Текст книги "Другой путь. Часть 1"

Автор книги: Эльмар Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

в огород и помчался по глубокому снегу к следующему забору. Над его головой просвистели еще две пули. Он

пригнулся и побежал быстрее, с трудом вытаскивая ноги из глубоких сугробов.

По счастью для него, огород шел под уклон, и когда он перемахнул через второй забор, то очутился как

бы в лощине. Здесь его не могла достать пуля, пущенная издали. Вдоль забора пролегала по снегу узкая

тропинка, и он помчался по ней во весь дух. Но тропинка скоро свернула от забора в сторону, и он вынужден

был свернуть вместе с ней, чтобы опять не оказаться в глубоком снегу. Задумываться было некогда даже тогда,

когда он обнаружил, что тропинка ведет его на открытый холм. Пригибаясь как можно ниже, он взбежал на него

и в следующий миг уже снова мчался под откос.

В момент, когда он переваливал холм, ему вслед опять загремели выстрелы, и послышались отдаленные

крики. Но он уже был по другую сторону холма. Он мчался изо всех сил, придерживая одной рукой немецкий

автомат и сумку с обоймами. Перед ним открывался вид на чужие холмистые поля, перегороженные заборами, и

он таращил на них глаза в поисках спасения. Среди холмов показалась небольшая избушка, окруженная голыми

березами и рябинами. Но это была чужая избушка. Черт ее знал, какая западня могла оказаться в ней. Он бежал

по чужой земле, где каждый кустик, торчавший из сугроба, мог обернуться врагом.

Наконец тропинка вывела его на узкую санную дорогу, и он помчался по ней, уже с трудом переводя

дыхание. Оглядываться было некогда и незачем. Он знал, что за ним гонятся и что спасение его только в ногах.

Совсем близко от него, почти рядом с дорогой виднелся густой, темный лес. Будь у него лыжи, он добрался бы

до него в один миг.

Можно представить, какими теплыми словами он поминал Юсси в то время, когда перебирал из

последних сил ногами по санному следу! И одинокая избушка, окруженная голыми березами и рябинами, тоже

не обещала ему ничего хорошего, хотя он и поравнялся с ней наконец. Но куда было ему деваться? Оставаться

на дороге было еще опаснее. Э-э, будь что будет! Он ворвался во двор и захлопнул за собой калитку. И дальше с

ним произошло то, что могла рассказать потом одна только Майя Линтунен.

Прежде всего к нему под ноги с визгливым лаем кинулась белая лохматая собачонка. Он крикнул ей по-

русски:

– Цыц! Молчи, стервоза, а то как пну!

Собака отпрянула, но не умолкла. А он перехватил поудобнее автомат и бросился через двор к дому,

проворчав на бегу:

– Я вас тут всех к черту сейчас разнесу!

Собачонка, захлебываясь визгливым лаем, покатилась за ним по пятам. Он взбежал на крыльцо и

распахнул дверь в сени. Одновременно из комнаты в сени открылась другая дверь, и в просвете ее показалась

женщина. Она спросила испуганно:

– Кто тут?

Юхо не сразу ответил, тяжело переводя дух. Белокурые волосы женщины заколебались от его дыхания.

Наконец он спросил отрывисто:

– Ты одна?

– А кто ты?

Женщина слегка попятилась от него, и он понял, что она одна. Тем не менее она повторила строго:

– Говори, кто ты!

– Кто я? Я… – Он ничего не мог придумать и брякнул: – Я Юхо…

– Кто?

Женщина распахнула дверь комнаты настежь, чтобы осветить лицо Юхо, и впилась в него взглядом.

Вдали послышались голоса, и во дворе опять залаяла собака. Тогда он сказал ей быстро и требовательно:

– Спрячь меня! За мной погоня, а я без лыж…

Она не поняла его, говорящего на непривычном для нее диалекте, и он еще раз повторил ей шепотом:

– Спрячь меня, Майя, или здесь прольется кровь…

И он приготовил к действию немецкий автомат. Голоса послышались у самых ворот, и одновременно

скрипнула калитка. Он достал из кармана пистолет и быстро вложил в его рукоять магазин с патронами. При

виде этого она поняла наконец все и, подтолкнув его слегка к длинным поленьям, прислоненным к стене,

шепнула:

– Встань там!

