

Она говорила искренне. Подвеска на тонкой золотой цепочке выглядела простенькой, маленькая лошадка была выпуклой только с одной стороны, чтобы создать иллюзию трехмерной фигурки, и плоской с изнанки. Но она скакала во весь опор.

– Мы не требуем от тебя решения прямо сейчас, – сказала Мелинда. – Мы просто хотим дать понять, что считаем тебя своей дочерью.

Карен невольно услышала в ее словах тревогу по поводу приближающейся одинокой старости. В приюте часто рассказывали такие истории. С содроганием вспомнив обо всяких Питах, Карен попыталась примерить эти воспоминания к длинному волевому лицу Мелинды, простому и почти некрасивому. Глубокие горькие морщины прорезали путь от уголков рта к подбородку – переживания из-за сына, – но улыбка смягчила черты, а в повлажневших серых глазах светилась доброта. Будущее Карен с Мелиндой и Бобом, наверное, будет связано с лошадьми, но также оно включало и колледж, работу в Ред-Блафф, Реддинге или даже Сакраменто. И более того: возможно, у нее появится ухажер из числа одержимых бейсболом хулиганов, и однажды она пойдет по церковному проходу, украшенному лентами и самодельными колокольчиками из папиросной бумаги. А дальше в один прекрасный день этот дом с дощатой островерхой крышей перейдет в ее владение. Она будет спать в хозяйской спальне, выходящей окнами на поросшие лесом горы, и раз в год возить своих детей на побережье. Уютное существование, как у вилки в ящике кухонного стола.

– Это мой самый лучший день рождения в жизни! – воскликнула Карен и почти не лукавила, хотя на самом деле тогда был не настоящий день ее рождения, а случайная дата, которую она выбрала наугад.

Она представляла, как погонит могучего коня сначала рысью, потом галопом, чтобы походить на подаренную подвеску – силуэт скачущей лошади. Перепрыгнув через низкую деревянную ограду, они пронесутся через пастбища и леса, поднимутся в горы. Конечно, это снова фантазия, подобная той, детской, про серебристо-белого коня, который однажды примчится за ней и увезет в неведомую прекрасную страну. Карен не умела преодолевать барьеры и наверняка угробила бы и себя, и лошадь. Да и горы не годятся для верховой езды. И вообще, далеко ли уедешь на лошади?

Нет, все-таки на автобусе куда надежнее. И она начала собирать информацию об автобусных маршрутах. Пора было отправляться в Портленд, где, как она слышала, на душу населения приходится больше стриптиз-клубов, чем в любом другом городе США. Когда Мелинда в очередной раз ушла в библиотеку, а Боб, сложив газету, отправился в столярную мастерскую, Карен поступила как всегда: сбежала. Это оказалось несложно – она просто повернула в другую сторону на трассе, испытав облегчение и удивление от того, насколько просто ей дался побег. Она дважды обернула цепочку с лошадкой вокруг лодыжки, и самодельный браслет ритмично шлепал по ноге в такт шагам, примерно на каждом восьмом соскальзывая в туфлю, а затем выскакивая и снова скользя вниз. Она шла и представляла, что крошечная золотая лошадка спрыгнула с цепочки и Карен теперь едет верхом на ней вместо автобуса.

10

– Думаете, муж обманывает вас? – спрашивает Алекс Меркадо небрежно, но с интересом, как человек, обсуждающий шансы в гонке, где не делает ставок.

– Нет. Не знаю. Я просто…

Кто-то проходит за дверью моего кабинета, я замечаю силуэт в матовом застекленном дверном проеме и подношу телефон к другому уху. В университете всегда кто-нибудь есть, даже по выходным.

– Вы хотите, чтобы я выяснил, не обманывает ли он вас, – уточняет детектив. – Я с удовольствием прослежу за ним и узнаю, куда он ездит. – Его реплика подразумевает: «Не бесплатно, конечно».

