Текст книги "Чужой ребенок (СИ)"

Автор книги: Элли Чэндлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 22

– Екатерина Андреевна, к вам человек.

– Записан?

– Нет. – Секретарь помялась в дверях. – Он говорит, вы поймёте. Костров... нет, Костин. Константин.

Я подняла голову от монитора.

– Проводите.

Он вошёл, и кабинет стал маленьким.

Метр девяносто с лишним, плечи в проём, спортивная куртка поверх футболки. Летом он выглядел ещё крупнее. В руках он держал пластиковую папку и не знал, куда её деть.

– Здравствуйте, – сказал Костя.

– Садитесь.

Он сел на стул для посетителей, и стул под ним скрипнул.

Мы посмотрели друг на друга.

Я видела этого человека три раза: на камере в моём бывшем кабинете, на записи, разрушившей мне восемь лет дружбы, и у задней стены бального зала двадцатого февраля.

Он видел меня один раз – со сцены.

– Я вам, наверное, последний человек, – сказал он.

– Наверное.

– Ага. – Он положил папку на колени. – Тогда я быстро.

Он говорил семнадцать минут.

Ребёнок родился двенадцатого апреля. Мальчик, три двести. Тест он сделал в мае, через клинику, официально: отцовство подтвердилось, вероятность девяносто девять и девять.

– Я его признал, – сказал Костя. – По документам всё сделал, я в свидетельстве отец.

– Дальше.

– Дальше плохо.

Он открыл папку и стал выкладывать бумаги мне на стол.

Заявление участковому, февраль. Два вызова скорой, май. Копия обращения в опеку от соседки, июнь. Выписка из медкарты ребёнка: недобор веса, пропущенные приёмы, отказ от патронажа.

– Я плачу, – сказал он. – Я ей сорок тысяч в месяц кладу, я квартиру ей снял на Профсоюзной. Я езжу через день. Она то пускает, то не пускает. Один раз я приехал, а она с ним на площадке в двенадцать ночи сидит, в халате, и говорит, что дома камеры.

– Какие камеры?

– Никакие. – Он смотрел в пол. – Она считает, за ней следят. Она мне сказала: это Катя всё, Катя не остановится.

Я молчала.

– Я в мае думал, что это после родов, – продолжал Костя. – Мать моя говорит: у всех бывает, пройдёт. Не проходит. Она с ним из дома выходит раз в неделю. Она ему имя до сих пор не выучила, она его зовёт «маленький».

– Как вы его назвали?

– Артём.

Я записала.

Он поднял голову.

– Мне надо его забрать, – сказал Костя. – Совсем. Я один воспитаю, у меня мать поможет, она рядом живёт. Я не хочу её топить, я просто хочу ребёнка. Она с ним рано или поздно что-нибудь сделает.

– Вы понимаете, о чём просите?

– Понимаю. Мне сказали, вы лучшая.

– Кто сказал?

– Юрист. Я к нему ходил на консультацию. – Костя усмехнулся невесело. – Он мою историю послушал и говорит: у вас против неё Соловьёва работает, идите к ней, у неё и материалы, и мотив.

Вот это было честно.

Я его выслушала и молчала минуты две.

Он ждал, положив ладони на колени, и не торопил.

Внутри у меня в это время шла работа.

Я разбирала себя по пунктам, как чужое дело.

Пункт первый: ребёнку три месяца, у него недобор веса и пропущенные приёмы, и это факт из медкарты, а не чьи-то слова.

Пункт второй: передо мной сидит мужчина, признавший его официально, платящий и приезжающий через день. Он привёз мне папку, собранную за три месяца, и в этой папке всё разложено по датам. Он умеет только это, и он это сделал.

Пункт третий, самый неприятный.

Я хотела ей отомстить.

Я сидела в своём кабинете на третьем этаже, партнёр в холдинге, с двенадцатью процентами и сделкой на четыре миллиарда, – и во мне поднялось то же самое, что стояло на кухне на Автозаводской в январе. У меня в руках оказалось последнее, чего её можно лишить.