Он шагнул за поленья, готовый стрелять в каждого, кто ступит в сени. А она выбежала на двор,

захлопнув за собой двери, и скоро до него долетел ее громкий, пронзительный крик:

– Вы опять лезете сюда, разбойники! Убирайтесь к черту! Не дам я больше ничего! Слышите?

Проваливайте отсюда! Только грабить умеете!

Голос финского переводчика пытался ей возразить, уверяя, что никто не собирается ее грабить. Но она

продолжала кричать:

– Убирайтесь, говорят вам! Не пущу! И не думайте сюда лезть! Не дам себя больше грабить! Только что

забегал один такой же! Спрашиваю: “Что надо?”. А он хватает мои лыжи и бежит к воротам. Не дам я больше

ничего! Уйдите, а то глаза всем выцарапаю! Житья не стало от разбойников!

Голос женщины перешел в плач. Пользуясь этим, переводчик попробовал выяснить, кто к ней забегал. Но

она вскричала:

– А мне какое дело! Такой же бандит, как и вы! Хватает лыжи, толкает меня так, что я лечу в снег, и

выскакивает за ворота. Не позволю я больше со мной так обращаться! Вы уйдете или нет, я вас спрашиваю?

Палло! Кусай их! Гони их прочь!

Собачонка с готовностью залилась визгливым лаем. Переводчик опять задал вопрос, и она ответила:

– А я почем знаю! Меня не касается, куда он убежал! Вот по этой дороге прямо, а потом туда свернул.

Догоняйте его как хотите и верните мне лыжи!

Переводчик проворчал: “Вот чертова баба!” и добавил что-то по-немецки. После этого голоса стали

удаляться. Снова скрипнула калитка, а собачонка залилась таким звонким лаем, что покрыла на время все

другие звуки. Женщина присоединила к ней свой голос:

– Чтобы были мне к вечеру лыжи! Так и знайте, иначе мимо дома не пропущу!

Юхо улыбался в сенях, слушая, как она разделывала его преследователей. Но улыбка мигом исчезла с его

лица, когда она вошла в сени. Она вошла и закричала на него тем же тоном, каким кричала на дворе:

– А почему дверь в комнату не закрыл? Улицу решил согреть? Или ты мне дрова привез? Ну, что встал?

Входи!

Он шагнул в комнату и встал у порога, беспокойно поглядывая в окно. А она продолжала кричать:

– Кэрту! Лиза! А вы что смотрите? Или вам очень жарко? Почему дверь не закрыли?

Две маленькие белоголовые девочки выглянули из соседней комнаты, испуганно тараща голубые

глазенки на огромного гостя. Старшая из них сказала тихо, кивая на Юхо:

– Там дяденька чужой с ружьем стоял.

– Дяденька чужой… Идите на место.

Она закрыла за ними дверь в другую комнату и обернулась к Юхо. С минуту они молча смотрели друг на

друга. Им было, конечно, на что смотреть. И если перед женщиной стояло что-то видное, то и перед парнем

виднелось кое-что стоящее внимания. Глаза у женщины были такие же голубые, как у дочерей. И лицо было

молодое, круглое, без единой морщинки. Юхо смотрел на ее полные губы и ждал, что они еще произнесут. Она

кивнула ему на стул возле стола и сказала:

– Ну, садись. Дай сюда ружье.

И она протянула руку. Но он отрицательно качнул головой и отвел автомат назад.

– Дай.

– Не дам.

Она по-новому взглянула на него снизу вверх. Перед ней стоял богатырь, которому она едва доставала до

плеча. Его веснушчатое лицо, влажное от пота, пылало румянцем, и огненно-рыжие клочья волос выбивались

из-под шапки, как языки пламени.

Она еще раз указала ему на стул, но он продолжал стоять, осматривая комнату. Комната у Майи Линтунен

была, как всегда, в полной чистоте. Половицы вымыты добела и покрыты разноцветными дорожками. На стенах

были светлые цветастые обои. На двух маленьких оконцах – белоснежные занавески. Полочки на стене и даже

плита тоже были завешены белыми занавесками. Осмотрев гостя без особенного стеснения с головы до ног,

хозяйка сама присела к столу, на котором стояла швейная машинка с ворохом шитья. Присев, она повторила

тоном приказа:

– Ну, садись же!

Он сел и спросил, кивая на дверь:

– Они не вернутся?