Я не даю ему развить эту тему и, понизив голос, спрашиваю:

– А вы не могли бы разузнать про другого человека? Ее зовут Альма Жозефина Руис.

– Собрать основные сведения? Или проследить?

– Основные сведения, – торопливо отвечаю я. – Она попечитель нашего благотворительного фонда. Точнее, его администратор.

– Ясно, – говорит Алекс. – То-то имя показалось мне знакомым. Нетрудно будет выяснить ее подноготную. – В том числе встречается ли она с моим мужем. – Да, и продолжать ли мне следить за Джули? Я узнал, где она бывает. – Прежде чем я успеваю спросить, он сообщает: – Она ездит в церковь.

– Что? В какую еще церковь?

– «Врата».

Я теряю дар речи. «Врата рая» – это мегацерковь, чей рекламный щит я вижу каждый день, проезжая по развязке 610 на работу. Службы проходят в огромном молельном доме с куполом.

– Внутрь она не заходит. Просто сидит в своей машине. В машине вашего мужа, – поправляет он себя. – На стоянке.

– И что она делает?

– Не знаю. Там ведь целый комплекс, где много чего происходит: три группы по изучению Библии, лига боулинга для холостяков и нечто под названием «Круг исцеления». – Похоже, перечисление вариантов досуга прихожан его забавляет. – Вы никогда там не были?

– Мы вообще не ходим в церковь. Вернее, Джули иногда ходила с подругой. Просто из любопытства, как все дети. – Я вспоминаю увеличенное изображение телевизионного проповедника на билборде. «Не теряй веру в повседневной суете». – Не верится, чтобы сейчас ей захотелось отправиться в такое место.

Некоторое время Алекс задумчиво молчит.

– Анна, вы посмотрели видео?

– Да, посмотрела. Гретхен Фарбер. Группа из… Портленда, так?

– И?..

– Да, певица и впрямь похожа на Джули. Вроде бы. Но изображение настолько нечеткое, что нельзя сказать наверняка.

Я даже не очень лукавлю, поскольку смотрела видео всего один раз, посреди ночи, с выключенным звуком. А еще в последнее время я почти ни в чем не уверена.

– Запись с мобильного телефона, – соглашается Меркадо, но у меня возникает неприятное чувство, что он издевается надо мной. – Не очень качественное изображение.

– Вот именно, – говорю я.

– И Портленд находится не в Мексике, – заканчивает он.

Наступает пауза, и я перехожу в наступление:

– Можно узнать, с чего вы решили искать ее именно в Портленде?

– А я и не искал. Проверял полицейские отчеты, составленные примерно в то время, когда вернулась Джули, просматривал всю информацию о девушках ее возраста в надежде, что подвернется нечто интересное. Эту Гретхен Фарбер объявили в розыск, но не в Портленде, а в Сиэтле. Через пару дней после того, как появилась Джули.

– После того, как она вернулась домой.

– Да. По закону нужно ждать три дня, чтобы подать заявление о пропаже взрослого, особенно когда в полицию обращается муж или бойфренд – на тот случай, если исчезновение произошло в результате ссоры любовников. Заявление об исчезновении Гретхен подал мужчина, какой-то Кэлвин. Во всяком случае, мне повезло («Еще как повезло», – думаю я), что нашлось видео. Не волнуйтесь, я ищу концы, обзваниваю бары, пытаюсь установить ее личность. – Он замолкает, и я слышу, как на другом конце линии шуршат бумаги. – Есть еще одна зацепка, которую я изучаю.

– Чтобы разоблачить самозванку? – спрашиваю я, пытаясь придать голосу саркастический оттенок, но Алекс делает вид, что не замечает моей интонации.

– Шарлотта Уиллард, – продолжает он, – ровесница Джули, сбежала из дома в Луизиане вскоре после того, как Джули… э-э… исчезла. Может быть, это и ерунда, но есть еще некая Шарлотта семилетней давности, под другой фамилией конечно, которую подобрали в Сан-Франциско. Она какое-то время находилась в приемной семье, а потом пропала. Сменила имя или что-то в этом роде.