Я это в себе увидела очень ясно и очень честно.

И вот тут я сделала то, чем горжусь до сих пор.

Я взяла эти два мотива и положила их на разные чаши.

– Константин, – сказала я. – Я возьмусь. Но условия ставлю я.

– Ставьте.

– Первое. Я не буду делать из вашей бывшей сумасшедшую. Мы идём через медицину и через опеку, а не через грязь. Никаких историй про постель и мужчин, никакой февральской записи в деле.

Он поднял брови.

– Почему? Это же...

– Потому что суду нужен ребёнок, а не наша с ней война. – Я подвинула к себе его папку. – Если я принесу туда февраль, судья увидит мстительную бабу, и вы проиграете.

– Понял.

– Второе. Вы обеспечиваете ей жильё и содержание до решения и после. Даже если заберёте сына целиком.

Он замолчал.

– Она мне... – начал он.

– Она мать вашего ребёнка. – Я смотрела на него. – Через шестнадцать лет он спросит, где его мама и что делал в это время отец. Я вам сейчас экономлю этот разговор.

Костя думал секунд десять.

– Хорошо, – сказал он.

– Третье. Я работаю бесплатно.

– Мне не надо благотворительности.

– Это не благотворительность. – Я закрыла папку. – Мне нельзя брать с вас деньги. Иначе получится, что я на этом заработала, а я в этой истории уже заплатила восемьсот сорок тысяч.

Он посмотрел на меня.

– Я про них знаю, – сказал он тихо. – Я тогда, в кабинете... я не знал, чьи это деньги. Она сказала – от подруги, я подумал, взяла в долг.

– Она взяла в долг.

– Я верну.

– Вернёте, – согласилась я. – В суде.

Он ушёл в седьмом часу.

Я сидела над его папкой и смотрела на выписку из медкарты.

Артём. Двенадцатое апреля, три двести.

Я оплатила его появление на свет. Я никогда его не видела и, скорее всего, не увижу. И вот теперь я буду вести дело. По его итогам мальчик станет жить с отцом на Профсоюзной, а мать – приезжать по расписанию.

Так тоже бывает.

Я позвонила Стасу и рассказала всё, от секретаря до последнего условия.

Он выслушал и спросил одно:

– Вы этим себя не разрушите?

– Я об этом думала два часа.

– И?

– Я беру дело, потому что у мальчика недобор веса, – сказала я. – Если бы у неё всё было в порядке, я бы его выставила за дверь. Я себя проверила.

– Хорошо. – Помолчал. – Только имейте в виду. Она будет говорить в суде, что вы её преследуете. И половина зала ей поверит, потому что вы там действительно есть.

– Знаю.

– Тогда работайте.

Я собрала бумаги, надела пиджак и спустилась на парковку.

Он стоял у моей машины.

Минус второй этаж, три часа как темно на улице, охрана за поворотом у лифтов.

Сергей прислонился к переднему крылу и ждал меня.

Я увидела его метров за двадцать и сбавила шаг.

Он изменился сильно. Джинсы, ветровка, три дня щетины. Он похудел лицом и раздался в поясе одновременно, и стоял он в позе человека, привыкшего ждать.

– Привет, – сказал он.

– Отойди от машины.

– Кать, я на пять минут.

– Ты в чёрном списке. Это означает, что разговаривать со мной ты не будешь.

– Я тебя месяц ловлю. – Он оттолкнулся от крыла. – Я на Пресню приезжал, там консьержка новая, не пускает. Я сюда пришёл, меня на входе развернули.

– Правильно развернули.

Он сделал два шага.

– Меня Кириллов уволил, – сказал он. – В феврале, на следующий день. Я полгода без работы, меня никуда не берут, у меня фамилия – как чёрная метка. Я живу у матери.

– Мне жаль.