– Нет.

Он снял шапку и попробовал пригладить ладонью то, что не поддавалось ни ладони, ни гребню. Она

спросила сердито:

– Ты долго будешь молчать? Откуда ты знаешь мое имя?

Он опять не сразу ответил. Ему приходилось все время держаться настороже и обдумывать каждое свое

слово. Ведь он был в чужой стране, с которой воевал. Но эта женщина выручила его из большой беды. Ее не

стоило обижать. Это он понимал, конечно, и поэтому спросил вполне мирно:

– У тебя лыжи есть?

Женщина ответила:

– Есть.

– Ты мне их дашь?

Но женщина снова нетерпеливо повторила:

– Откуда ты знаешь мое имя?

Он подумал немного и решил, должно быть, что сочинять здесь незачем. И он пояснил, качнув головой в

ту сторону, откуда прибежал:

– Старик мне сказал.

– Старый кожевник?

– Да.

– А ты сам откуда?

– А ты разве не видишь?

Он сказал это наугад, просто так, чтобы не оставить без ответа вопрос, но попал в точку. Она окинула его

еще раз пытливым взглядом и сказала не совсем уверенно:

– Да, я догадываюсь. Но от Эйно – Рейно про тебя еще не слыхала.

Тут он должен был спросить: “А кто такой Эйно – Рейно?” – но не спросил и только хлопнул себя с

беспечным видом шапкой по колену. Старый Мурто, пожалуй, поторопился дать свою оценку его разуму. Его

разум очень даже неплохо выполнял свое назначение, умея, когда нужно было, притаиться под бестолковой с

виду огненно-рыжей покрышкой. Помолчав, он повторил свой вопрос:

– Ты мне лыжи дашь?

Теперь можно догадаться, почему он так торопил ее с лыжами. Ему надо было попасть скорей к солдатам

Юсси, пока самого Юсси среди них не было. Что он мог сделать у солдат Юсси? Он мог, не дойдя до них,

пострелять в кустах из автомата, а потом подкатить к ним на лыжах с другой стороны, расстегнув

предварительно полушубок, чтобы напомнить им о своей офицерской принадлежности, и заорать: “За мной,

ребята! Их там не много в кустах! Берем их в клещи! Старший сержант! Твое отделение справа! Остальные

слева! Живо! Вперед!”.

Да, что-нибудь вроде этого мог он выкинуть у солдат Юсси в его отсутствие. И кто знает, может быть,

ему и удалось бы отвлечь от моста какую-то часть взвода Юсси. А этого, наверно, и ждали те, кто послал его на

такое рискованное дело. И, озабоченный только этим, он опять сказал женщине:

– Дай мне лыжи.

Она спросила:

– А ты разве сейчас хочешь туда?

– Да.

Опять он обошелся без лишнего вопроса, хотя не мог не заинтересоваться тем, что она подразумевала

под словом “туда”. Она сказала:

– Сиди. Нельзя сейчас туда.

– Почему?

– Потому что они тебя ищут не только по дороге.

– А где же еще?

– Да там же. В лесу. Ведь они давно догадываются, где люди Эйно – Рейно скрываются.

– Так, так…

Опять шапка Юхо ударилась о колено, и весь вид его выразил беззаботность. Женщина сказала:

– Ты, наверно, есть хочешь. А у меня, кроме молока и картошки…

– Нет, нет. Не надо. Не хочу.

– Так разденься пока. Раньше вечера тебе все равно не уйти. А вечером я дам тебе лыжи.

Юхо подумал немного и скинул полушубок, а заодно и офицерский китель. Ставя мешок в угол, он

вспомнил, что в нем находится, и спросил:

– А ты сама поесть не хочешь?

К его удивлению, она ничего не ответила. Тогда он внимательней взглянул на ее лицо, на всю ее фигуру с

головы до ног. Нет, она была достаточно полна для женщины своего возраста. И то, что так туго распирало

спереди ее белую кофточку, могло бы украсить любую другую женщину. Но щекам ее недоставало румянца. Это

он, конечно, сразу же отметил про себя и без колебания развязал мешок. Бледность женщины легко объяснялась

военным временем, заставляющим ее расставаться с маслом, которое она получала от двух коров. Этим же

можно было объяснить отсутствие настойчивости в ее голосе, когда она сказала:

– Ты не выдумывай. Тебе ведь в лес идти надо.