– И что?

– Пока я не уверен, – признается он, – но, возможно, эта Шарлотта и есть Гретхен. А Гретхен… теперь называет себя Джули.

– И с чего эта Шарлотта, или Гретхен, или кто она там выдает себя за мою дочь? – Голос у меня срывается на крик, и я безуспешно пытаюсь взять себя в руки. – Что ей могло понадобиться?

Я уже забыла про фонд Джули, хотя Алекс, конечно, помнит, зачем я изначально ему позвонила.

– Честно говоря, Анна, я пока не знаю. Я дам вам знать, когда выясню факты.

Его деликатность раздражает меня.

– Скажите прямо сейчас, что вы думаете! Какая у вас версия? По-вашему, дело в деньгах, да? Деньгах фонда?

– У меня нет версии, и она не появится, пока вы не принесете мне образец ДНК девушки.

Я вешаю трубку не прощаясь и открываю браузер на рабочем столе компьютера.

На сайте «Врат» есть тщательно подобранная серия видеороликов, которые я нетерпеливо пролистываю, пока не нахожу «Круг исцеления». Когда я нажимаю на ссылку, анимированная капля воды падает в середину словосочетания, выталкивая буквы в концентрические круги, расползающиеся по всему экрану. Когда анимация исчезает, появляется описание: «Приглашаем в “Круг исцеления” всех тех, кто чувствует себя разбитым, несчастным, потерянным. Приходите к нам, и Бог исцелит вас».

В нижней части экрана появляется и исчезает ряд лиц. Каждый делится своим опытом. Пожилая женщина была ослеплена катарактой, а «Круг исцеления» вернул ей зрение. Афроамериканского подростка «Круг исцеления» спас от отчисления из школы. Бывший бомж открыл через «Круг исцеления» путь к финансовому благополучию. «Божественный план предполагает всеобщее изобилие, – говорится в цитате. – Господь ведет свое царство к величию!»

Я нацарапываю на бумажке время встреч «Круга исцеления» и возвращаюсь к поисковику, где нахожу ссылку на сайт преподобного Чака Максвелла – человека, чье лицо маячит на билбордах над нашим местным городским пейзажем.

Там я натыкаюсь на биографическую статью под названием «Это не просто удача, Чак: как преподобный Чак Максвелл стал самым влиятельным проповедником в Техасе».

В реальности Чак Максвелл представительнее, чем на рекламных щитах своего хьюстонского мегахрама «Врата рая»: сорокадвухлетний пастор с седой бородой и пронзительным взглядом, ростом шесть футов два дюйма, удивительно хорош собой. Понятно, как этот человек построил духовно-финансовую империю.

Ага, значит, ему будут петь дифирамбы.

Максвелл никогда не был рукоположен в какой-либо конфессии, не имеет степеней в области религии или философии; более того, он даже не окончил колледж. Тем не менее каждую неделю он читает в хьюстонском храме проповедь для тридцати тысяч прихожан, и еще десять миллионов зрителей внимают ему через мониторы своих компьютеров.

Я пропускаю несколько абзацев.

Бросив Техасский христианский университет, он устроился продюсером яростного хьюстонского телепроповедника Джима Уилтона. Именно там, по словам Максвелла, у него появилось уникальное видение Божьего напутствия, которое он счел своим долгом донести до верующих.

– Я бы не сказал, что разошелся с официальной баптистской церковью, – говорит Максвелл, – однако она трактует ситуацию в негативном ключе: «Все вы грешники! Обратитесь к Господу и покайтесь!» – Проповедник улыбается. – Но Бог вовсе не хочет, чтобы люди фокусировались на своих прошлых грехах! Бог призывает к обновлению!