– Тебе не жаль. – Он усмехнулся. – Кать, я ведь знаю, что это ты сделала.

– Это ты сделал.

Он подошёл ещё.

Я почувствовала перегар, застарелый, вчерашний.

– Мы четыре года прожили, – сказал он. – Четыре года, Кать. Ты меня знаешь лучше всех. Ты одна меня знаешь.

– Отойди.

– Я всё исправлю. Я работу найду, я...

Он схватил меня за плечи.

Он потянул меня на себя и наклонился к моему лицу, и я успела увидеть его глаза совсем близко – мутные, влажные.

Дальше сработало тело.

Семь недель по четыре тренировки, зал на минус втором этаже, канат под потолком. Я коротко ударила его коленом снизу.

Он отпустил меня мгновенно и сел на корточки, обхватив себя.

Я отступила на два шага и достала телефон.

– Сергей.

Он поднял голову. Лицо у него было белое.

– На этой парковке двенадцать камер, – сказала я. – Всё пишется, звук тоже. Ты только что схватил меня за плечи и удерживал.

– Кать...

– Слушай внимательно. – Голос у меня был ровный, я его слышала со стороны. – Завтра утром я отвожу запись в отдел и пишу заявление о преследовании. Я месяц собираю: приезды на Пресню, попытки пройти в холдинг, сегодняшнее. Мне на это понадобится один день, я в этом хорошо разбираюсь.

Он молчал.

– Или ты встаёшь и уходишь, – сказала я. – И больше никогда меня не ищешь. Ни здесь, ни на Пресне, ни где-то ещё.

Он поднялся, держась за капот чужой машины.

– Ты стала как они, – выговорил он.

– Я стала собой, – сказала я. – Иди отсюда.

Он пошёл к выходу, сгорбившись, придерживая живот, и ни разу не обернулся.

Я села в машину, положила руки на руль и заметила, что они не дрожат.

Совсем.

Я просидела так минут пять, глядя в бетонную стену.

В ноябре этот же человек по телефону разобрал меня до фундамента за сорок одну минуту. Сегодня он схватил меня руками, и я его уронила и объяснила ему процедуру.

Разница между этими двумя женщинами уместилась в девять месяцев.

Я завела машину и поехала к Стасу.

Заявление я написала утром. Запись с камер приложила.

Глава 23

– Соловьёва Екатерина Андреевна. Истец.

– Личность установлена. Садитесь.

Гагаринский районный суд, зал номер четыре, десять утра. Октябрь.

Два дела в один день. Утром моё, после обеда – Костино. Я просила развести их по разным датам, мне отказали: судья одна, участники те же.

Вика сидела за столом ответчика.

Я увидела её впервые с февраля.

Она похудела. Не постройнела – высохла, и от этого лицо стало старше на десять лет. Волосы собраны резинкой, свитер с катышками на рукавах, руки на коленях. Рядом с ней сидел молодой человек лет двадцати восьми с одной тонкой папкой – юрист по назначению, ей выделили от конторы за минимальные деньги.

Она смотрела на стол перед собой.

– Слушается гражданское дело по иску Соловьёвой к Ланских, – сказала судья. – О взыскании суммы займа и компенсации за распространение порочащих сведений. Истец, поясняйте.

Я встала.

Говорила я двадцать две минуты.

Без бумажки. Я знала это дело наизусть – я собирала его девять месяцев, ночами, сначала в подвале, потом в кабинете на третьем этаже.

– Шестнадцатого сентября прошлого года я перечислила ответчице восемьсот сорок тысяч рублей. Целевое назначение – оплата протокола экстракорпорального оплодотворения. В деле имеются платёжное поручение, договор с клиникой и расписка, написанная ответчицей собственноручно в моём присутствии.

Судья листала.

– Средства использованы по назначению, – продолжала я. – Процедура проведена, беременность наступила. При получении денег ответчица заявила, что состоит в отношениях с гражданином, готовым стать отцом ребёнка, и что речь идёт о её семье.