– Ничего. У нас там все есть.

С такой быстротой усвоила его голова то, что касалось леса. Он выложил на стол буханку хлеба,

побывавшую у порога старого Илмари, пригоршню сахару, кусок свиного сала и банку консервов. Она сказала:

– Это какой-то не наш хлеб. Неужели это чистая рожь?

– Чистая. Ты возьми, попробуй.

– Отрежь сам.

– Возьми, возьми. Это все твое.

– Все? Ты не выдумывай!

Она пыталась отвести его руку, но он подвинул к ней все выложенные продукты и повернулся к стене,

чтобы повесить на вешалку полушубок и офицерскую куртку. Оставшись в одном коричневом свитере, он

казался еще стройнее и выше, привлекая ее взгляд видом своих широких плеч. Что-то новое появилось в ее

светло-голубых глазах. Она сказала, вставая с места:

– Я сейчас обед устрою. Только забегу к старому кожевнику. Он сегодня тушу бычка собирался

разделывать. Мяса мне обещал. Ты посиди немного, я сейчас…

Она сняла со стены пальто и направилась к двери, но Юхо загородил ей дорогу:

– Не надо. Не ходи никуда.

Он слегка оттолкнул ее от двери и при этом нечаянно коснулся ее груди. Пальцы его уткнулись во что-то

мягкое, теплое, податливое, и он сразу же отдернул их. И в это время их взгляды встретились. Она повторила

тихо: “Н пойду” – и двинулась прямо на него. Он вынужден был взять ее за плечи, чтобы остановить. Плечи ее

тоже были теплые и мягкие. Напирая на него грудью, она сказала:

– У него и вино есть. Я принесу тебе бутылку, хочешь?

– Ничего не надо. Иди садись.

Но она продолжала стоять почти вплотную к нему, опустив глаза, и один из ее белокурых локонов

касался его богатырской груди, обтянутой коричневым свитером. Он взял из ее рук пальто и, повесив его на

прежнее место, повторил:

– Садись!

Она повернулась лицом к столу, но не села. Лицо ее выражало досаду. На столе по-прежнему

нетронутыми лежали хлеб, свинина и сахар. Она позвала:

– Кэрту! Лиза!

В комнату снова робко вошли обе белоголовые девочки. Женщина дала им по куску хлеба и сахару и

отослала обратно. Юхо спросил:

– А почему сама не ешь?

Женщина сказала:

– Я тебе кофе сварю.

– А сама будешь пить?

– Буду.

– Вари.

Он провел у нее весь короткий зимний день до вечера. Два раза ему пришлось хватать свои вещи и

прятаться в чулан. Однако все обошлось благополучно. Никто больше не заходил на двор к молодой вдове.

Только после второй тревоги она вернулась в дом со двора встревоженная и рассказала, что видела двух парней

из местного отряда “Суоелускунта”. Один из них сказал ей: “Достукался ваш Юсси Мурто”. Она спросила, что

случилось, и он ответил: “А то, что сняли его немцы с охраны моста и своих солдат поставили. Нет нам теперь

из-за него доверия”. Передав этот разговор своему тайному гостю, женщина сказала озабоченно:

– Не сходить ли мне к старому кожевнику?

Юхо спросил:

– Зачем?

– Узнать, что там стряслось у Юсси. Может быть, им помощь в чем-нибудь нужна.

Но Юхо отговорил ее идти к старому Мурто, и она с готовностью осталась дома. И опять он продолжал

сидеть в ее чистой, светлой комнате, перелистывая незнакомые журналы, присматриваясь к чужой, незнакомой

жизни и с нетерпением поглядывая в окно. Она сходила за дровами, попутно подбросив сена коровам, лошади и

овцам на скотном дворе. Вернувшись, опять осталась в одной белой блузке, чтобы удобнее было хлопотать у

горячей плиты. Но она ничего особенного ему не приготовила, только сварила кофе с молоком и поджарила два

куска какой-то крупной рыбы. Он спросил, кивая на рыбу:

– Откуда это у тебя?

Она пояснила.

– От Эйно – Рейно. Это в Такаярви такая рыба водится.

– В Такаярви?

– Да. Ведь у вас там с ними постоянная связь через болота. Я же знаю.

– А-а! Да, да.