Мой взгляд профессора английского языка цепляется за слово «обновление». Сразу вспоминается модернистский лозунг Эзры Паунда – «твори, обновляя», – и я с удовольствием представляю, как этот сноб, этот старый антисемит вертится в гробу. А Максвелл продолжает проповедь переосмысления, пропагандируя теорию, что значение имеет лишь настоящий момент. Может, именно это сейчас и нужно Джули? Апологетическая статья тянется еще три страницы, на которых упоминаются солидные пожертвования Максвелла некоммерческой организации по поиску пропавших детей. Это, конечно, сразу бросается мне в глаза, но я не могу спокойно дочитать до конца. Меня пугает мысль, что Джули вдохновляется призывом Максвелла: «Сотрите прошлое и живите в настоящем!» В конце концов, Джейн, Том и я – это прошлое Джули. Или должны стать им.

Что наконец подводит меня к последнему на сегодня телефонному звонку.

Я достаю из кармана скомканный листок бумаги, который дала мне Джейн, и рассматриваю его. Код города кажется знакомым, но я не могу определить его, пока поиск не приводит меня к открытию: Сиэтл.

Джейн, наверное, решила подшутить надо мной. Наверняка это номер телефона ее подруги или соседки по комнате, которую она подговорила на розыгрыш. Меня обжигает прилив гнева, за которым следует чувство вины. Я пренебрегала Джейн, иногда умышленно игнорировала ее, и это продолжалось в течение последних восьми лет. Глядя на нее, я думала лишь о том, что тогда, съежившись в шкафу среди платьев и туфель, вся в слезах и соплях, размазанных по лицу, за три часа она ни разу не крикнула. А тем временем Джули… Я знала, что Джейн не виновата, но ничего не могла с собой поделать. Попытка посеять во мне сомнение, что Джули – та, за кого себя выдает, могла быть способом отомстить мне, крайне жестоким и весьма эффективным. У меня дрожат руки.

Я набираю номер и жду. Гудки идут с полдюжины раз, как будто человек на другом конце линии смотрит на определитель номера, решая, брать или не брать трубку. И все-таки берет.

– Прекрати, – говорит Джули.

Я потрясенно молчу.

– Ну скажи что-нибудь, Кэл, – продолжает она усталым голосом. – Я наконец-то ответила на один из твоих звонков с загадочных номеров, так что давай, говори. Я же знаю, что это ты. Звонишь с одной из многочисленных остановок в грандиозном турне по моей жизни, не так ли? – Она делает паузу. – Ну что ж, ты нашел меня. Ты здесь. Так что же ты хочешь мне сказать?

Я задерживаю дыхание.

– Какой мой грязный секрет ты выведал? Гарантирую: что бы ты ни разнюхал, в моей биографии были и вещи похуже, о которых ты не знаешь.

Я ничего не знаю, абсолютно ничего.

А Джули на другом конце провода говорит:

– Да пошел ты, Кэл. Я свалила от тебя. Все кончено. Езжай домой.

Отбой. Короткие гудки.

Шарлотта

сидела в грязной комнате вместе с социальной работницей и бородатым дядькой, который по-прежнему пытался заставить ее назвать имя сутенера. Офицер Пит тоже употреблял слово «сутенер», но она не знала, что оно означает. Наверное, что-то постыдное, вроде прыщей. Но спрашивать бородатого она не решилась.

– У меня ничего этого нет, – выдавила она, не в силах произнести гадкое слово.

– Ну, чего он тебе наплел? – продолжал допытываться бородач. – Говорил, что ты особенная, что он будет хорошо обращаться с тобой?

Единственным человеком, который говорил ей такое, был Джон Дэвид. Значит, он сутенер? Ее сутенер? Однако бородач никак не мог знать о Джоне Дэвиде. Или мог? Эта мысль напоминала глубокий черный колодец, который только и ждал, когда она поскользнется и свалится в него.

Она молча покачала головой.

– Он убедил тебя торговать своим телом, верно? Но все деньги забирал себе, так?

Теперь она все поняла, и шею обдало жаром до самого подбородка.

– Я делала это только раз или два, – пробормотала она.