– Это соответствовало действительности?

– Частично. – Я держала руки на кафедре. – На момент получения средств у ответчицы имелись отношения с двумя мужчинами. Ни один из них не был мне назван. Одним из них был мой жених.

В зале зашуршали.

– Продолжайте.

– Через два месяца после получения денег ответчица заявила моему жениху, что беременна от него. Через три месяца в присутствии сорока сотрудников холдинга она публично обвинила меня в том, что я предлагала ей деньги за прерывание беременности. В обоснование были предъявлены изображения переписки.

Я подала следующий том.

– Заключение экспертизы номер сто двенадцать. Изображения изготовлены путём монтажа. Указан программный след, установлены несоответствия в интерфейсе и во временных метках.

Судья читала минуты три.

– Ответчица, вы признаёте требования?

Вика подняла голову.

– Нет, – сказала она.

Голос у неё был сиплый.

– Основания?

Юрист по назначению зашуршал папкой и начал что-то про пропуск срока. Судья выслушала и отклонила.

Вика встала сама. Юрист попытался её придержать за рукав, она отдёрнула руку.

– Можно я скажу? – спросила она.

– Говорите.

Она вышла из-за стола и остановилась посреди зала.

– Она разрушила мою жизнь, – сказала Вика.

Она произнесла это тихо, и потом сорвалась.

– Она разрушила мне всё! Я потеряла ребёнка, у меня его сейчас отбирают, вот в этом самом здании, после обеда! У меня нет работы, у меня нет дома, я живу на деньги мужчины, ненавидящего меня! Я в тридцать четыре года хожу в свитере из перехода!

– Ответчица, по существу.

– Это и есть по существу! – Она развернулась ко мне. – Ты приехала на вечеринку в красном платье и включила запись. Ты собирала её месяцами. Ты сидела и слушала, как я разговариваю, – ты понимаешь, что ты за человек?

Зал молчал. Судья не перебивала.

– Я взяла у тебя деньги, – сказала Вика. – Да. Я спала с твоим мужиком. Да. Но я тебе жизнь не ломала. Я просто хотела нормально жить, первый раз в жизни. А ты пришла и всё сожгла, потому что тебе стало обидно.

Она замолчала и стояла посреди зала, тяжело дыша.

Я поднялась.

Внутри у меня было очень тихо. Я готовила ответ на эту речь девять месяцев и в итоге сказала другое, короче.

– Вика, – сказала я. – Ты сломала её сама. Когда легла в мою постель.

– Я...

– Дальше я только показала людям твой голос. – Я смотрела на неё через зал. – Всё, что прозвучало двадцатого февраля, сказала ты. Своими словами, по своей воле, никто тебя за язык не тянул. Я даже интонацию тебе не подобрала.

Вика открыла рот.

– И вот ещё что, – сказала я. – Ты сейчас перечислила, чего у тебя нет: работы, дома, денег. В ноябре у меня не было ровно того же самого. Разница между нами в одном: ты пришла и забрала, а я села и заработала.

Она смотрела на меня и молчала.

– У меня всё, ваша честь, – сказала я и села.

Решение по моему иску огласили в двенадцать сорок.

Взыскать восемьсот сорок тысяч основного долга. Проценты за пользование – сто двенадцать тысяч. Компенсация морального вреда по эпизоду с ложным обвинением – четыреста тысяч. Судебные расходы.

Итого – миллион триста пятьдесят две тысячи.

Вика этих денег не имела и иметь не будет. Я знала это, подавая иск, и подавала всё равно.

Мне нужна была строчка в решении. Мне нужна была бумага, где написано чёрным по белому: обвинение было ложным, доказательства подделаны, деньги получены обманом.

Я девять месяцев жила без этой бумаги. Люди верили мне на слово, на красное платье, на запись. Мне требовалось решение суда.

Я его получила.

Копию я потом заказала в трёх экземплярах. Один лежит у меня в сейфе до сих пор.