Он взялся за вилку, но не перестал поглядывать в окно. Зная, куда направлены его мысли, она сказала:

– Морозно сегодня.

Он кивнул головой. Она продолжала:

– А к ночи мороз, похоже, усилится.

Он и с этим согласился. Пробуя перенести его согласие на кое-что другое, она сказала:

– Трудно в такой мороз идти по лесу одному, да еще ночью. Заблудиться можно и замерзнуть. Не

разумнее ли переждать погоду, сидя в тепле? Правда?

На это с его стороны не последовало знака согласия. Тогда она сказала:

– Почему не ешь?

– Я ем.

– А рыбу не тронул.

– А я уже сыт. Спасибо.

– Выпей еще кофе.

– Не хочу.

– Почему?

– Чашка мала.

Он сказал это в шутку, но чашки у Майи действительно походили скорее на игрушечные, чем на

настоящие. И молочник с кофейником были им под стать. Юхо уже выпил четыре чашки и, конечно, выпил бы

еще двадцать четыре таких наперстка, но он сделал вид, что с трудом одолел четвертую, и отодвинул ее,

повернувшись лицом к окну.

Скоро за окнами наметились вечерние сумерки. Она опустила штору и зажгла свечу. В ее хозяйстве, как и

у Мурто, не было керосина, хотя лампа занимала свое место, подвешенная над столом к потолку. Решив

дождаться полной темноты, он снова взялся за журналы. Она рано накормила детей и рано уложила их спать в

задней комнате. А потом подошла к нему и стала смотреть через его плечо на журнальные картинки. При этом

она пояснила:

– Они от Айли Мурто мне остались. От дочери старого кожевника.

Он кивнул головой и спросил про одну из журнальных красавиц:

– А это что за краля?

Она всмотрелась, опершись рукой о его плечо, и ответила:

– Это Бэтт Дэвис, знаменитая американская киноактриса.

– Она немного на тебя похожа.

Женщина усмехнулась:

– Далеко мне до нее.

Он продолжал перелистывать журналы, чувствуя со руку на своем плече. Она спросила:

– А у тебя далеко такая?

Нет у меня такой.

– А какая? Черноглазая?

– Никакая. Я же не спрашиваю, каков твой Эйно – Рейно.

– Эйно – Рейно? Да ты что? Или шутишь?

– А почему бы мне и не пошутить?

– А зачем это нужно?

– Чтобы сделать вид, что я ничего не знаю.

– Да, так оно и получается. Надо ничего не знать, чтобы считать Эйно – Рейно за одно лицо да еще

навязывать его мне, когда у них давным-давно свои жены взяты из Такаярви. Разве не из-за них они и в лес-то

ушли, после того как убили трех эсэсовцев? И уж кому, как не тебе, знать главных атаманов своей дезертирской

шайки. Плохая эта шутка.

Он виновато улыбнулся и еще усерднее зашелестел журналами. Но он знал, что делал, отпуская такие

шутки, и после того, надо полагать, уяснил себе окончательно все, что касалось Эйно – Рейно. А уяснив, что

было нужно, он поднялся с места и сказал:

– Мне пора.

Она сняла руку с его плеча, но в ее голубых глазах, обращенных к нему, затаилось что-то тоскливое. И,

глядя на него снизу вверх, она сказала тихо:

– Юхо!

– Что?

– Не торопись.

– Нельзя.

– Останься еще, Юхо. Куда тебе спешить? А у меня ты можешь прожить хоть неделю. Никто тебя здесь

не найдет.

Он молча снял со стены и надел на себя полушубок.

– Юхо, останься хоть до утра.

– Нельзя, Майя.

Она взяла его за руку и повернула к себе лицом.

– Я тебе что-нибудь плохое сделала?

– Нет, нет, что ты! Ты же меня от смерти спасла.

– Так зачем же ты бежишь от меня? Или я такая уж дурная?

Он еще раз внимательно, оглянул ее. И тут он заметил, что на ней вместо простой полотняной блузки и

старой юбки было надето новое, нарядное платье. Он, конечно, не мог не догадаться, что это она для него

переоделась. Но мысль о тех, кто мерз в это время среди лесных снегов у Сювяйоки, болея сердцем за его

судьбу и ожидая от него благоприятных сигналов, мысль о тех была в нем сильнее интереса к ее новому платью

и к причине, заставившей это платье красиво обтянуть молодое женское тело. Ничем иным нельзя объяснить

его невнимания к таким заманчивым вещам. И, подчиняясь этой мысли, он осторожно отвел от себя теплую

руку женщины и спросил:

– У тебя лыжи где?