– Ладно, только раз или два, – согласился бородач вкрадчиво. – Просто чтобы помочь ему. Итак, ты защищаешь его, потому что он защищает тебя, верно? Ты думаешь, он твой друг? Может, твой парень?

– У меня нет парня, – прошептала она, и жар распространился от шеи по лицу, даже глазам стало горячо. Она выплеснула взглядом всю свою ненависть прямо в его густую каштановую бороду. В конце концов офицер Пит ей тогда поверил. Она открыла рот, чтобы сказать это бородачу, но тут же сообразила, что не знает настоящего имени офицера Пита.

– Сначала он покупал тебе вещи? – продолжал допытываться бородач. – Может, и маникюр тебе делал?

Она смущенно убрала руки со стола. Под обломанными ногтями застряла грязь, а на одном пальце краснела припухлость, где уголок ногтя треснул. Она заметила, что социальная работница, темнокожая женщина с очками на цепочке вокруг шеи, покачала головой и отвела взгляд.

Но бородач не унимался еще минут пять – десять, затем, привстав, бросил на стол перед ней визитку:

– Если что-нибудь вспомнишь, позвони мне по этому номеру. И помни: он хищник, а ты жертва.

Когда он убрал руку, отпечаток его потного пальца остался на уголке визитной карточки. Она тупо уставилась на это пятно, чтобы не читать имя бородатого. Когда она подняла глаза, мужчина уже исчез, а социальная работница с явным облегчением заняла свое место за столом напротив нее.

– Меня зовут Ванда, Шарлотта.

Она чуть не подпрыгнула. Хотя в анкете она указала именно это имя – первое, какое пришло в голову, – ее еще ни разу так не называли: полицейские, которые таскали ее из комнаты в комнату, говорили «вы», или «юная леди», или, когда думали, что она не слышит, – «малолетка». Впервые услышав чужое имя, произнесенное вслух, она осознала, какой слабой и глупой была, назвавшись Шарлоттой, чтобы доказать собственную храбрость. Теперь имя звучало как обвинение.

– Шарлотта, – продолжала Ванда, словно решив доконать ее этим именем, – мне сказали, что ты хотела бы пожить в приемной семье. Сегодня это называется уходом за детьми вне дома. У тебя вообще есть дом?

Она попыталась подумать о доме, но видела только пару пустых, мутных глаз, уставившихся вверх.

– Нет.

– У тебя нет дома? – уточнила Ванда. – Или ты считаешь, что тебе там небезопасно?

Прозвучало как вопрос с подвохом. Эта Ванда не походила на офицера Пита, болтающего без умолку, или на мудака с бородой, сверлящего ее взглядом в надежде выискать какую-нибудь зацепку. Нет дома – или дома небезопасно?.. Она смотрела на уголки рта Ванды, ожидая, что та подскажет, какой ответ хотела бы услышать, но лицо социальной работницы ничего не выражало.

– Я… ну… – С чего начать? – Небезопасно.

Это была почти правда.

Ванда кивнула. Ее кивок выражал не столько одобрение, сколько удовлетворение.

– А ты, Шарлотта, хотела бы пожить в приемной семье несколько дней или подольше?

Опять выбор. Когда-то она хорошо угадывала ответы на контрольных.

– Мне нужно убежище, – сказала она, вспомнив, что так велел говорить офицер Пит.

– Я понимаю, Шарлотта, – кивнула социальная работница. – Но, к сожалению, в данный момент у нас нет для тебя вариантов. Служба защиты детей, конечно, подберет что-нибудь в ближайшее время, я дам соответствующее распоряжение. Но должна предупредить: тебе придется пожить в приюте, пока не найдется подходящее место.

Она кивнула. Ее поместят в учреждение. Ясно.

– Это временно, но я хочу подготовить тебя к такому варианту. Ты уверена, что у тебя нет друга или родственника, у которого ты могла бы остановиться? Того, с кем ты будешь в безопасности. Подумай.