Второе заседание началось в два.

Тот же зал, другой состав участников. За столом истца сидел Костя, огромный, в костюме, купленном явно вчера. Рядом – я, его представитель. С другой стороны – Вика и тот же мальчик-юрист.

В зале присутствовали представитель органа опеки и прокурор.

Дело шло два с половиной часа.

Я вела его ровно так, как обещала в июле.

Никакого февраля. Ни одного слова про постель, про моего жениха, про запись с камер. Только медицинские документы и акты.

Патронажная сестра, вызванная свидетелем, рассказала про четыре несостоявшихся визита. Педиатр из детской поликлиники на Профсоюзной – про недобор веса в три и в пять месяцев и про пропущенную вакцинацию. Соседка по площадке – про ночь в июне, когда ребёнок кричал за стеной три часа, а на звонки никто не открывал.

Представитель опеки зачитала акт обследования: продукты отсутствуют, детская кроватка используется для хранения вещей, ребёнок спит с матерью на диване.

Вика слушала всё это, глядя в одну точку.

Один раз она сказала:

– Он у меня спит спокойно. Он вообще спокойный.

Судья кивнула и попросила продолжать.

Прокурор поддержал требования частично: он просил ограничить в правах, дав матери шесть месяцев на исправление.

Я тоже просила ограничение.

Я специально поставила это в письменные пояснения, и Костя со мной спорил дважды, и я его убедила.

Суд решил иначе.

Перед оглашением был перерыв, двадцать минут. Мы стояли с Костей в коридоре у окна.

– Зачем вы просили ограничение? – спросил он. – Вы же могли добить.

– Могла.

– Так почему?

– Потому что через год он начнёт говорить, – сказала я. – И однажды спросит про мать. Мне нужно, чтобы вам было что ответить, кроме «её лишили».

Костя помолчал.

– Вы её жалеете?

– Нет, – сказала я. – Я думаю о нём.

– Лишить Ланских Викторию Александровну родительских прав в отношении Костина Артёма Константиновича, – читала судья. – Передать ребёнка на воспитание отцу, Костину Константину Игоревичу. Взыскать с ответчицы алименты в размере одной четвёртой всех видов дохода.

Вика сидела.

Она не закричала, не заплакала, не встала. Она сидела на стуле, положив руки на колени, и смотрела в стол, и лицо у неё было спокойное, и вот это спокойствие оказалось хуже всего.

Костя рядом со мной опустил голову и выдохнул.

– Решение может быть обжаловано в течение месяца, – сказала судья. – Заседание окончено.

Все встали.

Вика поднялась последней. Она собрала свою сумку, накинула на плечо и пошла по проходу к дверям, мимо нашего стола.

У стола она остановилась.

Мы посмотрели друг на друга – впервые за весь день прямо, в упор, с полутора метров.

Я думала, она скажет что-нибудь про меня.

– Кость, – сказала она, глядя мимо меня. – Он ночник любит. Синий такой, на розетке. Без него не засыпает.

Костя поднял голову.

– Я знаю, – сказал он.

– Ну и хорошо.

Она пошла дальше и вышла в коридор.

Я стояла и держалась за спинку стула.

Про ночник.

У женщины полчаса назад забрали сына. Из всего, что можно было сказать напоследок, она выбрала синий ночник на розетке.

Я поняла тогда одну вещь, и она меня не отпускала потом ещё долго.

Вика не была чудовищем. Чудовище – это удобно, чудовище объясняет всё сразу. Она была обыкновенной женщиной с плохим характером и жадностью, и эта женщина за восемь лет ни разу не подумала, что за поступки бывает расплата.

От этого мне стало хуже, а не легче.

Во дворе суда меня ждали.

Мать Кости, женщина лет шестидесяти в кофте, стояла у машины с коляской. Она увидела нас на крыльце и подняла руку.

Костя пошёл к ним быстро, почти побежал. Он наклонился над коляской, что-то там поправил и остался стоять согнувшись.