Женщина села за стол и тихо заплакала. Чужая женщина из чужой, враждебной ему земли плакала

оттого, что он собирался уйти от нее. Он сказал:

– Зачем же плакать? Ведь я чужой для тебя. Ты меня выручила, и за это тебе большое спасибо. А теперь

я должен уйти.

Женщина горько усмехнулась, глядя блестящими от слез глазами на пламя свечи, и сказала:

– Не выручила я тебя. Ты бы все равно убил их всех. Тебе не нужна была моя помощь. Я это поняла еще

в сенях. Ты ворвался как буря, как огонь. Ты сильный, как Юсси Мурто, но в тебе больше огня, и потому ты

вдвое сильнее. Останься!

Она снова потянулась к нему, но он спросил:

– Твой муж давно убит?

Она взглянула на него с укором:

– Зачем его вспоминать сейчас? Он убит и пусть убит. Бог с ним. Он был маленький, злой и все копил,

копил… каждый гвоздь. А у тебя широкая душа. Разве можно вас рядом ставить!

Он застегнул полушубок и повесил на шею автомат, а запасные обоймы распихал по карманам, попросив

ее упрятать подальше сумку из-под них и офицерский китель. Мешок с продуктами он тоже оставил женщине,

взяв себе в карман только кусок сала. Как видно, он старался избавиться от всего, что могло вызвать к нему

подозрение у финнов. К вещам такого рода он отнес даже сахар, превосходивший своими размерами куски

финского пиленого сахара. Но от немецкого пистолета не рискнул отказаться. А женщина тем временем

говорила:

– Подождал бы хоть Эйно – Рейно. Они тоже должны прийти на днях к своим женам. И сюда зайдут. И

к старому кожевнику, который для них как отец родной. Вместе и уйдете. Останься.

Но он сказал:

– Дай лыжи.

– Останься, Юхо!

– Нельзя.

– Ну, еще немного…

– Нет, нет. Но ты мне покажешь дорогу? Я с этой стороны туда еще не пробирался…

Она вздохнула:

– Пойдем.

Накинув пальто и вязаный платок, она вывела его на дорогу. Снег звенел под их ногами. Пока он

подгонял крепления лыж к своим сапогам, она подробно рассказала, как он должен двигаться с этой стороны по

лесу, чтобы не миновать хижины спятившего охотника. Он выпрямился и сказал, примеряясь к палкам:

– Спятившего охотника?

Она повторила:

– Ну, да. Вот у которого вы все укрываетесь там вместе с близнецами.

– С близнецами?

Женщина пробормотала грустно: “Охота тебе опять шутить” – и умолкла. А он сказал:

– Ну, прощай.

Она подошла к нему ближе. Он понял, чего хочет женщина, и на этот раз у него не хватило духу ей

отказать. Воткнув палки в снег, он сдавил ее в объятиях с такой силой, что у нее хрустнули суставы, и влепил в

ее холодные от мороза, мягкие губы крепкий поцелуй, исторгнувший из ее груди стон от боли и радости.

23

Эта ночь была такая же, как всякие другие зимние морозные ночи. И хвойный лес, утяжеленный обилием

снега, приумолк под яркоглазыми звездами с таким же угрюмым видом, как это полагалось делать любому

хвойному лесу в подобных условиях. Морозной ночью ему предписывалась тишина, и он свято соблюдал ее,

беря уроки безмолвия у далеких звезд, посылавших ему свое ледяное мерцание из темной глубины неба. Но

если звезды были недосягаемы для тех несуразностей, которыми сопровождалось обыкновенно появление

человека, то выросший на человеческой планете лес не был от них застрахован. Он стыл и молчал, следуя

законам зимы и ночи, а голос человека взял и врезался вдруг в его тишину, словно разрыв тяжелой бомбы, не

признавая никаких законов.

И тем не менее это был самый беспечный голос, явно пробующий развлечь в какой-то мере самого

владельца этого голоса в его ночном уединенном странствии. Видно было, что хранить подолгу молчание не

входило в его правила. Однако он терпел сколько мог. Километров на десять углубился он в лес, и на всем этом

пути от него не исходило никаких иных звуков, кроме легкого дыхания, скрипа колец на палках да шороха лыж

по пушистому снегу. И вдруг он повел себя так, словно задумал объявить о своем присутствии на весь лесной

мир.