На этот раз Шарлотта крепко задумалась. Везде, где ее приняли бы, пришлось бы вести себя по-детски, а она больше не была ребенком. Дети не ночуют в грязных гостиничных номерах. Из детей не выскребают младенцев. Дети не делают с Питами того, что она делала с Питами. Дети не делают с другими детьми того, что она сделала с той девочкой в подвале.

Шарлотта не знала, кто она: ребенок или нет. И сказала:

– Я согласна на приют.

Когда они вышли из полицейского участка, Шарлотта спросила:

– А где же мои вещи?

Но еще до того, как Ванда открыла рот, Шарлотта догадалась, что украденный нож пропал навсегда. Ну что ж, в приютах только самые старшие дети владели такими вещами. Они прятали ножи в матрасах или приклеивали скотчем на дно ящиков стола. Никто не крал их имущество и никому не рассказывал, что они его прячут. Один худенький маленький мальчик попытался сделать лезвие из пластикового столового ножика для масла, сломав его пополам. Он хвастался перед всеми своей поделкой, пока кто-то из старших не украл ее ночью, избив при этом самого малыша.

Такие привычные правила упрощали жизнь в приюте. Их просто надо было соблюдать. Мысленно она называла старших ребят вышибалами, а сама старалась быть невидимой, так безопаснее.

Ее соседка по комнате Бет оказалась из подхалимов. Такие ребята подыгрывали воспитателям, добровольно участвовали в групповых занятиях и зарабатывали за хорошее поведение золотые звездочки, блестящие зубные щетки и яркие наклейки. Звездочки и наклейки были совершенно бесполезны, вдобавок они оставляли на одежде липкие следы, которые приходилось отскабливать жесткой мочалкой. Изнанка сидений стульев и стены за кроватями тоже были заляпаны пятнами от наклеек.

Другое дело зубные щетки. Хрупкая пластиковая дешевка, которую ей вручили при поступлении в приют, конечно, была лучше, чем ничего, но ее жесткая щетина царапала десны. Однажды Шарлотта взяла зубную щетку соседки и залюбовалась розовым полупрозрачном перламутром, застывшими в нем пузырьками и сияющими гранями, мерцающими на свету.

– Эй, положи на место. Это моя, – возмутилась Бет, появляясь на пороге ванной.

– Красивая, – сказала Шарлотта, но зубную щетку не положила. Она ждала следующего шага Бет, которой было всего одиннадцать, однако та неловко топталась на месте. – Очень красивая, – ободряюще добавила Шарлотта.

– Спасибо, – неуверенно пробормотала Бет. После короткой внутренней борьбы глаза у нее наполнились слезами, и она нехотя выдавила: – Можешь взять.

Шарлотта отшвырнула щетку, и та упала на пол с глухим стуком.

– Мерзость какая! Не нужна мне твоя использованная зубная щетка.

Но позже все-таки забрала ее.

11

В понедельник днем я сажусь в машину и направляюсь к «Вратам». Ирония судьбы, не правда ли? Я уже две недели говорю Тому, что езжу на работу, а Джули говорит нам, что ездит на терапию, и теперь мы обе врем, чтобы отправиться в одно и то же место. Я сворачиваю на стоянку перед новым корпусом, отделяющим здание бывшего планетария, где сейчас располагается мегацерковь «Врата рая», от соседнего стадиона. Словно по сигналу, вспыхивает светящаяся надпись: «С Богом возможно все!» – и я усмехаюсь, хотя на душе у меня тревожно.