Я спустилась и подошла ближе.

– Спасибо вам, – сказала мать Кости. – Он мне про вас рассказывал.

– Не за что.

– Вы посмотрите на него хоть, – сказала она.

Я посмотрела.

В коляске лежал шестимесячный мальчик в синем комбинезоне. Тёмные волосы, круглые щёки, свободная соска на клипсе у плеча. Он не спал. Он смотрел вверх, на голые октябрьские ветки, и молотил кулаком по воздуху.

Я стояла и смотрела на него.

Восемьсот сорок тысяч. Договор с клиникой, счёт, реквизиты, поручение банку. Женщина в переговорной, плачущая мне в рукав пиджака.

Артём почувствовал тень и перевёл глаза на меня.

Мы посмотрели друг на друга секунды три.

Потом он потерял интерес и снова уставился на ветки.

– Красивый, – сказала я.

Я попрощалась и пошла к своей машине.

Уже за рулём, на выезде со двора, я поймала себя на том, что плачу, и вытерла лицо ладонью, и поехала на работу.

У меня в четыре была встреча с банком.

Глава 24

– У тебя вода закипела.

– Слышу.

– Ты третий раз слышишь.

Стас снял кастрюлю с плиты, не поднимая головы от бумаг.

Была суббота, ноябрь, второй час дня. Я сидела у него на кухне в его же футболке, с ногами на табурете, и правила соглашение акционеров. Он стоял у плиты и одновременно читал отчёт по фонду.

Мы жили так с сентября.

Формально у меня была квартира на Пресне. Я вернула её через соглашение, сделала там ремонт – снесла ту самую плитку, между прочим, сама, первым же делом, – и ночевала в ней раз в неделю.

Остальное время я была здесь.

Мы не обсуждали, как это называется. Он однажды освободил мне половину гардеробной, я однажды привезла свою кофеварку, и на этом переговоры закончились.

– Кать.

– М?

– В понедельник ты едешь к Гордееву.

Я подняла голову.

– Одна?

– Одна.

Гордеев – это Промышленная группа «Восток», литейное производство в Туле и четыре площадки в области.

Мы заходили в актив полгода. Сделка стояла тяжёлая: у продавца висел долг перед банком, часть имущества в залоге, и он торговался за каждую строчку с упорством человека, продающего дело отца.

Цена по последнему протоколу – три миллиарда восемьсот.

– Что везти? – спросила я.

– Полную доверенность. – Стас поставил тарелку передо мной. – Подписывать будешь ты.

Я отложила ручку.

– Стас, там четыре миллиарда.

– Три восемьсот.

– Ты отдаёшь мне сделку целиком, без своей подписи?

– Отдаю.

– А инструкции?

– Инструкций не будет. – Он сел напротив. – Иди по своему усмотрению. Всё, что решишь, я подпишу задним числом.

Я смотрела на него.

Внутри у меня шевельнулось. Тонко, неприятно, и я тогда не поняла что.

– Есть коридор по цене?

– Нет.

– Границы по гарантиям?

– Нет.

– Хорошо, – сказала я.

Он кивнул и вернулся к отчёту.

Мы больше про это не говорили до самого понедельника, и всё воскресенье я ловила себя на том, что перебираю в голове его лицо.

В Тулу я поехала в понедельник, в шесть утра.

Переговоры шли в их заводоуправлении: длинный стол, портрет основателя на стене, чай в стаканах с подстаканниками. С их стороны сидели четверо: сам Гордеев, его финансовый директор, юрист и молчаливый мужчина без представления.

Мы работали с девяти до половины второго.

Гордеев давил там, где давил всегда, – на гарантии по экологии и на порядок расчётов. Я знала эти два места наизусть, я вела этот актив с апреля, я помнила даты по всем восемнадцати годам.

К обеду мы согласовали цену – три миллиарда семьсот сорок.

Потом объявили перерыв, и Гордеев позвал меня к себе в кабинет. Один на один.