Похоже было, что сам он считал песней то необъяснимое, что вылетало из его крепкого горла на страх

всему живому. Но, должно быть, совсем иначе расценили это те, кто скользнул к нему бесшумно из разных

уголков леса под прикрытием темных стволов. Вместо признания его песни за песню и воздания ей хвалы они

набросились на него одновременно с трех сторон, пытаясь опрокинуть в снег. Такое действие против поющего

могло быть совершено только с одним-единственным намерением: заставить его умолкнуть. И очень жаль, что

подтвердить это предположение нельзя никаким другим похожим случаем, ибо беззаботное распевание песен в

лесах вражеской страны во время войны с ней вряд ли было частым явлением в истории народов. Но одно

можно сказать с уверенностью: если темной морозной ночью в глубине вражеской земли на поющего

наваливаются враги, он прежде всего умолкает. По этому поводу никто не станет спорить.

Но нет. Рыжий не умолк. Это уже ни на что не походило. Вместо того чтобы умолкнуть, он усилил свой

голос. Он словно бы обрадовался тому, что его схватили враги, и вместо криков о помощи расцветил свое пение

новыми веселыми нотами, как бы давая кому-то понять, что все у него идет прекрасно. Ударяя кулаками

направо и налево, он довел свой голос до самой оглушительной силы, на какую только был способен, и не сразу

поддался напору врагов. Первое время он отбрасывал от себя то одного из них, то другого, а то и сразу по двое.

Потом наступил момент, когда они повисли на нем все пятеро, а он все еще продолжал двигаться вперед и петь.

Но в конце концов он упал и тогда только прекратил свое пение.

У него отобрали автомат, за который уцепились в самом начале схватки, отобрали пистолет, нож и все

патроны. После этого его снова поставили на лыжи и повели дальше в том же направлении, в котором он и без

того стремился. Один из нападающих отошел в сторону и сказал, с трудом переводя дыхание:

– Прямо к Эйно – Рейно ведите! И смотрите в оба! Чуть что – стрелять!

Рыжий покосился на дула чужих автоматов и пригрозил, тяжело дыша:

– Погодите, черти! Это вам даром не пройдет.

Но его толкнули прикладом в спину и крикнули вслед:

– Иди, иди! Меньше разговаривай, шпионская морда!

Он оглянулся, пытаясь разглядеть в темноте того, кто его толкнул. Но трудно было их различить. Трое

ближайших к нему были одеты в одинаковые солдатские шинели, и только двое отошедших были в

полушубках. Тогда он еще раз пригрозил им всем:

– Погодите, гитлеровские дворняжки, черт бы вас взял! Я вам еще покажу!

– Меньше болтай!

Его опять подтолкнули прикладом в спину. Чтобы избавиться от повторения этих толчков, он минут

пятнадцать шел молча за направляющим конвоиром. Но когда впереди среди деревьев обозначились признаки

какого-то жилья, он снова возвысил голос и снова начал упираться. Так с шумом и криком его втолкнули в

маленькую лесную избушку и поставили перед двумя одинаковыми коренастыми людьми, одетыми в

одинаковые черные меховые куртки со следами сорванных погон на плечах. И далее его путь по финской земле

коснулся близнецов, оставив прочный след в их памяти да еще в памяти молодого Мурто.

Маленькая электрическая лампочка, питаемая от какой-то батареи, освещала их одинаковые темные лица,

на которых светлыми пятнами выделялись брови и коротко подстриженные усы. Оба они стояли у стола, держа

в руках детали пулемета. А на столе были разложены остальные детали и еще какое-то мелкое оружие. Самый

ствол пулемета с главным механизмом лежал на краю стола, и к нему они прикладывали то одну деталь, то

другую. Только на один короткий миг оторвались они от своего дела, чтобы бросить на рыжего одинаково дикие

быстрые взгляды, а потом снова застучали сталью о сталь.

Рыжий тем временем продолжал буйствовать. И, боясь, что он опять полезет в драку, его крепко держали

за обе руки. А он делал вид, что никак не может вырваться, и кричал на всю хижину:

– Дьяволы трусливые! Только на одиноких вам нападать! Больше вы ни на что не годитесь, дворняжки

Гитлера!