У входа теснятся около сотни автомобилей. Сегодня у Джули нет сеанса психотерапии, поэтому я знаю, что она без машины, но все еще опасаюсь наткнуться на дочь. Территория парковки обширна и включает в себя пятиуровневый гараж, который отсюда выглядит пустым. Я паркую внедорожник и подхожу к современному каменному фасаду, увенчанному шпилем, который пристроили к гигантской перевернутой чаше планетария позже, когда храм науки преобразовали в молельный дом. Открываю гигантскую стеклянную дверь и вхожу в вестибюль, просторный и чистый, как VIP-зал аэропорта. Через равные промежутки к потолку прикреплены экраны со светящимся логотипом церкви. Сине-зеленый и безбрежный, как море, ковер пестрит островками безупречно белых половичков, на которых парами расставлены стулья лицом друг к другу, расположенные в чинной последовательности на благопристойном расстоянии. Из невидимых динамиков льется тихая музыка, а в углу огромного вестибюля гудит пылесос. Видимо, в понедельник публики здесь негусто.

Справа от входа висит схема внутренних помещений. Изучив ее, я сворачиваю в крыло, над дверью которого значится: «Вера». Буквы отлиты из матовой стали. Номер комнаты, которую я ищу, – 19В, и мне приходит в голову мысль: интересно, если это крыло «Веры», то, наверное, есть и крыло «Любви», где номера комнат идут под буквой «Л». Пылесос выключается, и, обернувшись, я вижу на сине-зеленом ковре свои следы в виде чуть более темных отпечатков цвета морской волны. Надеюсь, Бог привел меня в нужное место. Я никогда не воспринимала религию всерьез, но это заведение и вовсе напоминает цирк.

Тяжелая деревянная дверь комнаты 19В закрыта, и после недолгого колебания я толкаю ее и попадаю в помещение размером со школьный спортзал. Около сотни человек стоят, взявшись за руки и выстроившись в неровный овал во всю длину зала. Глаза у них закрыты, головы опущены; некоторые ритмично раскачиваются взад-вперед, другие неподвижны. Я вхожу и тихо закрываю за собой дверь. Монотонное бормотание обволакивает меня. Я представляла себе стулья или другие сидячие места, откуда можно понаблюдать за прихожанами, но в зале без окон нет ничего, кроме гудящего, как пчелиный улей, круга. Не открывая глаз, двое посетителей, стоящих ближе всех к двери, размыкают руки и протягивают их мне. От неловкости у меня сжимается желудок. Происходящее выглядит слишком реальным и одновременно до смешного фальшивым. Я делаю шаг вперед и хватаю руки по обе стороны от себя: сухую, грубую, с распухшими суставами – старика, неприятно влажную и податливую – подростка. Теперь я официально стала самозванкой.

Сначала я не могу понять, откуда доносится бормотание. Оно исходит будто не из какого-то одного места, а раздается со всех сторон, в разных тональностях. Я не считаю нужным закрывать глаза и откровенно разглядываю стоящих в круге, пытаясь определить руководителя. Вроде бы источник звука должен быть где-то напротив меня; возможно, он скрыт за спинами людей. Оглядываясь по сторонам, я вижу бесконечную вереницу стариков в толстовках, прыщавых подростков и женщин в трикотажных штанах и с небрежными прическами. Все они повторяют друг за другом слова молитвы. Я закрываю глаза, и тогда один голос отделяется от смутного гула, взлетает над ним: обычный мужской голос с хьюстонским акцентом. Я различаю слова кристально ясно, как будто кто-то говорит их прямо мне в ухо.

– Найдено. – Слово камнем падает в омут бормотания. – То, что потеряно, найдено. Более того, оно никогда не терялось.

– Более того, оно никогда не терялось, – эхом отзывается круг.

– Отец Небесный предлагает вам изобилие благодати, а вы просите его об одном маленьком одолжении? Если на свадьбе вам дают тарелку, полную яств, разве вы будете просить кусочек? То, что вам нужно, находится прямо перед вами. Склоняются ли полевые лилии в мольбе? Взывают ли птицы к небесам? Нет. Лилии тянутся к Господу в благоговении и восторге. Птицы поют хвалебные гимны. Они, Божественные творения, славят своего Создателя. Разве благодарная дочь одевается в лохмотья? Нет, она наряжается, показывая всему миру, что отец любит ее. Она признательна ему за любовь. То, что потеряно, найдено. И оно никогда не терялось. То, что потеряно, найдено. Оно никогда не терялось. То, что потеряно, найдено. Оно никогда не терялось.