Кабинет был старый, с деревянными панелями и с сейфом времён Госплана.

Он налил мне чаю и сел не за стол, а в кресло напротив.

– Екатерина Андреевна, вы толковая, – сказал он. – Я за четыре часа это понял.

– Спасибо.

– Я вам скажу прямо, я старый и мне некогда. – Он поставил стакан. – В соглашении есть пункт девять точка четыре. Отложенный платёж, восемьсот миллионов, через восемнадцать месяцев после закрытия, под условие подтверждения производственных показателей.

– Есть такой пункт.

– Мне этот пункт поперёк горла. – Гордеев смотрел на меня спокойно. – Я эти показатели выдержу, я в них уверен. Но за восемнадцать месяцев с моим заводом что угодно может случиться, а деньги мне нужны сейчас, у меня банк.

– Мы это обсуждали. Ковалёв на снятие не пойдёт.

– Ковалёва тут нет. – Он помолчал. – Тут вы. С полной доверенностью.

Я держала стакан двумя руками.

– Уберите условие, – сказал Гордеев. – Просто уберите. Платёж остаётся, но безусловный. Для вашего Ковалёва разница в риске, а не в деньгах, он даже не заметит.

– Заметит.

– Ну заметит. – Гордеев чуть повёл плечом. – И что? Сделка закрыта, актив у него, цена та же.

– А мне что?

Он посмотрел мне в глаза.

– Мне сказали, вы недавно в партнёрстве, – сказал он. – Двенадцать процентов, стало быть, у вас на бумаге деньги, а в кармане зарплата. Я вам за этот пункт готов дать сорок миллионов. Не через кассу, разумеется. Хотите – в Москве наличными, хотите – на контракт вашего знакомого консультанта.

В кабинете стало очень тихо.

Я поставила стакан на стол.

И вот здесь у меня в голове щёлкнуло.

Сорок миллионов. Я в прошлом ноябре получала восемьдесят тысяч в месяц, спала в хостеле и ела гречку. Мне предлагали за один день сумму на всё сразу: квартира матери в Волгограде, собственная практика, независимость от кого бы то ни было.

Я подумала об этом ровно две секунды. Честно говорю: две секунды я думала.

За эти две секунды у меня в голове прошло всё. Восемьдесят тысяч. Подвал без окон. Гречка с сосиской и блузка на батарее. Мать в Волгограде с пенсией и телевизором, звонящая мне по воскресеньям и спрашивающая, тепло ли я одеваюсь.

Потом посмотрела на этот стакан с подстаканником и увидела совсем другое.

Я увидела женщину, полтора года готовившую вывод активов у собственного мужа. Она вела у него юридическую часть, и он ей доверял всё.

Я увидела другую женщину, писавшую мне расписку и дувшую на чернила.

Между этими двумя и мной сейчас была ровно одна разница – я ещё не сказала «да».

– Николай Петрович, – сказала я. – Пункт девять точка четыре останется.

– Подумайте до вечера.

– Я подумала.

Он усмехнулся и потёр колено.

– А если я сделку разверну?

– Разворачивайте, – сказала я. – У вас платёж банку четырнадцатого декабря. Других покупателей на актив с вашим залогом нет, я проверяла в июле. Вы вернётесь через месяц и подпишете то же самое, только цена будет три шестьсот, потому что вы к тому моменту просрочите.

Гордеев смотрел на меня секунды три.

Потом захохотал, хлопнув себя по колену.

– Ох, злая, – сказал он. – Пойдёмте подписывать.

Подписали в шесть вечера.

Три миллиарда семьсот сорок, отложенный платёж под условием, гарантии по экологии в нашей редакции. Я вышла из заводоуправления в темноту, села в машину и позвонила Стасу.

– Готово. Семьсот сорок, девять точка четыре на месте.

Пауза в трубке.

– Он предлагал? – спросил Стас.

Я замолчала.