Близнецы у стола молча переглянулись между собой при этих его словах, продолжая собирать немецкий

тяжелый пулемет. А рыжий мотал вправо и влево державших его людей и орал:

– Продали родину! Продали себя, своих жен и детей и рады этому, олухи! Но погодите! Доберемся и до

вас! Попразднуйте вволю, пока здесь хозяйничают тупорылые нацисты, а потом мы вам покажем, как своих

продавать. Всем нож в глотку, холуям Гитлера! Думаете, испугался я вас? Нате, режьте, собаки! Я плюю в ваши

холуйские рожи, гитлеровская солдатня! Вы убьете меня, убьете десятки других таких же, но этим вы финский

народ на свою сторону не перетянете!

Близнецы опять переглянулись между собой, и один из них сказал вдруг резко:

– Отпустить его!

И другой добавил таким же тоном:

– Отпустить!

Пока солдаты выказывали недоумение, Юхо вывернулся из их рук и заорал:

– Ну, что рты разинули? Сказано – отпустить, значит надо отпустить! А то вот как двину сейчас!

И он грозно замахнулся на ближайших, заставив их попятиться. Близнецы продолжали собирать пулемет,

не оглядываясь больше на рыжего пленника. Им, как видно, предстояло собрать еще много разных

смертоносных вещей из того хлама, которым был завален стол. Один из них оторвался от работы только для

того, чтобы взять в руки трубку телефона, от которого провод уходил сквозь щель в оконной раме прямо на сук

ближайшей сосны. В трубку он спросил: “Больше никого?”. И, выслушав ответ, приказал: “Внимательней

смотреть!”.

Говорил он резко и отрывисто, и таким же тоном заговорил второй близнец, когда писк телефона заставил

его взять в руку ту же трубку:

– Ну, что еще? Да. Выяснили. Наш. Вы о наци не забывайте. Завтра выясним, с чего они так взбесились.

А Юхо не унимался:

– Я вам покажу, как меня прикладом в спину толкать! Кто меня прикладом толкал? Выходи сюда! Ну!

Выходи, не бойся! Я тебе ничего плохого не сделаю, только трахну об стенку, чтобы кишки к потолку прилипли.

Ну, выходи сюда, говорю, дьявол! Дай мне посмотреть на твою противную морду перед тем, как я из нее

клюквенный кисель сделаю!

Он орал все громче и громче, расталкивая столпившихся у дверей, но никто не отозвался на его

требование. Тогда он сел вдруг на лавку у стены, вложил свое лицо в ладони и заскулил тихо, как обиженный

пес, прерывая себя временами скрежетом зубов. Это было так неожиданно, что все притихли, затаив дыхание.

Ничто не действует на человека так сильно, как слезы большого и сильного мужчины. Если такой богатырь

плачет, то надо полагать, что у него действительно настоящее горе. И лучше его не трогать в это время.

Суровые, молчаливые люди, одетые в форму финских солдат, стояли у дверей, сочувственно поглядывая

на того большого человека, согнувшегося пополам от неизвестного им тяжелого горя. Только близнецы,

казалось, не слыхали ничего, продолжая протирать и соединять части пулемета. А Юхо бормотал, всхлипывая в

свои большие ладони:

– Сволочи! Всех бы перебил к черту! Навязались паразиты на нашу голову. За одного старого кожевника

полсотни убить мало…

И тут вдруг близнецы обратили к нему разом свои темные скуластые лица, на которых обветренные тугие

щеки уже не так круглились, как бывало. И, обернувшись, спросили разом:

– Что? Как ты сказал?

Но Юхо ответил, не поднимая головы:

– А подите вы к черту!

Близнецы шагнули к нему ближе, повторяя свой вопрос:

– Что ты сказал о старом кожевнике? Что ты о нем сказал?

– Не ваше дело, что я о нем сказал. – Юхо ниже наклонил голову и пробормотал глухо: – Нет больше

на свете старого кожевника.

– Как нет? Как так нет?

Светлоусые близнецы остановились перед ним:

– Ты говоришь о старике Мурто? Об Илмари Мурто?

– Нет, о вашей бабушке. Живут в лесу, как кроты, и не хотят знать, что творится в их собственных