– То, что потеряно, найдено. Оно никогда не терялось.

Одни поют эту фразу в унисон с мужским голосом, другие повторяют слова с задержкой в несколько секунд – так мокрый песок на пляже повторяет очертания набегающих на него волн.

– То, что вам нужно, уже есть в вашей жизни, – продолжает оратор. – Христос получил вечные раны, чтобы мы остались целы.

Некоторые из молящихся начинают громко плакать.

– У нашего Господа – прободенная копьем дыра в теле, чтобы наше тело оставалось целым.

При этой отвратительно глупой игре слов я чуть не начинаю хихикать, но, когда фраза прокатывается по кругу, подхваченная хором голосов, подавленный смешок подвергается некой эмоциональной алхимии у меня в животе. Невероятно, но у меня начинает щипать в глазах.

– Мы цельны во всех аспектах нашей жизни. Хотите новую работу? Она уже у вас есть. Супругу? Вы уже женаты, но пока не знаете об этом. Освобождение от долга? Он оплачен раз и навсегда. Освобождение от боли? Нет никакой боли, кроме как в вашем уме.

Кто-то плачет, судорожно вздыхая между всхлипами. Рыдания сменяются бормотанием. Но вот опять вступает поставленный мужской голос, который доносится словно с другой планеты:

– Возрадуйтесь! То, что потеряно, найдено. Оно никогда не терялось. Это вы были потеряны. Сын, который умер, – жив, но он никогда и не был мертв; тот, кто потерян, – найден, но он никогда и не терялся.

Я больше не могу выносить этот бред и резко открываю глаза. Никто не обращает ни на кого внимания. Напротив меня сидит в инвалидном кресле пожилая женщина, одетая в толстовку с Микки-Маусом.

Я выдергиваю руки и кидаюсь к двери, вспотевшие пальцы скользят по ручке, когда я открываю ее. Выскакиваю в коридор и бегу, бегу отсюда по сине-зеленому, как море, ковру, где пылесос уже стер мои следы.

Я снова приезжаю к себе в кабинет и набираю номер. Телефон звонит и звонит, но Алекс Меркадо не берет трубку, а значит, придется самостоятельно искать нужную информацию. Я забиваю страшные фразы в поисковик и жду, когда откроются свежие результаты: «Останки в бомбоубежище принадлежат девочке в возрасте около 13 лет, утверждают эксперты».

На главной фотографии изображен одноэтажный кирпичный дом в Ривер-Оукс, старом центральном районе, затененном массивными деревьями. Поскольку в наши дни кондоминиумы теснятся на слишком маленьких участках, старое здание решили снести, чтобы освободить место для очередной многоэтажки. И во время расчистки территории бульдозерами обнаружили трубопровод, ведущий к подземному бетонному бомбоубежищу, обустроенному на заднем дворе. На следующей фотографии как раз изображены искривленные трубы, тянущиеся к полуразрушенной бетонной оболочке. Но нет фотографий того, что нашли внутри. Я продолжаю искать: дом был изъят в 2008 году за просрочку уплаты налога на имущество. Бывшая его хозяйка, Надин Рейнольдс, проживает в доме престарелых. Проданный на аукционе иногороднему инвестору, который арендовал его в течение многих лет, дом несколько раз переходил из рук в руки, прежде чем в 2015 году его купил застройщик, решивший извлечь прибыль из участка.

Но меня не интересует дом. Я перехожу на сайт техасской полиции, где есть база данных пропавших без вести по всему штату. В списке более трехсот фамилий. Столько исчезнувших людей, столько неопознанных тел, каждое из которых может оказаться чьей-то потерянной дочерью, или мужем, или женой, или сыном. Словно гигантская головоломка с фрагментами, разбросанными по всему земному шару.