Сидела с телефоном у уха на парковке в Туле и молчала секунд пять.

– Сколько? – спросил он.

– Сорок.

– Ясно.

– Стас.

– Да.

– Ты знал.

– Знал, – сказал он. – Возвращайтесь, поговорим дома.

Он отключился.

Я ехала двести километров и всю дорогу собирала себя.

Дома он ждал на кухне. На столе стояла бутылка и два бокала, и он к ним не притронулся.

Я вошла, поставила сумку и осталась стоять в дверях.

– Ты меня проверял, – сказала я.

– Проверял.

– Ты отдал мне сделку на четыре миллиарда, снял все инструкции и отправил одну к человеку с репутацией. Ты знал, что он покупает переговорщиков.

– Он покупает всех, – сказал Стас. – Он их четверых уже так купил, у меня был этот разговор с ним в двадцать первом.

– И ты меня к нему послал.

– Послал.

Я стояла и чувствовала, как во мне поднимается.

– Стас, я год назад ночевала в хостеле, потому что мне соврали два человека, – сказала я. – Я девять месяцев по ночам собирала доказательства. Я к тебе полгода привыкала – к тому, что тут не надо каждое слово проверять на второе дно.

Он слушал.

– А ты всё это время держал экзамен.

– Да.

– Я тебе кто? – Голос у меня всё-таки поднялся. – Я тебе актив? Ты меня на риск проверял или на верность?

– На верность, – сказал он.

– Спасибо за честность.

Я села на табурет напротив, потому что ноги устали.

Он налил себе воды и держал стакан в руках.

– Хочешь, объясню? – спросил он.

– Хочу.

– Одиннадцать лет, – сказал он. – Я одиннадцать лет спал с женщиной, ведущей мою юридическую часть. Я подписывал у неё всё не глядя. Мне и в голову не приходило проверять – это же семья.

Он поставил стакан.

– В шестнадцатом году я приехал в офис и обнаружил, что подписи мои, а компаний нет. Ты это знаешь.

– Знаю.

– С тех пор я не отдал ни одному человеку доверенность без потолка. Ни одному, Кать, за девять лет. – Он посмотрел на меня. – В понедельник я отдал тебе полную. И я весь день сидел в кабинете и ничего не мог делать.

Я молчала.

– Гордеев позвонил мне в половине третьего, – сказал Стас. – Сам. Похвалил тебя и сказал: «Твоя не берёт».

– И что ты почувствовал?

Он ответил не сразу.

– Я вышел из кабинета в коридор и стоял там минут пять, – сказал он. – Мне сорок два года, и я в этом коридоре понял, что могу ещё раз.

Я смотрела на его руки на столе.

Злость у меня внутри никуда не делась. Она лежала там же и была законной. Меня в очередной раз завели в комнату, не показав план комнаты, – со мной так поступали Сергей и Вика, каждый по-своему, и я поклялась себе, что этого больше не будет.

И одновременно я его понимала до последней запятой. Я сама девять месяцев проверяла каждого встречного на второе дно.

Мы были два одинаково покалеченных человека, и один из нас только что провёл другого через тест.

– Стас, – сказала я. – Один раз.

– Что?

– Ты меня проверил один раз, и я тебя понимаю, и я на тебя не в обиде.

Я положила ладонь на стол.

– Второго раза не будет. Если ты когда-нибудь ещё раз проверишь меня втёмную, я уйду в тот же день. Со своими двенадцатью процентами и со всем остальным.

Он смотрел на меня очень внимательно.

– Договорились, – сказал он.

– Это не переговоры. Это условие.

– Я понял, что не переговоры. – Он подвинул ко мне бокал. – Поэтому и говорю: договорились.

Мы посидели молча.

Потом он сказал:

– Ты выторговала у него сорок миллионов. В смысле, ты их ему оставила и сделку не сдала. Знаешь, что это значит?

– Что?

– Что я тебе должен, – сказал Стас. – Я это тоже посчитал.